Аарон Леви-Крыжановский: «Война стала отправной точкой для новой жизни»

Аарон Леви-Крыжановский родился в девяностые в маленьком городе на Урале. Он интерсекс-человек. Пол таких людей по причине особенности строения не определить с рождения. Аарон посвятил свою жизнь интерсекс-активизму, и уехал из России, так как сам  факт его существования, делал его человеком «вне закона». На ютуб-канале и в телеграм-канале «Слезы миллениала» он рассказывает свою историю и занимается просветительской деятельностью.

Аарон долгое время работал на телевидении, занимался независимой журналистикой и кино-режиссурой.  Война, по его словам, стала отправной точкой его новой жизни. В эмиграции он снял короткометражный антивоенный фильм. Его пока нет в открытом доступе, потому что он участвует в фестивалях.

О войне и пропаганде, о давлении, которому подвергаются интерсекс-люди в России, о важности видеть в каждом человеке человека, о сложности борьбы с  раком в эмиграции рассказал Аарон в новом выпуске «Очевидцев».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Аарон Левий Крыженовский. Когда у меня спрашивают, кто я, это очень сложно, но я попытаюсь объяснить. Я человек, я интерсекс-активист. Я режиссёр, сценарист, звукорежиссёр, монтажёр. Я не знаю, много всего, проживаю в Сербии. Я снимаю фильмы на темы, которые меня волнуют, это независимые фильмы. Они никем не финансируются, кроме меня. В этих фильмах в том числе я разбираю вопросы, которые мне интересны. Это вопросы, помимо вопросов идентичности, самореализации и нахождения себя в мире, в том числе и какие-то глобальные вопросы.

Например, предыдущий фильм я снимал про войну, хотя на самом деле он не про войну — спойлер, но то, что сейчас очень важно в этом мире. По поводу интерсекс-активизма: я им занимаюсь уже где-то 6 лет и, может, даже больше, около семи. И да, я являюсь открытым интерсекс-человеком, интерсекс-активистом.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Я считаю, что будет правильно ответить, что была жизнь вообще до войны и после войны. И это две разные жизни абсолютно, несмотря на то, что вообще в моей жизни было много разных интересных событий, но и это событие, наверное, сломало всё.

Если говорить менее пространно и абстрактно, то и с физической, и с физиологической точки зрения, да, и с точки зрения здоровья, и с точки зрения безопасности, естественно, с точки зрения всего любого привычного устройства жизни, которая была до этого, она изменила всё в худшую сторону.

Конечно же, до войны вы работали на федеральном телевидении, потом перешли в независимые медиа. Как человек проходит путь от сериала «Слепая» на «России 1» до независимой журналистики?

— Давай начну с базы, с основы, да, чтобы понимать. Я по образованию… на самом деле, у меня нет образования, но неважно. Я работал в киносфере, я работал больше 10 лет и в России, естественно. А работать в кино, в ТВ-сфере — это значит всё равно иметь какие-то проекты, в том числе на государственном телевидении. Кстати, оно не всегда было таким, какое оно есть сейчас, но тем не менее, когда тебе 20 и ты переживаешь этот опыт, а он для тебя новый, ну, то есть вся эта атмосфера, всё, что происходит, кино, сериалы, съёмки, это кажется крутым, и ты не обращаешь внимания на очень многие вещи.

Но спустя 10 лет ты начинаешь понимать, что вот что-то тут не так. А что именно тут не так? Это отношение вообще к людям, которые работают в этой сфере, как к дерьму, как к рабам. В общем-то, как и многие специальности в России, ты просто расходный материал. Тебя используют, тебе не доплачивают деньги, тебя могут задержать на этой смене. То есть смена может начинаться, условно говоря, в 6:00 утра, а заканчивается в 4:00 утра. И никого не волнует, собственно говоря, что тебе нужно поехать домой, что тебе нужно банально отдохнуть, тебе нужно поесть. Всё равно никаких доплат, ничего.

И как практически всё, что устроено в нашей прекрасной стране и регулируется государством особенно, есть определённая иерархия. То есть есть ограниченное количество людей, которые владеют всем этим и которым дозволено буквально всё. А все остальные — с ними никто не считается. Я это понял довольно быстро, но за неимением каких-то, не знаю, альтернатив, конечно, я очень много принимал участие в независимых проектах на протяжении там всей своей жизни, но полностью туда не переходил.

И в какой-то момент в двадцать первом году или в двадцать втором, ну, в конце двадцать первого года, я написа́л большой пост в Инстаграме и объяснил свою позицию, почему я ухожу из телевидения и из кинематографа российского. Почему я не хочу там работать. Не потому, что я это не люблю. Я обожаю кино, я обожаю искусство. Но к кино и к искусству то, что там происходит, не имеет никакого отношения абсолютно. Ну, были разные реакции на это. Тем не менее, работать мне нужно было. И, к счастью, так получилось, что я мог работать на независимые СМИ, получая при этом зарплату. Ну, не зарплату, но оплату. Да, по сравнению с тем, что было раньше, конечно, она была меньше, но всё-таки ты занимаешься тем, что тебе гораздо больше нравится.

Вопрос был про путь, как человек проходит путь. Ну, наверное, как и любые вот эти стадии. Сначала отрицание, да, потом гнев и всё такое. Вот это было примерно то же самое. Ну то есть как бы ты осознаёшь это практически сразу же и, наверное, щупаешь свои границы. То есть насколько далеко ты готов зайти, и в какой-то момент понимаешь, что сюда я уже нет, я уже так не хочу.

В чём секрет успеха российской пропаганды? Почему люди ей верят?

— Я не считаю, что есть успех российской пропаганды. Для чего мы разговариваем? Да чтобы понимать, что всё-таки не все, не 100% и даже не 90, и не 80% подвержены пропаганде. На самом деле гораздо меньшее количество людей, если действительно начать с ними разговаривать. И если действительно разговаривать с настоящими людьми, а не просто смотреть вот эту голую статистику, которую нам придумывают, она неправдива.

Всё равно, конечно, есть люди, которые слушают, смотрят телевизор, всю эту риторику, которая оттуда идёт, и они повторяют. Но здесь проблема не в том, что это успех российской пропаганды. Так работает, в принципе, психология людей. И так всегда работало. И любое тоталитарное государство построено на этой модели. И у нас есть куча исторических примеров и современных примеров, в том числе как люди живут.

