Алексей Пономарев: «КГБшники дули Ельцину в уши, что надо показать сильную руку»
Алексей Пономарев, фронтмен группы Joker James @joker_james , журналист. Работал в «Ленте.ру», «Медузе» и «Холоде». После начала войны в Украине выпустил подкаст о войнах в Чечне «Война, которой не было», за который получил премию «Редколлегия». Мы говорили о том, в какой мере война в Украине выросла из войны на Кавказе, в чем они похожи и что их отличает.
Поговорили и о повторяемости российской истории в целом. «Мой дед пришёл пешком на похороны Сталина» поёт Алексей в песне 2017 года «Страна которой нет». Прадеда Алексея расстреляли, но его семья узнала об этом гораздо позже.
Joker James теперь выступает с концертами в разных странах, у него теперь много друзей по всему миру. Но Алексей сожалеет о том, что не может вернуться в Россию.
Меня зовут Лёша Пономарёв. Я из Москвы, у меня есть музыкальный проект Joker James. Также я работал в разных независимых изданиях и сделал какое-то количество подкастов, за которые мне не стыдно.
Довольно много лет я работал журналистом, а музыкой занимался постольку поскольку, в свободное время. После начала полномасштабной войны в эмиграции стал больше времени уделять Joker James. В этом году проекту уже 10 лет. Но если в России это были концерты и записи между работами, то сейчас я стараюсь уделять этому всё больше времени. Даже вот уже несколько месяцев как перестал работать в журналистике фултайм и стараюсь заниматься музыкой больше. Хотя, конечно, есть вещи, которые по-прежнему приходится делать на журналистском фронте. Я занимаюсь звуком, саунд-дизайном, и что-то из этого делаю просто чтобы заработать дополнительных денег. Не будем забывать, что мы все в эмиграции.
Как война повлияла на вашу жизнь?
– Война повлияла на мою жизнь самым прямым образом. Мне, как человеку, работавшему на тот момент журналистом, пришлось уехать в эмиграцию, причём практически сразу. Так получилось, что по семейным причинам я ещё раньше начал перебираться в Тбилиси. Я даже находился в немного привилегированном положении, когда уезжал из России в марте 2022 года. Тогда появился закон о фейках, и стало понятно: если ты хочешь работать журналистом и делать это без купюр, без цензуры, то нужно уезжать, к сожалению. Вот и я уехал. Это самое прямое последствие.
Но были и последствия, в некотором смысле неожиданные для меня и даже, можно сказать, приятные. Об этом всегда немного неловко говорить, но тем не менее это факты. Я познакомился в Тбилиси и во многих других городах, в эмигрантских столицах, где мне потом довелось побывать с гастролями, которые я сам организовывал (друзья помогали), с невероятным количеством прекрасных людей.
Многие знают вас как музыканта, борца с режимом. Но ведь ваша музыка не всегда была связана с политикой.
– Когда мы играли с моими друзьями в группе со смешным названием «Пони», там тоже были песни с некоторыми политическими отсылками. У нас была песня в поддержку Pussy Riot и всякие такие вещи, которые задевали нас лично. Я помню суд над Pussy Riot, когда мы все собирались в Хамовниках в Москве перед судом, и там менты пытались всех оттеснять. Тогда это было чем-то совершенно невероятным: каких-то девочек судят, сажают в тюрьму за, может быть, дерзкую, но всё-таки мелочь, за акцию, за самовыражение. Странно. Так или иначе, это всё присутствовало.
Чем тревожнее и мрачнее становилась наша российская жизнь, которая в целом считается эпохой путинской стабильности (действительно, дети рождались с айфонами в руках и всё такое, в нашем детстве такого не было), тем больше появлялось странных регуляций, очень странных законов и очень странных событий. Люди попадали в тюрьму за вещи, которые были совершенно непредставимы.