Как люди живут, например, в Северной Корее? Всегда было мне интересно. Ну неужели вы не можете встать? Да ну такой глупый детский вопрос. Неужели вы не можете встать и сказать: «Идите на хуй, нам не нравится»? Но куча людей уже родились в этой парадигме, прожили жизнь, умерли и родили ещё детей и ещё детей, для которых это стало нормой жизни. Они не знают, как жить по-другому.

Я думаю, здесь ситуация плюс-минус одинаковая. Ну, я не считаю, что у нас была суперсвободная страна в какое-то время, да, наверное, в конце девяностых, в начале двухтысячных можно ещё как-то это назвать. Но в целом паттерн-то повторяется из года в год, из поколения в поколение. То есть у нас есть какой-то авторитарный царь, да, и мы ему подчиняемся. Не знаю, почему так. Может, это генетическая память. Я не исследователь, не учёный. Я не в курсе, как это работает, но абсолютно точно это, блин, работает, к сожалению огромному.

В принципе, человеческая психика и большинство людей устроены так, и это нормально. Психика пытается упростить, потому что и так очень много процессов происходит в теле, в организме, в голове, что нужно, ну, как-то давайте сосредоточимся на важных вещах, а всё остальное как-то вот так положим, чтобы всем было удобно. И поэтому очень много людей, которые говорят: «Да я вне политики, мне всё равно, моя хата с краю», они так говорят, потому что они чисто физически не могут, наверное, вынести всё, что происходит, и глупо обвинять на 100% их в этом. Ну, то есть понятно, что у всех разный порог, разные границы, разная сила воли и разные обстоятельства в том числе.

Ну, потому что я знаю много людей, которые не уехали из России. Почему? Потому что у них есть старые больные родственники. Потому что у них есть обязательства, потому что у них нет возможности, просто её физически не существует. Можно, конечно, бить пяткой себя в грудь и говорить, что вот если бы вы хотели, вы бы уехали, вы все дураки, но это совсем не так. Почему люди во время революции, в 1917 году, ну, я имею в виду те, кто был против этой революции, почему они не уехали? Большая часть уехала, а кто-то не уехал. Но они принципиально сделали этот выбор, потому что они хотели бороться до конца, у них не получилось.

Ну, ситуация повторяется, я думаю, всё то же самое. То есть есть люди, которые принципиально не хотели уезжать. И я был среди этих людей, но моё мнение изменилось. Чисто Оруэлл, да, «1984». Ну, потому что люди не сопротивляются, потому что у них нет сил физических сопротивляться. Им выдают вот такую порцию еды в день. Ну и всё. И что тут делать? Тут уже ничего не сделаешь.

Один из методов управления людьми — за счёт того, что ты банально, ну, я имею в виду государство, банально придавливает людей и заставляет их это делать и заставляет их делать вещи, которые при нормальном содержании, при нормальных условиях они бы, скорее всего, никогда и не сделали и даже не задумывались о том, что могут это сделать. Ну, например, сколько этих интервью я сам разговаривал с женщиной, которая отправила мужа на войну. Она живёт в деревне, у них там ничего не работает, у них не проведён ни газ, ни вода, ничего. Просто из серии, что а что делать? И эта женщина, да, которую этот муж избивает, условно говоря, дома и просто занимается вот этим бытовым насилием, и она его отправляет туда. И это уже как-то… и это настолько бесчеловечно смотрится со стороны. Ну то есть это какой-то абсурд. Это не абсурд, это животный страх, то, что люди могут так поступить, и их вынуждает вот эта нужда, которая существует. Естественно, она не просто так была сделана, не просто так людьми манипулируют через банальные базовые потребности.

Мы говорили о людях, которые придавлены обстоятельствами, но ведь и те, у кого обеспеченная жизнь, не уезжают.

— В принципе, эмиграция — это не в туалет сходить, это очень тяжело. Тебе нужно заново построить всю свою жизнь в другой стране, на другом языке, с другими людьми. И все квесты, которые проходят граждане, для тебя по сложности увеличиваются в 10 раз. Это как минимум. И тебе нужно постоянно ещё параллельно доказывать, что ты не верблюд и так далее. А жизнь-то идёт, а у людей есть и семьи, и дети, и всё на свете. И получается, что, конечно, ты до последнего хочешь верить, что всё образумится и всё будет нормально, но так не работает.

В итоге получили то, что получили. И вот про то, что ты говоришь, что да, у нас тут семья, да у нас тут друзья, ничего такого не произойдёт… Второй фильм, который я сейчас снимаю, он же как раз про то, как люди жили… Второй фильм я снимаю на фоне распада Югославии. И для меня тоже важно это показать и переосмыслить самому. И чтобы люди это переосмыслили, как люди жили много лет по одной системе и верили в неё и сломали свои жизни ради этой системы. Потому что человеку, естественно, и психике нужно держаться за какую-то стабильность. И они выбирают внешнюю стабильность, и они держатся за неё.

А война и вот такие события исторически всегда показывают, что этой стабильности нет. Это фейк, она не существует. Сегодня ты сидишь дома, кушаешь кашку с чёрной икрой, и вообще всё супер. И твои дети накормлены, напоены, у тебя две машины, всё отлично. А завтра в твоём городе война, завтра твоё здание, в котором ты живёшь, разрушено полностью. И это современные реалии, учитывая, что с исторической точки зрения я точно не могу сказать, но вот насколько я читал, насколько я смотрел информации об этом, вообще в истории человечества не было ни дня без войны. Я думаю, что я, как и многие люди, мы стали об этом задумываться вот как раз-таки после начала войны. Поэтому и логично, что есть жизнь, которая была до этого, и жизнь, которая после.

В начале войны вы делали антивоенный подкаст с Настей Подорожной и много работали с военным контентом. Через месяц у вас случился микроинсульт. Связываете ли вы это с работой с военным контентом?

— В независимых СМИ-то я стал работать вот буквально за пару месяцев. Полностью я туда перешёл до начала войны. Ну, никто особо как бы не ожидал такого масштаба, естественно. И когда война началась, я продолжил там работать, естественно. И, конечно, главной темой работы стала война. Всё было про войну, только про войну.

И то, что я монтировал ролики эти бесконечно, и новости, и подкаст, который мы делали, который должен был выходить каждый день… А в этом подкасте просто иногда бывает перечисление, сколько человек убито, сколько человек ранено. Какие-то причём даже иногда подробные описания того, как это происходило, что происходило, видео, на которых всё это видно. Я просто молчу про то, что там, допустим, у меня есть и родственники в Украине, и мой лучший друг жил в Украине и сейчас продолжает жить.