А в 2016 году, во-первых, случился новый взрыв русского хип-хопа. Случился он, не буду скрывать, благодаря тому, что появился Versus Battle, появился Оксимирон. Я послушал и удивился. Раньше я, например, всегда любил Эминема, но ты слушаешь и не всегда разбираешь лирику, потому что он очень быстро читает. А после «Касты», Басты и ребят из «Вабы», Гуфа и так далее, которые в основном читали про пацанские штуки, про наркотики, вдруг появляется человек, который начинает на уровне русского рока (который ценят за тексты, наверное, больше, чем за музыку) вспоминать что-то такое. Оксимирон был уже на уровне Бориса Борисовича Гребенщикова. Для русского рэпа он стал человеком, очень насыщенным смыслами. Ты слышишь, что он очень начитанный, ровно то, что слышишь в БГ. Понятно, что они совершенно разные люди и авторы, но у меня есть такая ассоциация, и я такой: «Вау». Оказывается, можно читать рэпчик, как Эминем, но ещё и вкладывать туда кучу смысла. Я начал тоже в этом направлении экспериментировать. Первые эксперименты были довольно смешными. Фанаты уже могут их послушать, потому что некоторые самые первые демки я выпустил на делюксовых версиях.
В 2016 году мы выпустили первую EP с песней «Ничего смешного» и ещё двумя треками. Даже в процессе записи мои друзья и коллеги-музыканты, которые тогда со мной работали, подходили и говорили: «Лёх, ты что, реально собираешься про это всё читать?» Тогда, в 2016 году, история с Крымом и Донбассом, честно говоря, большинство людей уже отпустила. Меня она не совсем отпустила, потому что я много этой темой занимался в 2014–2015 годах. У меня остались творческие выплески, которые было непонятно куда девать, потому что звучало это на тот момент достаточно маргинально. Нас так и воспринимали, как какой-то политический рэп.
Премьера была в паблике «Лентач», унаследованном после «Ленты.ру», где я когда-то работал. В «Лентаче» я никогда не работал, но у меня там были дружеские связи. Мы предложили ребятам сделать премьеру. Она была очень успешной, под постом падало много тысяч лайков. Но меня с этого момента начали воспринимать как чувака из «Лентача», который читает рэп. При этом мы совершенно не занимались селф-промо и изначально хотели, чтобы это был почти анонимный проект. Не потому, что было стрёмно, а просто хотелось какой-то загадочности. В итоге фанаты создали фанатский паблик во «ВКонтакте». Потом мы с ними списались, и они с удовольствием передали нам на него права. Мы реально не воспринимали этот проект как коммерческий, как что-то, на что можно прожить. Это была история, куда я выплёскиваю свои странные мысли. Группы «Порнофильмы» в том виде, в котором её сейчас все знают, тогда не было. Исключения вроде MC, который записывал социальные треки, были скорее исключением из правил. А музыки, в которой было бы много политики, не было, на уровне «национал-предателей, пятой колонны». Мне хотелось выплеснуть свою злость: я слушал треки вроде Кендрика Ламара, где он прямо выкрикивает. У него есть песня, по-моему, она называется «The Blacker the Berry» [проверить по видео: «The Black of the Berry»], где он вкладывает переживания чёрного населения Америки: «Ну давай, я такой стрёмный, вот такой». Ровно этот посыл про «национал-предателя, пятую колонну» я оттуда и взял.
С этого момента всё как-то началось. Люди ходили на концерты, мы периодически их играли, но довольно вяло: люди слушали песни, а мы особенно не пиарились. Потом я оказался в эмиграции и стал заниматься этим более активно. Весной 2022 года было вообще не до музыки. Никаких треков я не сочинял. Мы записывали с моей подругой, теперь уже близкой подругой из Украины Анной Филимоновой подкаст «Кава чай», названный в честь одноимённой песни группы «Океан Эльзы». Начали мы его записывать буквально через несколько дней после начала вторжения. Тогда мы записывались каждый день, это была терапевтическая история: мы продолжали разговаривать друг с другом. Иногда звали гостей, обсуждали темы, у нас есть исторические выпуски. Но в основном это была именно терапия, и в 2022 году для людей это было дико важно. «Кава чай» многие слушали. Мы делали его почти каждый день, я его монтировал, выпускал. Было не до музыки.
Только летом 2022 года начали появляться черновики, задумки. Первая песня, которую я написал после начала вторжения, называется с отсылкой к фильму Алексея Германа «Хрусталёв, машину!».
В 2017 году вы выпустили песню «Страна, которой нет», в которой есть автобиографическая история про вашего дедушку и похороны Сталина.