И я помню, как он мне позвонил с утра, когда всё началось, и мы просто несколько часов разговаривали по телефону. Это было… ну, это как будто вообще какой-то сюр, ну, типа, что это не в реальности происходит. Я не понимаю, как. То есть все жили условно нормальную жизнь, ну там, со звёздочкой, да, и тут всё, её не стало. И она больше никогда не будет такой, как раньше. Никогда.

Плюс вот эта работа, да, когда ты постоянно в этом варишься, то есть ты не можешь никак отвлечься от этого. Естественно, всё, твоя голова, всё в этом. Ну, и плюс переработки, да? То есть получается, что ты и днём работаешь, и ночью работаешь. Ну и там, естественно, то, что я ходил на протесты так называемые — типа мы ходили гулять, да, — и это всё повлияло в том числе и на здоровье, что логично.

Я не хочу жаловаться, ну, типа, что какой я бедный, несчастный. Но да, у меня был микроинсульт через месяц после такой работы. У меня просто тело не слушалось меня, мне кажется. Это было настолько… ну, типа, это прямо по всем фронтам, и это очень сильно физически тоже ударило, естественно. И я не один такой. Очень много людей, которых я знаю, вот после начала войны у них начались проблемы со здоровьем. Понятно, почему.

Вы участвовали в антивоенных протестах. Расскажите, какими они были для вас.

— В начале, когда вообще только война началась, люди стали выходить и… ну, быстро, конечно, начали гайки закручивать. Мне кажется, уже за первый месяц было запрещено всё. Вот всё, что можно было запретить, всё запретили. Но вот первые дни мы просто регулярно ходили туда. И я не помню, в какой-то момент это начало называться прогулками. Точно не знаю. Ну, типа, и мы все друг другу говорили, что мы уходим погулять. Вот пока это было можно, но это тоже со звёздочкой можно.

То есть задержания были? Были. Полицейский произвол был? Был. Ну то есть как бы, в общем-то, просто становилось жёстче и жёстче. Вот когда я мог себе позволить пойти, я ходил, когда я не работал. А всё оставшееся время работал, и я понимал, что от меня работающего, ну, наверное, в какой-то степени сейчас будет пользы больше, чем от меня в автозаке.

Я прекрасно помню свою позицию, и у меня были и сторис на эту тему, я выкладывал и со всеми спорил, что я не хочу никуда уезжать, что я хочу продолжать бороться, потому что для меня это важно. Я сейчас понимаю, что эта позиция слишком радикальная, но она не сработала, потому что никто не ожидал, что будет настолько пиздец. Извините.

Вы ждали гуманитарную визу в Германию, находясь в России. Что происходило в период ожидания?

— На тот момент мы с моей ближайшей семьёй, одним человеком и тремя кошками, между прочим, стали размышлять о том, надо ли нам куда-то. Естественно, как я уже сказал, сначала я бил себя пяткой в грудь и говорил, что я никуда не поеду. Ну, очень умно, в кавычках. И у нас были знакомые, которые получили гуманитарную визу в Германию, и они одни из первых уехали по этой визе. И они каждый день нам писали, что типа приезжайте к нам, подавайтесь на визу, у вас типа суперкейс, потому что всё-таки ты интерсекс-активист, ты работаешь в независимом СМИ. Ну, как бы это логично.

На тот момент уже было много статей про меня и вот этих кейсов, которые прямо описаны. То есть даже не надо их описывать. Просто зайди, на ссылку тыкни. Как-то с горем пополам сели мы заполнять эти кейсы, и какое-то время мы ждали ответа просто, что нам ответят. И он долго не приходил, потому что чисто физически мы не знали, куда нам нужно… как нам нужно уехать, куда мы уедем, не депортируют ли нас обратно там или ещё что-то случится с этим.

И это какая-то жизнь на стыке. То есть ты, получается, и работаешь в запрещённой организации, и параллельно пытаешься всё-таки как-то выживать в этой стране, где всё это происходит, и ждёшь, что что-то изменится, но это от тебя вообще не зависит. И закончилось всё в итоге тем, что нам эту визу не дали, потому что сказали, что да, у вас там всё нормально как бы.

Сколько вы ждали визу и как складывалась ваша жизнь в это время?

— Больше года, если прямо сначала, ну, то есть с февраля. И в какой-то момент, ты знаешь, меня начали спрашивать все: «А почему вы не подали сюда? А почему вы не подали сюда? А почему?» Ну так на это нужны силы банально. И я уже устал в какой-то момент отвечать людям. Причём люди писали там из Германии, ещё откуда-то, вот все мои друзья, знакомые: «А что это вы, а что это вы туда?» Ну, это сложно. Это просто физически уже сложно: и принимать эти отказы, и ждать это. И вот то, и всё, и пятое, десятое. Это уже как какой-то сюр, учитывая, что ещё раз: ты не только этим занимаешься, тебе нужно ещё и выживать параллельно.

И вот мы жили… я думаю, до начала двадцать четвёртого года мы просто жили на, ну, не знаю, на мине, на гранате. Вдруг она подорвётся, а вдруг нет. Что очень круто. В какой-то момент я вот тогда всё ещё работал в независимом СМИ, и мне начали очень странные вопросы присылать из серии, что: «А где ты находишься? А напиши адрес для адвоката, на всякий случай то, на всякий случай сё». Но я сразу понял, что, ну, запахло говном, честно говоря, и мне не нравятся вопросы из серии: «А есть ли возможность у тебя переехать?» Ну, то есть меня никто не релоцировал, а просто сказали, что: «Ну, вы сами переедьте как-то, чтобы дальше работать». Я говорю: «У нас нет такой возможности. Вот сейчас мы вот на этом находимся вот так и так. Ладно, хорошо».

Потом эти вопросы с адресом. И буквально через неделю мне говорят: «Ну, извини, мы больше с тобой сотрудничать не можем, не хотим, потому что ты вот в России остался и вот вся фигня». И буквально через неделю приходит рассылка, сообщение, ну, вероятно, для всех, кто больше не работает в этой организации: «Ой, так получилось, что мы слили данные, потому что так нужно было, и всё». Это полный пипец. И теперь это приходит ночью. Я лежу в кровати, мне приходит вот это, и я такой думаю: «Пиздец, круто».