– История про моего дедушку абсолютно правдивая. Мне её мама рассказывала. Там действительно драматическая штука: у моего дедушки репрессировали папу, как обычно, ни за что. Он был бухгалтером, на него кто-то стукнул, его забрали. Семье сказали: 10 лет без права переписки. Потом его расстреляли буквально через несколько дней после ареста на Бутовском полигоне. Его фамилия есть на очень, кстати, пронзительном памятнике. Мы туда ездили с семьёй.
Семья думала, что он сидит в тюрьме. Мой дедушка писал письма папе в тюрьму, не получал ответов, но надеялся, что они доходят. Потом семье просто сообщили, что он умер от болезни. И семья по-прежнему находилась в заблуждении, порождённом пропагандой, что на самом деле всё хорошо, это перегибы на местах. Сталин оставался очень важной фигурой, несмотря на эти репрессии внутри семьи. Поэтому, когда он умер, мой дедушка пошёл из Подольска (это город под Москвой; сейчас, кажется, Москва там потихоньку начинает к нему подбираться, а тогда это было Подмосковье) пешком, потому что, видимо, не ходил никакой транспорт. А потом, как выяснилось, въезд в Москву закрыли. НКВДшники всё перекрыли, была стрельба, давка. Это довольно неплохо показано в фильме «Смерть Сталина», который я рекомендую всем нашим зрителям. Он иронический, сатирический, но историческая достоверность там вполне присутствует. Поэтому дедушка не дошёл.
И только когда случилась гласность, его папа был реабилитирован. Только тогда они узнали, что его, оказывается, расстреляли. Это был, конечно, большой шок для всех в семье.
Что происходило в вашей семье, когда правда стала известна?
– Мне тяжеловато говорить про конец 1980-х, потому что мне было максимум 5 лет. Когда распадался Советский Союз, мне было, получается, 7. Я был не особенно осознанным человеком и не особо слышал тогда эти разговоры. Мне потом мама рассказывала, что дедушка очень переживал. Всплыла не только эта история, всплыло много что. Культ личности Сталина развенчивали и в хрущёвские времена, но тут всплыла куча вещей, которые скрывались, а оказалось, что всё либо наоборот, либо было совсем по-другому. Фраза, которую мне мама пересказывала с дедушкиных слов: «Я понял, что меня всё время обманывали». Для него было потрясением, что на самом деле всю жизнь его обманывали. При том, что он был вполне законопослушным советским гражданином: работал, состоял в Союзе писателей, был преподавателем, ходил в походы с Визбором, Кимом и так далее. Он не работал на систему, не был частью КГБ или каких-то силовых структур, а был нормальным советским гражданином, достаточно оптимистично настроенным.
Я помню выборы в Советском Союзе. Проблема была в том, что партия была одна, и нужно было выбирать делегатов, депутатов Верховного Совета РСФСР или как-то так это называлось. Сейчас могу наврать с аббревиатурами, но они были. Я помню, что мы с дедушкой подходили к нашему подъезду, там висели портреты, наверное, четырёх, пяти или шести совершенно одинаковых мужиков в одинаковых костюмах, разной степени поношенности. И дедушка говорит: «Ну что, кто тебе больше нравится?» Я ткнул в кого-то пальцем, он говорит: «Ну ладно, будем голосовать за вот этого». Очевидно, политика не была для него первостепенной историей. У него была своя жизнь, она в основном была связана с учениками, аспирантами, с научной работой, с литературой.
В этой же песне есть слова: «Словно времени петля вот уже сколько лет». У вас есть ответ на вопрос, почему Россия не выбралась из советского прошлого?
– Мне кажется, была сделана ошибка в плане образования. Люди решили: демократия победила, дальше началась свобода. У нас, например, была экспериментальная школа, в ней были интересные преподаватели, которые по-своему могли строить программу. Всё это было здорово. Но на государственном уровне не было переосмысления этого безумного советского прошлого. Оно было только в том смысле, что начал активную работу «Мемориал», появились музеи ГУЛАГа. Но, в отличие, например, от послевоенной Германии, в российских школах, да и вообще в школах постсоветского пространства не было идеи, что мы сейчас повезём детей и покажем им эти места, чтобы они поняли, что это жуткая вещь. Мне кажется, это было упущением: надо было возить детей, включить это в школьную программу, возить их по музеям ГУЛАГа, вкладывать деньги в то, чтобы эти музеи были крутые, убедительные, как сейчас делают современные классные музеи. Понятно, что в девяностые это, может быть, сразу не могло появиться, но к двухтысячным вполне могло.