И с тех пор началось наше хождение по мукам, как мы переезжали с квартиры на квартиру, постоянно меняли адреса и просто жили в какой-то паничке постоянно. Причём это не Москва, это Подмосковье, это какие-то разные адреса, это деревня, там ещё что-то, чтобы просто постоянно как-то, я не знаю, заметать следы или ещё что-то. У нас даже была схема, типа что мы делаем, если к нам приходят, где у нас должны лежать жёсткие диски, где у нас должны лежать паспорта, где должны лежать загранпаспорта. Ну, типа, это реально жить как на гранате.

То есть ты вообще не понимаешь, будет это завтра, не будет это завтра. Вот это ощущение небезопасности. То есть что ты можешь сегодня выйти на улицу, и, может, ты последний раз вообще вышел на улицу. Ну, окей.

Почему вы уехали из России?

— Один факт нашего существования уже является тем, что мы вне закона. Моего точно. Это абсурд. Но это факт. Таких людей, как я, — а я напомню, да, что я интерсекс-человек, — их вообще не существует в России официально. Меня нет, меня не существует там. И что бы я ни сказал, даже если я просто произношу нормальную фразу: «Я интерсекс-человек», это против закона, это бред. Но я уж молчу про всё остальное. Про антивоенную позицию, по-моему, понятно. Жить в стране, которая объявила войну другой стране, платить там налоги на эту войну… нахуй, до свидания.

Почему выбрали Сербию?

— Наверное, это единственный показался вариант, который нам возможен и с финансовой точки зрения, — потому что финансовая точка зрения у нас стремилась к нулю в какой-то момент, — и с точки зрения удобства. И у нас там были знакомые, мы просто быстро проверили почву, ну, условно говоря, за неделю, за две, купили билеты, чемодан, вокзал — и сразу туда улетели. Вот как только появилась возможность, мы сразу туда улетели. И это было в марте двадцать четвёртого года. То есть прошло 2 года с начала войны.

В эмиграции вы сняли фильм No Sides. Это антивоенный короткометражный фильм о том, что мы должны оставаться людьми по отношению друг к другу. Почему для вас было важно сделать это высказывание?

— Тут много нюансов вообще по поводу этого фильма. Этот фильм был основан на сне моего лучшего друга, и я очень хотел его снять, но всё как-то не решался, потому что то времени нет, то денег нет, то ещё чего-то нет. Потом я заболел раком, и у меня онкология на последней стадии. И поэтому я подумал: «Ну, а когда, если не сейчас? Самое время».

Этот фильм — там написано в начале, что он посвящается бывшему народу Югославии. И это очень многих смущает. Все думают, что это война в Югославии. Это не война в Югославии. Этот фильм про мифическую войну. Просто про любую войну. Потому что когда мы говорим «война», мы не только говорим про войну России с Украиной, есть ещё куча других войн, которые у нас происходят каждый день.

И, между прочим, война в Израиле, что тоже меня касается… Наверное, после начала войны России с Украиной я сказал, что жизнь поделилась на две части, а после следующей войны я как будто вообще потерял связь с реальностью. Я к тому, что было такое ощущение, что это в России всё плохо, это здесь пиздец, а остальные страны, ну, как бы молодцы, они пытаются всё…

После войны с Израилем, когда люди начали вот эти звёзды рисовать в Германии в том числе, да, разбивать стёкла в домах евреев и на каких-то малых бизнесах, я понял, что всё повторилось, да ни что это не в России плохо, это везде пиздец. Ну, типа, люди, вы забыли, кто вы, нахуй, что вы люди.

И меня эта тема очень сильно волновала и триггерила, естественно. И ещё я попал в тот момент, когда в Сербии начались протесты, протесты против коррупции государства непосредственно. И люди выходили на эти протесты. И я посмотрел, как реально люди выходят на протесты. Ну, типа, там дети, взрослые, старики, люди с собаками — совсем просто все. И меня настолько это тогда сбило какой-то волной ощущения вот этой свободы, что это правильно, так и должно быть, если люди не согласны с этим.

Ну, как бы это всё соединилось в этом фильме. Получается, главная мысль, ну, которую ты правильно, в общем-то, сказала, — что человек человеку человек. В этом фильме всех переубивали, кроме двух главных персонажей, которые прошли огромный путь друг с другом, и они выжили просто благодаря тому, что они друг другу помогали, несмотря на то, что они могли убить друг друга сразу. Почему нет?

Ещё такой интересный момент. Я недавно переезжал из квартиры в квартиру здесь, в Сербии. И есть некоторые проблемы вообще с поиском жилья, потому что сейчас такая ситуация, что… ну, честно скажу, да, очень много я сталкивался с объявлениями, с людьми, которые говорили: «А вы из России? Нет, нет, нет, нет, нет». Так получилось, что мы сняли квартиру, заключили договор, а хозяин не съехал с этой квартиры и сказал: «Я вам деньги не верну». И то, и пятое, десятое, что, ну, типа, делайте что хотите.

И в итоге мы договорились, чтобы эти деньги вернули. Всё как бы более-менее нормально. Но столько этих вещей: кошки на передержке, вся вот эта ситуация, жара больше 30°. И как бы я ещё болею, и я иду с этими чемоданами по улице, понимаю, что я не знаю, куда я пойду, потому что у меня нет жилья. И я на секунду задумался: а типа есть смысл в том фильме, который я снял? И через секунду я понял. Потому что я параллельно в телефоне, и мне пишет мой лучший друг-украинец: «Друг, чем я могу тебе помочь?» Значит, смысл всё-таки есть.

И это касается не только какой-то национальности, это касается всех людей на свете. Ну, то есть наша задача, в принципе, воспринимать друг друга как отдельных личностей и как людей в первую очередь, да? Не как какие-то функции, не как какие-то коробки, не как какие-то рамки. И только благодаря этому мы можем вообще избежать ситуаций, в которых эти войны происходят. Но я понимаю, что это пиздец какой глобальный процесс. И то, что я там пшикнул десятиминутным фильмом, это всё чушь. Это вообще ну ерунда. Ну, это единственный вариант, как я могу это сказать.

Вы много лет занимаетесь интерсекс-активизмом и ещё в 2020 году пытались создать НКО для медицинской и психологической помощи интерсекс-детям. Почему медицинская помощь в какой-то момент оказалась важнее, чем просветительская или правозащитная деятельность?

— Давай начнём с того, кто такие интерсекс-люди. Интерсекс — это социальный термин, не медицинский, который включает в себя огромное количество интерсекс-вариаций, их больше 40. Интерсекс-вариации — это когда человек рождается и с медицинской точки зрения нельзя его определить в так называемую бинарную норму мужской половой системы или женской. Когда мы говорим «интерсекс», очень многие сразу: «А, ну это которая и мальчик, и девочка». Это не совсем так.

Если ты не входишь в бинарную норму, это значит, что у тебя может быть чего-то недостаточно или чего-то с избытком. Значит, моя вариация — овотестис официально называется. И в российской медицинской карточке это было как ОНФП, то есть овотестикулярное нарушение формирования пола. Когда я родился — а родился я в девяностых, в очень маленьком городе, в котором, ну, как бы интернета не было, ничего не было, ничего непонятно, — когда я родился, я должен был родиться мальчиком, но меня записали как девочку при рождении и воспитывали, соответственно, как девочку.

И в подростковом возрасте, вместо того чтобы начались менструации, выросла грудь, у меня пошло половое созревание по мужскому типу, потому что в брюшной полости у меня было яичко с одной стороны, а с другой стороны был как раз овотестис. Это ткань, которая не сформировалась ни в яичко, ни в яичник. Причём кариотип у меня XX, который считается на самом деле женским. Про гениталии говорить не буду. Идите на OnlyFans, блядь. Ну, короче, неважно. Ну, давайте так. Да, у меня есть член, вагина и простата.

Такая вариация, как у меня, — это 0,08%, в принципе, людей рождаются с этим. И все эти вариации разные. То есть это генетическая лотерея. Ты не обязательно, если у человека такой же, как у меня, диагноз — овотестис, у нас будет одинаковая судьба, одинаковое всё. Нет.

То есть если мы говорим про ЛГБТ-сообщество, да, и там, допустим, гомосексуальность, которая во многих странах карается законом до сих пор, и тут, в принципе, можно сказать, что это релевантный опыт. А в интерсекс-сообществе сложно найти релевантный опыт.

С чего вообще начался интерсекс-активизм? Как появился этот термин? Это было в девяностых. В то время, когда уже в Америке ЛГБТ-движение имело вес определённый, люди, имеющие интерсекс-вариации, объединились в некое сообщество. Их было очень мало, и они поняли, что они имеют соприкосновение с некоторыми проблемами. Это медицинского характера проблемы.

Какие проблемы? То, что, первое, медики вообще не понимают, что делать с этими людьми. И второе, и самое важное, — это операции на интерсекс-детях. То есть у нас рождается ребёнок, и мы не понимаем, какого он пола. И вместо того чтобы предоставить человеку — а он всё-таки человек, да, здравствуйте, он родился, несмотря на то, что он вот такой маленький, и он ещё не особо соображает, но хотелось бы, чтобы у него был выбор в дальнейшем, кем он хочет стать, кем он хочет быть, — а операции, которые проводятся на этих детях… Ну то есть рождается такой ребёнок, и врачи ничего лучше не придумали, чем: «А давайте сделаем из него девочку, а давайте сделаем из него мальчика». И, соответственно, эти операции подразумевают, что всё лишнее будет вырезано.

А я не считаю, что человек рождается с чем-то лишним вообще. Большая часть из этих операций — они вообще косметические. Операции, которые проводятся на младенцах непонятного якобы пола, между прочим, официально ООН приравняла к пыткам, потому что человек больше не имеет возможности распоряжаться своим телом. Какого хрена за него определили, что он из себя представляет, кем он должен быть? Потому что это тесно связано и с социальными вещами, и с сексуальностью, и с половым созреванием, со всем, и с фертильностью. Ну, то есть некоторые из этих операций лишают человека возможности иметь детей. Это принудительная кастрация.

И это проблема номер один вообще, потому что все остальные проблемы — конечно, есть социальные проблемы, есть юридические проблемы, дофига проблем на разных фронтах, психологические проблемы, естественно, — но они все более-менее решаемые, то есть их можно решить. А то, что у тебя отняли, это нельзя вернуть назад. Это так не работает. Это трагедия на всю оставшуюся жизнь.

Главная задача интерсекс-активизма — это борьба против насильственных медицинских вмешательств, особенно косметических, на детях с интерсекс-вариациями. Если это, конечно, не жизненно важная операция, ну, то есть если это не противоречит как-то здоровью и так далее и тому подобное. Всё остальное — это просто косметика, и это ужас.

Но для меня вообще было шоком, что есть ещё какие-то люди, как я. Ну и я об этом узнал довольно поздно, после 20 лет, совершенно случайно. Я узнал там и историю сообщества, что у нас, оказывается, есть сообщество, оно очень маленькое, что оно практически невидимое и так далее. Ну, понятно, что первое, что приходит на ум, — это вообще рассказать свою историю. Это вот какие-то интервью и так далее и тому подобное.

И потом я начал вникать в это больше и больше, и я понимал, что основной проблемой является вот это. У меня есть один из моих лучших друзей, он тоже является интерсекс-человеком. Он подвергался пыткам в детстве, условно говоря, потому что он родился с неполной чувствительностью к андрогенам. И один добрый дядя-доктор — его привезли из глубинки в Москву — сказал: «А давайте из него сделаем девочку, типа, и проверим, как это будет работать». Это что, лабораторная крыса? Ему сделали искусственно гениталии женские из кишки. Блин, я типа… чел себя всю жизнь чувствует мужчиной. Ну, потому что он родился мужчиной. У него кариотип XY. Это мрак. И человек находится в депрессии на протяжении всей жизни. Ему больше 40 лет, ему почти 50.

Это ужас. Это кошмар, потому что, возвращаясь к истории, девяностые года… Интерсекс-сообщество сформировалось в Америке, и они такие: «Как мы можем показать свою позицию?» Ничего лучше они не придумали, как зайти на платформу ЛГБТ, потому что они уже имеют вес в обществе. Они нас могут поддержать, у нас есть схожие проблемы. И так получилось ЛГБТИ. И туда… потому что все спрашивают: «А что там делают интерсекс-люди?» Что-то делают, значит.

И было очень такое масштабное движение против медиков, против клиник, в которых делали эти операции. И так исторически сложилось, что, в принципе, интерсекс-люди не доверяют медикам, не доверяют врачам, имеют очень большой триггер, связанный с этой темой, и больше выступают против.