Другое дело, что, видимо, на государственном уровне было некоторое противодействие этому. Как известно, люстрации не случилось. Те люди, которые раньше служили в КГБ, потом стали занимать разные важные государственные должности, и никакого запрета не было. А можно было бы ввести запрет, и тогда некоторые люди не попали бы на руководящие посты в российском государстве. Это бы довольно сильно отфильтровало часть советского наследия, как мне кажется.
Понятно, что легко об этом говорить сейчас. Я всё-таки помню детство, девяностые, некоторую разруху, бардак, хаотичность всего происходящего. В это трудно поверить: сидя в Тбилиси, мы пересматриваем хронику начала девяностых, когда здесь была гражданская война на улицах и здание парламента было раздолбано из танков и миномётов. Ты смотришь и не можешь поверить, потому что ходишь по этим улицам, и всё совсем другое. В Москве тоже такое было: в 1993 году был расстрел Белого дома. Я очень хорошо это помню, это было сильное впечатление из детства. Моим детям сейчас в это сложно поверить: что в Москве реально была война, стрельба, танки. Хотя в последнее время поверить стало чуть-чуть легче, потому что стали прилетать дроны и всякое такое. Но в какой-то момент в это было очень сложно поверить, что практически гражданская война была на улицах Москвы.
Поэтому говорить о том, что в девяностые что-то было невозможно, из-за того, что денег и возможностей было меньше… Но некие ошибки, возможно, были при Ельцине, который назначил потом преемником Путина. Может быть, и во времена раннего Путина можно было что-то ещё менять.
Для меня, раз уж это интервью выходит на канале «ТВ2», вот, например, история про Колпашевский Яр, про который у вас выходил прекрасный фильм. С одной стороны, она вызвала у меня какую-то леденящую душу эмоцию, потрясение. Это совершенно дикая история, и она происходила в советские времена. Когда я был маленьким, я, конечно, не мог себе представить, что дедушка Ленин или Сталин (которого дедушкой нас уже никто не называл, но всё равно какой-то мужик с усами, который вроде как выиграл войну и поднимал промышленность)… А это ведь происходило даже не при Сталине. Весь этот кошмар был при советской власти, вполне себе хрущёвской и брежневской. Про это люди не знали. Не знали, в каких условиях появилась знаменитая «дорога костей» на Колыме, как были устроены лагеря, что людей туда свозили, они строили эту дорогу, их закапывали, потому что они падали мёртвыми, прямо в дорогу.
Меня очень сильно впечатлила история, когда мы вместе с «Мемориалом» делали сезон подкаста «Трасса 161» [проверить по видео: «трас 161»], «Дорога костей», про ребят, которые поехали по Колымской трассе и заблудились, и с ними происходили всякие страшные события. Но там есть и историческая часть, бэкграунд: все эти места очень сильно пропитаны историей репрессий. Туда ссылали огромное количество людей, они работали на алмазных, золотых приисках. Очень многие погибали. Варлам Шаламов про это много писал. Когда я прочитал его «Колымские рассказы» (их, кстати, тоже надо было включить в обязательную школьную программу) и разговаривал с друзьями из «Мемориала», которые меня консультировали по этой истории, они рассказали, что, например, был лагерь смерти, который называется «Серпантинка». Он у меня упоминается в песне «Мери», которая как раз по этим впечатлениям и была написана. В этот лагерь смерти свозили людей, по сути, просто чтобы их расстрелять. Никто из заключённых не выживал, поэтому про него практически ничего не было известно. Но когда поступил из центра приказ о том, что расстрелы нужно прекратить, там осталось несколько десятков человек. Благодаря свидетельствам этих людей стало известно, что существует «Серпантинка». Она находится на холме. Под холмом протекает ручей, который называется «Снайпер», потому что в него сбрасывали тела погибших после расстрелов. Там очень странные названия у географических объектов. Некоторые названы местными, и нам, русскоязычным людям, они не вполне понятны. А есть те, которые называли сотрудники НКВД, вот буквально такие названия, как «Снайпер».