А у нас, ну, как бы у России свой путь, как говорится, да. У нас и ЛГБТ запрещено, но проблема никуда не делась, потому что у нас такие дети тоже рождаются. И я понимаю, и я понимал, что если мы придём и скажем, типа, мы ЛГБТ, примите нас, это вообще никак не решит проблему. И большая часть организации intersex.ru была именно как раз-таки заточена на взаимодействие с медиками, на просвещение медиков, на совместные проекты с медиками, чтобы разрешать эту ситуацию — самую страшную, самую стрёмную и самую важную.

И у нас было много… ну, не много, но какое-то количество дружественных врачей. И я действительно хотел организовать НКО. Все двери передо мной закрывали, потому что: «Это пиздец, мы с пидорами не работаем, ничего не получится». И тут как бы тебе нужно объяснить, да, и была палка о двух концах. Либо ты говоришь: «Мы ЛГБТ», либо нет, и гнёшь линию, что это медицинского характера проблема.

И активизм очень сильно стремился — вот, по крайней мере, то, что мы делали, — в эту сторону. И очень многие интернациональные интерсекс-активисты говорили, что мы не правы, что так нельзя, что это, в общем, туда-сюда. Но я понимал, что здесь по-другому быть не может. Сейчас объясню попроще. Приезжают родители из какой-то глубинки, у них ребёнок с такой проблемой. Они приезжают к врачам, им дают брошюрку, там написано «ЛГБТ». Они такие: «О, мы не такие. Нет, нет, нет, нет, нет. Сделайте нам, чтобы всё нормально было». То есть это еще раз провоцирует то, что, скорее всего, родители согласятся или пойдут туда, где им сделают эту косметическую операцию, органоувечащую операцию, страшные операции. То есть это никак не помогает.

Каково это — быть интерсекс-человеком в России? Зная отношение к ЛГБТ-персонам, кажется, что быть интерсекс-человеком должно быть ещё более невыносимо.

— Все интерсекс-вариации разные, имеют различия, и опыт нерелевантен. Мой опыт таков, что, как я уже сказал, когда я родился, меня записали девочкой, и, ну, соответственно, я и воспитывался как девочка. В подростковом возрасте я понял, что мне нравятся девочки. Это было очень страшно для меня, потому что я жил в очень консервативном обществе в маленьком городе, в очень консервативной семье, в которой это считалось просто, я не знаю, преступлением.

Я для себя принял такое решение — ну, на тот момент мне было 11-12 лет, — что я признаю в себе это. Я признаю в себе это, а моя семья признаёт, что будет бить меня башкой обо все поверхности в квартире из-за этого. Ну окей, лучше так. Сначала все думали, что я сумасшедший, и я проходил через все круги ада конверсионной терапии. Просто когда мне сейчас говорят: «Ты идиот, какая-то лесбиянка»… Ну, типа, что? Пройди милю в моих ботинках. Меня привязывали к кровати, меня избивали, меня заставляли блевать, смотреть вот всякое женское порно там и всю вот эту ерунду. Меня унижали прилюдно. Меня отдали в монастырь, в женский монастырь, и пытались вылечить религией, изгонять из меня бесов и так далее, что кажется абсурдным.

Но здесь ещё один факт сыграл: всё-таки у меня половое созревание пошло по мужскому типу. И это, казалось бы, медицинская проблема, которая всё равно социально решалась, потому что семья не может объяснить обществу, да, что происходит. Им хочется соответствовать обществу, как мы говорили в самом начале. Кто эти люди, которые идут голосуют за Путина? Кто они? Вот они. Им неважно, как ты себя чувствуешь. Им неважно, кто ты. Им важно, что будет говорить княгиня Марья Алексевна про них. Вот это для них важно. Всё остальное их не волнует, и они делают выбор в эту пользу. И таких людей большинство.

И я жил в такой семье, я жил в таком обществе. Понятно, что сейчас проблем меньше, чем раньше. Но всё моё детство — это вот это. Всё моё детство — это конверсионка. Сплошная одна конверсионка до 18 лет.

В 18 лет я поменял документы на мужские. Не потому, что я мужик, не потому, что я хочу быть мужиком, не потому, что я Лимонадный Джо, и я сейчас надену шляпу и подскочу на кобыле. А потому что я не могу купить сигареты. У меня женский паспорт. Я выгляжу как мужчина. Я не выбирал это. Это моё яичко, которое вырабатывает тестостерон. Извините. И мне приходится доказывать, что это мой паспорт: в полиции, в больнице, на проходной, чтобы проехать, выехать из города. В киоске, в ларьке, где я покупаю сигареты. Везде.

Я сменил документы, потому что я не хочу тратить свою жизнь на вот эту ерунду. И тогда не хотел тратить. Мне было 18 лет. Я хотел себе её упростить. Я её упростил. Это всё равно не упростило очень много вещей. Ну, про социальные контакты говорить не буду, про партнёрство тоже. Скажу про самое базовое — про медицину. Я не могу пойти к врачу нормальному до сих пор, потому что никто не знает, что надо делать. Начинаются вопросы.

У меня сейчас третий рак. Первый рак у меня был в 17 лет. Это был рак груди. В 18 лет был рак яичка. Если что, мне всё удалили. Сейчас у меня рак простаты. И никто даже не понимает, что с этим надо делать. Плюс ещё это не обычная карцинома, да? Это нейроэндокринная карцинома. То есть там всё ещё навалено друг на друга, просто находятся не там, где надо, никто ничего не понимает. И я с этим живу каждый день. С тем, что я работаю просветителем для врачей, которые всё равно ничего не понимают.

Сейчас у вас рак простаты четвёртой стадии. Каково это — лечиться, находясь в эмиграции?

— Лечить рак в эмиграции, особенно на последней стадии, очень весело на самом деле оказалось. Безумно весело, учитывая, что кейс тоже сложный и непонятный, у тебя нет прав нормальных, ты не можешь лечиться бесплатно. Всё моё лечение мы оплачиваем из нашего кармана. Это огромные деньги, если что.

С чего всё началось: в конце двадцать четвёртого года мне поставили диагноз — это рак простаты на второй стадии — и сказали, что это быстро лечится, что всё нормально, что сейчас это вообще фигня. Это у каждого второго мужика. Да, у вас это, конечно… у вас простатовлагалище. Ну давайте опустим этот факт.