Я спросил у мемориальцев: ведь наверняка были какие-то экспедиции, раскопки, там же лежат останки людей, сколько там вообще людей лежит? Они сказали: «Никто не знает, потому что не было экспедиции». То есть экспедиции были, но с совсем маленькими ресурсами, которые спонсировались европейскими НКО, тем же «Мемориалом». Но государственной программы никогда не было. Более того, власти этого самого региона, Магаданской области, всячески этому противодействуют, потому что им совершенно не надо вспоминать плохой Советский Союз. Это не то чтобы кто-то прямо приказал сверху: не надо про это вспоминать. У людей есть такая тема, что в позднем Советском Союзе на Дальнем Востоке они жили достаточно в достатке. Получали двойные, тройные зарплаты за вредность, их специально туда переселяли, чтобы осваивать непростые для жизни края, и платили больше денег. В позднем Советском Союзе им плюс-минус хорошо жилось. Когда всё развалилось, началась разруха, девяностые, они довольно сильно начали скучать по Советскому Союзу. Но это я знаю со слов людей, которые там ездили и разговаривали, потому что я, к сожалению, никогда в Магадане не был. Хотел съездить по дороге костей, но началась большая война, и не сложилось.
Так или иначе, на эмоциональном или на государственном уровне происходит препятствование исследованиям в этой области, и люди как не знали про это, так и не знают.
Наталья Эстемирова [проверить по видео: «Лана Естестмирова»] в интервью нам говорила о связи между войной в Чечне и войной в Украине. Ваш подкаст «Война, которой не было» родился из этой же идеи.
– Подкаст «Война, которой не было» появился благодаря тому, что к нам в подкаст «Кава чай» пришёл Саша Черкасов из «Мемориала», и я задал ему абсолютно ученический, как я сейчас понимаю, довольно дурацкий вопрос, но на тот момент мне казалось, что это нормальный вопрос: «А не могли бы вы кратко, тезисно рассказать о том, почему началась чеченская война?» Саша Черкасов глубоко вздохнул и начал рассказывать, но у него был такой тейк, что, к сожалению, все истории, которые связаны с чеченскими войнами, раскалываются на маленькие кластеры. Каждый из них можно разделить ещё на более мелкие кластеры. И здесь очень важны детали.
Первую чеченскую войну я, будучи школьником, не особо отфильтровал. Когда начиналась Вторая чеченская война, были взрывы домов, в частности в Москве. Было очень страшно, и хотелось, чтобы государство что-то с этим сделало. Первое, что приходило в голову (и по телевизору об этом говорили), что надо начать войну, пойти разбомбить их всех, показать им место. Для меня, как для человека, который понятия не имел, как вообще выглядит Чечня и как там устроена жизнь (я почти нигде не был в местах, сильно удалённых от Москвы), минимум информации был только из телевизора. Поэтому я был очень на стороне того, что нужно пойти и наказать этих самых чеченцев, которые представлялись страшными бандитами, которые приезжают, взрывают дома и так далее. Сейчас мне, конечно, стыдновато всё это осознавать.
Рифм действительно оказалось очень много. Я начал копать эту тему, записал интервью с тем же Черкасовым, с разными мемориальцами, узнал кучу жутких историй. Я и раньше мог слышать про зачистки, про зачистку в Самашках, в Новых Алдах, а тогда, особенно в 2022–2023 годах, сразу появлялись понятные ассоциации с происходящим в Украине. Там были совершенно разные люди, как и сейчас в Украине довольно разный контингент. Есть люди, которые едут по контракту и по убеждению. Есть люди, которые просто попадают под раздачу. Есть люди, которые ни хрена про это не знают, но им пообещали деньги. Тогда было ещё меньше информации, все люди были ещё беднее. Солдат этих российских отправляли, и очень легко было начать испытывать эмпатию к российским солдатам, которых убивают в Чечне. Например, Юрий Шевчук ездил и выступал перед ними с концертами. Хотя, прямо скажем, Юрий Шевчук явно человек не провоенный, он до сих пор остаётся последовательным пацифистом. Но у них была заочная полемика с БГ. БГ сказал: а кто споёт вот этим бабушкам, на которых вы сбрасываете бомбы? Позицию БГ тогда реже можно было услышать, и до меня она, к сожалению, не доходила. А сейчас я это услышал и осознал.
Мне было очень важно узнать, что чувствовали обычные чеченцы, когда начиналась Вторая чеченская война и они никак не могли повлиять на то, что есть группа достаточно оголтелых людей (не буду употреблять более жёсткие слова), фундаменталистов, которые абсолютно не ставя никого ни во что, устраивают теракты, вторгаются в Дагестан либо так или иначе инспирируют эти теракты. Многие помнят Шамиля Басаева, человека с теперь уже однозначной репутацией, потому что он взял на себя ответственность потом и за Беслан, за «Норд-Ост». Начиналась его карьера с Будённовска, когда он пытался остановить войну, захватив заложников. При том, что большинство заложников в Будённовске погибло, как я узнал уже сейчас, в результате попыток штурма. К счастью, ситуация разрешилась переговорами. И это был последний раз, когда переговоры к чему-то привели. Тот самый знаменитый звонок Черномырдина Басаеву. Точнее, я уж не помню, кто из них кому звонил, но под камеру они разговаривали по телефону друг с другом.
Развивался бы вообще чеченский терроризм, если бы Кремль не начал войну в Чечне?
– Здесь очень много нюансов и очень много деталей. Если говорить конкретно про фигуру Шамиля Басаева, то это человек, который, что я узнал опять же благодаря Саше Черкасову, начал свою карьеру, будучи фактически сотрудником российских спецслужб. Он в рядах очень странных подразделений Конфедерации народов Кавказа воевал в Абхазии на российской стороне, точнее, против Грузии. Абхазов поддерживала Москва, бывший союзный центр. Тут тоже интересный тонкий момент. Когда развалился Советский Союз, кагэбэшники, мне кажется, в основном в союзном центре, и бывшие функционеры пытались дёргать за ниточки в разных бывших союзных республиках, чтобы их не отпускать от Москвы. Поэтому для Грузии создали проблемы в виде Абхазии. Армения воевала с Азербайджаном в Нагорном Карабахе, и Шамиль Басаев тоже воевал вместе с российскими десантниками на стороне Азербайджана, потому что Москва поддерживала более лояльный Москве Азербайджан. Армяне были более националистически настроены. Очень много таких тонкостей.
Потом началась война в Чечне. Шамиль Басаев начал войну за свой народ. На каком-то отрезке этого пути его действительно можно рассматривать как человека, который просто боролся за свободу, против несправедливости. И даже теракт в Будённовске, по крайней мере по тем свидетельствам, которые у нас есть, скорее характеризует российских военных с точки зрения того, что они не понимали, что с этим делать. У них один метод: подогнать танк к больнице и попытаться выстрелить по ней из гранатомёта, хотя там внутри заложники. При том, что Басаев действительно был настроен на переговоры, они хорошо обращались с людьми, и все бывшие в заложниках про это рассказывают. И потом были ещё добровольные заложники, которые сели в автобусы, чтобы выехать оттуда. В частности, там был Олег Орлов из «Мемориала», с которым я тоже разговаривал, и другие журналисты. Эти свидетели рассказывали, что когда всё закончилось и они доехали до Чечни на автобусах, по дороге их ещё и собирались разбомбить. Это тоже интересная тема. Некоторые российские военные до сих пор очень жалеют, что не разбомбили тогда эти автобусы с Басаевым и кучей ещё ни в чём не повинных людей: мол, не допустили бы следующих терактов. Честно говоря, позиция довольно спорная. Но Басаев вышел к заложникам в конце и сказал: «Простите меня, я повёл себя как собака, но мне нужно было спасти свой народ», если не ошибаюсь. У этого есть ряд свидетелей, это его слова.