Ну, короче… и у меня была химиотерапия после этого. Я никому не сказал об этом. Я просто дальше работал и платил деньги за своё лечение, потому что я уже два раза проходил через рак. И я думаю: ну и третий я пройду. И к концу мая двадцать пятого года оказалось, что стадия стала четвёртой, потому что диагностировано было неправильно, потому что оказалось, что это нейроэндокринная аденокарцинома, что она не зависит от гормонов, что тут вообще как бы ЗГТ не ЗГТ — ничего никак не влияет, что опухоль агрессивная, что пошли метастазы.

И мне врач, значит, говорит в мае: типа, полтора года на химиотерапии, типа, полгода без химиотерапии, полтора года на химиотерапии… Ну какая это будет жизнь? Мне хотелось просто убить его и послать нахер. Но, во-первых, это очень жёстко. А во-вторых, я не знаю, кого обвинять в этом, что делать с этим, как бы где найти средства на это. То, во что моя жизнь превратилась сейчас, — это пиздец, честно говоря.

Да, кажется, что я одет, обут, и всё нормально, и выгляжу, в общем-то, вообще супер. Но я прошёл шесть курсов химиотерапии. Вот эти волосы мои, да, такие белые и кудрявые… У меня чёрные и прямые волосы, а эти волосы выросли после химиотерапии. Это забавный факт.

Постоянные боли по десятибалльной шкале восемь, которые приглушаются только опиоидными лекарствами, которые можно купить только по рецепту, только в определённом количестве, только в определённой аптеке. И для этого нужно ехать туда-сюда, пятое-десятое, и заплатить ещё кучу денег. Никто не здравоохраняет меня здесь. Да, и спасибо большое людям, которые пытаются мне помочь. Но тем не менее…

И даже это нельзя называть борьбой с раком сейчас. То есть сейчас у меня должны мне назначить всю эту лучевую терапию, но всё никак не назначат, потому что нужно сдать вот это, нужно сдать МРТ того, КТ того, сего ещё раз по второму кругу. Плюс ещё по-сербски местное: «А мы вам результаты через неделю, а приходите через неделю». И так заново, и заново, и заново. И уже, наверное, с марта мне должны делать лучевую. Её нет.

А типа ситуация лучше не становится. Да, она в целом стабилизировалась, но как бы… потому что опухоль была агрессивная, сейчас она растёт не с такой большой скоростью, но тем не менее. И с этим приходится жить.

И понимаешь, даже то, как опиоиды сами действуют на меня… Потому что я не наркоман. Я никогда не принимал наркотики. Я был резко против вообще этой темы. Я понимал, что это последняя инстанция, но в какой-то момент боль была такой, что было просто нереально встать.

И из-за опиоидных препаратов у меня началось головокружение, вот эти все вещи, что я там чешусь, и все такие: «О, наркоман, о, алкоголик». Я падаю на улице, я падаю с лестницы на улице. Я сломал два ребра не так давно, потому что у меня просто закружилась голова, я упал. Никто не подошёл, не помог мне. Почему? Потому что люди думают, что я просто наркоман.

Так живём. Лучше лечиться и стараться, и пытаться, потому что всё-таки я продолжаю лечиться с горем пополам, но для того, чтобы делать свои проекты, для того, чтобы снять ещё один фильм, для того, чтобы успеть сделать что-то, что я могу сделать для общества, не для себя, блядь, даже вообще для других людей, чтобы успеть как-то оставить… ну что-то, а не просто существовать. Для этого я это делаю. Но я понимаю, что и это гораздо более разумно, чем сидеть в СИЗО в России.

На вашем YouTube-канале вы рассказываете о своей жизни как интерсекс-человека и затрагиваете очень личные истории. С одной стороны, кажется, что российская аудитория всё ещё с опаской относится к тем, кто от них как-то отличается. С другой, у вас на видео по 500 000 просмотров. Как вы это воспринимаете?

— Ну, я YouTube-продюсер. У меня просто несколько лет было агентство по YouTube-продвижению. Я знаю, как сделать так, чтобы видео посмотрело как можно больше народу. Но здесь просто цель оправдывает средства. И там какие-то средства такие.

Я никого не обманываю, ничего. Я говорю правду. Так это и была цель. Мне важно было, чтобы как можно больше народу услышали об этом и послушали точку зрения со стороны людей, которые через это проживают, чтобы они понимали, что такое есть тоже, что если вы закрыли глаза и сказали: «Нет, этого нет», это не значит, что этого нет. Это всё ещё есть. Это происходит рядом с вами.

Буквально там, как говорится в интерсекс-сообществе: если вы знаете хотя бы одного рыжего человека, значит, вы знаете хотя бы одного интерсекс-человека. Чисто по статистике. Комментарии разные бывают, и реакции разные бывают, конечно, у людей. Ну что я могу сделать? Много вещей в вашей жизни невозможно контролировать: болезнь, лечение, эмиграция, будущее России.

Кажется, что единственная подконтрольная вещь — это шаббат, который вы устраиваете для друзей каждую неделю. Расскажите об этой традиции в вашей жизни.

— Вообще я нерелигиозный и, я бы даже сказал, неверующий человек. Ну, понятно, может быть, по каким причинам, имея определённый бэкграунд религиозный в своей жизни. Но для меня шаббат — это всё-таки традиция, которая уходит корнями в мою семью, в мою идентичность в том числе. Потому что, ну, то, что я еврей, — это часть моей идентичности. Я никуда не могу её деть.

У нас нерелигиозная семья была изначально. Ну, Советский Союз, коммунизм, да, здравствуйте. Но у нас еврейская семья, и в какой-то момент просто моя мать перешла в православие настолько сильно… Ну, я родился в России, и в России всё-таки подавляющее количество людей придерживается этой религии.

Но изначально, в принципе, какие-то традиции, и какие-то вещи, и какие-то истории — всё это всё-таки с детства было завязано на еврействе, потому что мы пытались это как-то сохранить, насколько могли и кто насколько мог. И я пытаюсь сохранить до сих пор.

И даже здесь, живя в эмиграции… Значит, у нас есть просто невероятно замечательная община, русскоязычная еврейская община соответственно. И у нас есть прекрасный, замечательный раввин, который, к счастью, приехал в Сербию, и он является моим очень хорошим другом. И когда он переехал, мы начали справлять шаббат каждую пятницу вечером.