Но дальше очень сложно подводить нравственные, моральные оправдания под идею, например, захвата школы в Беслане. Невозможно это оправдать. Басаев или кто-то, кто планировал этот захват, уже знал, как действуют российские силовики. Было понятно, что это закончится ужасной бойней. Понятно, что люди меняются, и их путь разный. Эмоционально я могу понять: у меня есть знакомые из Украины, на которых я подписан в Инстаграме, одна моя знакомая в какой-то момент выкладывала фотки с футболкой с Басаевым. Потому что в 2022 году это был жест, чтобы показать что-то антирусское. Я думаю, что она просто не очень в курсе контекста: мне кажется, очень много стало героизации этого фундаментализма. Эта оголтелость во всех её проявлениях всегда ведёт к какой-то жути, мраку. Действительно, российским солдатам отрезали головы. Действительно, были пытки.
Но вопрос, с чего это началось. Если бы не начал Борис Николаевич Ельцин, такой добрый дедушка из моего детства, эту бессмысленную абсолютно первую чеченскую войну… На мой взгляд, и людей из «Мемориала», того же Орлова, Черкасова и так далее, эта война была абсолютно не нужна. Если у тебя даже есть какие-то проблемы в регионе, какой-то бандитизм или что-то, эти проблемы не решаются введением туда регулярной армии. Регулярная армия приезжает на танках, начинает бухать, морально разлагаться, стрелять по местным жителям. Всё то, что мы видели в Чечне.
Но есть, например, майор Измайлов, одна из легенд «Новой газеты». Вячеслав Измайлов, бывший военный, который в какой-то момент стал журналистом «Новой газеты». Очень крутой дядька, про него есть отдельный фильм «Новой газеты» «В лысого не стрелять». Он был афганцем, ветераном Афганистана. Когда началась первая чеченская война, он работал в военкомате. Ему пришлось этих мальчиков отправлять в Чечню на войну. Когда первый из его призывников вернулся в гробу, майор Измайлов сказал, что больше не будет этим заниматься: «Отправьте меня тоже в Чечню, я буду там заниматься воспитательной работой и пытаться солдатам объяснять, как работать с населением». Его отправили в Чечню, он приехал на базу в Ханкале под Новый год. Меня очень впечатлило в его книжке (это то, о чём я раньше не думал), что там абсолютный хаос. Как будто детский сад, младшая группа, только чувакам по 20–30 лет, они с оружием и постоянно пьют водку. Потому что что им там делать ещё, и Новый год. Измайлов пишет, что ему для начала пришлось разнимать драку между какими-то ВДВшниками и мотострелками, которые пьяные начали бросаться друг в друга боевыми гранатами на базе в Ханкале. Потери российской армии в Чечне огромные от так называемого френдли-фаера, не боевые потери, не от огня чеченских сепаратистов, а от собственного идиотизма и беспредела, который происходил тогда в российской армии. И в этом смысле всё передаётся по наследству. Сейчас, к сожалению, изменилось немногое.
Если возвращаться к тому, что я ещё и Joker James: песня 2017 года «Страна, которой нет», в ней есть строчка «У каждого из поколений свой Афганистан». Тогда я, конечно, имел в виду скорее войну в Донбассе, которая уже вовсю происходила. Но оказалось, что это аукнулось ещё более сильной рифмой, потому что афганская война, потом чеченская, потом война в Украине — для меня это такие вехи. У меня есть об этом трек, который называется «Зря». Буквально про эти три разные эпохи, в которые люди уходят воевать за какие-то зачастую совершенно эфемерные вещи. И в этом смысле ничего, к сожалению, не меняется.
Почему, несмотря на весь хаос войны, кому-то всё ещё очень хочется воевать?
– Хочется воевать каким-то чувакам, которые сидят где-то наверху совсем. В России есть верховный главнокомандующий, все мы знаем, как его зовут. В основном, мне кажется, если честно, все эти нынешние вещи идут лично от Владимира Путина. Часть идёт от его кагэбэшного окружения. Кагэбэшное окружение было и при Ельцине. По крайней мере, люди, с которыми я разговаривал с правозащитной стороны, вспоминают, что именно эти люди, Барсуков, Коржаков, которые всё больше имели влияние вокруг Ельцина, больше всего ему дули в уши по поводу того, что надо показать сильную руку и решать проблему в Чечне с помощью силы.