И так получилось, что они жили у меня какое-то время, мы там справили шаббат, и мы решили: а почему бы не делать это каждый раз, ну, каждую пятницу? Я просто стал звать народ, ну, чтобы они приходили. У меня и так, как бы, мой дом — это практически шелтер для многих людей. И я всегда хотел, чтобы так было, чтобы люди могли в любой момент прийти и попросить помощи и получить помощь. Пусть даже маленькую, пусть даже поддержку, пусть даже моральную, но всё равно. Но ещё можно, да, и пожрать. Ну, хорошо. Какой еврейский праздник без еды?

И каждую пятницу мы собираемся своей компанией. Причём из нас только три человека евреи, все остальные нет, но мы всё равно объединяемся вместе, чтобы почувствовать какую-то стабильность, вот это спокойствие, взаимоподдержку. Каждый может молиться тому, кому он хочет. Или вообще не молиться, или вообще сидеть в телефоне. Это неважно.

Это как-то очень сильно всем понравилось. Тут всё моё близкое окружение, мои друзья, причём разных национальностей, всего разного, и даже сербы в том числе. Ну как «даже сербы» — мы в Сербии живём, у меня много друзей-сербов, понятное дело. Но я к тому, что мы все собираемся, и мы все как бы сидим на шаббате, потом слушаем там конечную проповедь, условно говоря, и едим. Ну и там смеёмся, веселимся, ещё что-то делаем. И это очень круто.

Ну, как бы на это затрачивается энергия, потому что я, условно говоря, предоставляю своё жильё, и готовлю еду, и всё такое, но я хочу, чтобы это было. Это такая семейная обстановка, которая мне очень сильно помогает, и я очень сильно ей дорожу. Я не хочу, чтобы она прекращалась.

Что не так с Россией?

— Всё не так. Это вопрос, который заслуживает отдельного обсуждения как минимум на 24 часа, причём с людьми, которые имеют профессиональную подготовку в области истории, социологии, политологии и так далее и тому подобное. Но если говорить очень банально, я бы сказал, что проблема-то, извините, в государстве, то есть в верхушке, и рыба гниёт с головы.

Но если чуть-чуть копнуть, то можно понять, что история циклична. И почему-то в России это прослеживается очень хорошо. У меня есть такое мнение, непопулярное, наверное, мнение, что очень большая часть проблем здесь касается именно территории, потому что мы находимся на огромной территории, и как-то организовать всё это очень сложно. Ещё раз: я не учёный, не политолог, не историк, я вообще никто. Но мне почему-то кажется, что если бы мы делились на маленькие территории, это было бы гораздо проще.

Но то, что происходит сейчас, и вот то, что происходит на протяжении многих лет в истории России, — всё повторяется. Есть какая-то логика в этом. Ну, это плохая логика, но она существует. И я — если честно, это лично моё мнение, я никому его не навязываю, — мне кажется, что если это разделение произойдёт, то будет проще и можно будет как-то урегулировать все эти ситуации.

Но пока у нас есть вот такая черта вот этого империализма, да — как можно больше всего нахапать себе. Зачем? Не сможем с этим справиться, но похуй, пусть это просто будет, да, типа «Крым наш». Зачем он вам? Вы живёте, значит, в Красноярске. Какого хера лешего вам этот Крым нужен? Вы будете получать меньше денег из-за этого. Но это тупость. Ну, это очевидно.

Не знаю, что это, в том числе генетическая память или ещё что-то. Мы любим быть рабами. Мы любим выбирать царя. Я не знаю, я не могу сказать еще раз, это вопрос очень сложный. И вопрос «что не так с Россией, современной Россией?» — ну, практически всё.

Верите ли вы в прекрасную Россию будущего?

— Я хочу верить всё-таки, потому что если не верить, то а вообще зачем жить? Я понимаю, что это слабо представляемо сейчас особенно, но ещё раз: вся моя деятельность, которую я делаю, неважно где я это делаю, неважно на какую тему, оно всё всё равно сводится к одному. Я хочу, чтобы люди — ну вот за счёт фильмов, да, которые я снимаю, — я хочу, чтобы люди хоть как-то, ну, не знаю, хотя бы начали задавать себе вопросы. Если это хоть кому-то поможет, хоть двум людям, хоть одному, это уже хорошо.

Я хочу верить, что всё-таки, блин, что всё-таки человечество может начать рассуждать здраво, как гомо сапиенс, да, а не как животные, не как… ну, даже не в сравнении с животными, а ещё раз видеть друг в друге людей. В этом основная проблема, как мне кажется. Очень глобально, но всё-таки я хочу в это верить. Доживу ли я до этого момента? Скорее всего, нет. Но буду ли я что-то делать до своей смерти? Буду.

Чего боитесь больше всего?

— Больше всего я боюсь, что я не успею сделать то, что я задумал. Но с другой стороны, после смерти мне уже будет всё равно. Однако, пока я жив, вот этого я боюсь. Ещё, конечно, если быть до конца честным, я очень сильно боюсь одиночества. Очень боюсь того, что со своими решениями, взглядами я останусь один.

Но, наверное, это всё-таки цена за самость, за правду, за возможность быть собой. Я плачу её каждый день на протяжении многих лет. И это мой осознанный выбор, который, ну, лишает меня очень многих возможностей. Я мог бы жить в России, я мог бы остаться женщиной по паспорту, да, я мог бы остаться в монастыре, я мог бы много чего сделать и не потерять привычную, устойчивую стабильность, не иметь этих проблем, которые имею сейчас. Но я их имею, и это мой выбор. Страшно? Пиздец как. Ну а что делать?

Что даёт вам надежду?

— Всё даёт надежду, на самом деле. Когда каждое утро просыпаешься, выходишь на улицу и смотришь просто и заставляешь себя находить что-то хорошее в каждом дне, что она вообще есть, что вообще происходит, не концентрироваться на плохом и стараться всё-таки сохранять в себе вот это чувство, что я надеюсь, что будет лучше, я хочу, чтобы было лучше, я делаю что-то для того, чтобы было лучше. Пусть даже маленькой какой-то ерундой, да, пусть даже тем, что я просто лишний раз кому-то улыбнулся. Ну, типа, это бесплатно.

Это все люди вокруг тебя, твои друзья, твоя семья, ну, типа названная семья… ну, окей. Животные, которые с тобой живут, — это всё, всё это хорошее даёт надежду. И понятно, что в огромном количестве говна вокруг очень сложно это разглядеть. Но можно.