Там действительно был политический кризис: Джохар Дудаев по сути совершил внутригосударственный переворот. Но после этого переворота он существовал довольно мирно с Москвой. Туда прилетали делегации, прилетал министр обороны Павел Грачёв. Есть видео, где они сидят и очень мило друг с другом общаются, потому что они, кстати, военные оба. Дудаев, бывший советский генерал, и Грачёв прекрасно находили общий язык. Если бы от них зависело принятие решения, никто бы не начинал войну, я уверен. Войну начинают политики, которые не нюхали пороха, не видели оторванных рук и ног, которым кажется, что они сейчас красиво отправят танковые колонны, и им тут же хлебом-солью за 3 дня всё закончат. Это идиотизм, который из политических голов не выходит.
Но мне кажется, что военные в этом смысле сильно более… Понятно, что это всегда вызывает негативную реакцию, я понимаю эту эмоцию, когда люди пытаются выражать эмпатию российским военным, которые сейчас так или иначе принимают участие в войне в Украине. Опять же повторюсь, среди них куча циничных людей, которые циничным образом сбрасывают бомбы, направляют ракеты. Есть куча журналистских свидетельств: девчонки из «Важных историй» дозванивались и лично разговаривали с этими людьми, которые отправляли и наводили ракеты. Совестью там особо не пахнет, скажем так. Но это не значит, что все такие. Абсолютно понятно, что это огромная структура. Россия огромная страна, в ней живёт 140 млн человек. Очевидно, среди них есть какое-то количество миллионов не очень хороших людей. Они точно есть во всех народах и во всех сферах.
В подкасте «Антивоенная музыка» вы вспоминаете песню Александра Галича «Когда я вернусь», которую многие ваши знакомые цитировали в начале войны. Вы можете представить своё возвращение в Россию?
– Песня Галича «Когда я вернусь» в 2022 году, конечно, вызывала очень щемящие и пронзительные ассоциации и эмоции. Не могу сказать, что сильно перестала, просто я чуть меньше рефлексирую в эту сторону. Мы все немножко привыкли к новой жизни. При этом я очень рад, что меня продолжают слушать люди и в России тоже, и стараюсь поддерживать с ними контакт. Когда у тебя есть тусовка антивоенной эмиграции, она частью перемешивается с просто эмигрантской тусовкой, которой в целом пофиг на политику. Но, например, в Тбилиси это довольно антивоенно настроенные люди. Конечно, температура по больнице, их мнение в среднем сильно отличается от мнения среднестатистических россиян. Но я продолжаю настаивать, что большинство антивоенных россиян остаются в России, поэтому шанс вернуться туда, наверное, есть. Просто об этом глупо думать и рассчитывать на это. Я вообще перестал загадывать, что будет через год, потому что столько безумных событий произошло за эти 5 лет: от бунта Пригожина и его гибели в самолёте до совершенно диких, страшных военных преступлений, до переворотов в моей собственной личной жизни, до совершенно потрясающих встреч, знакомств, музыкальных событий, в которых я так или иначе принимал участие. Очень сложно загадывать и думать, захочется ли мне жить в России, если сейчас закончится война. Я не знаю, честно сказать.
Мне бы очень хотелось туда просто съездить, со всеми пообщаться и потусоваться, потому что там много моих друзей, остались родственники, и я вообще люблю Москву, Питер, Екатеринбург, Томск. Вспоминаю с большой ностальгией. Каждый раз, когда вижу какие-то снятые там репортажи или фильмы, меня немножко щемит. Строить свою жизнь на идее возвращения в Россию сложновато.
При этом, успев ознакомиться с эмигрантской культурой прошлого века, на меня большое впечатление произвела книжка Гайто Газданова «Ночные дороги». Он описывает свою жизнь в парижской эмиграции после революции и гражданской войны. Лирический герой книги (она всё-таки достаточно автобиографична) уже очень офранцузившийся француз, хорошо говорит по-французски. Никто не верит, что он из России, все говорят: «Да ладно, ты прикалываешься». Он таксует, и пассажиры не верят, что он из России. Поэтому в какой-то момент ему надоедает объяснять, он придумывает себе легенду, что родился там-то, на такой-то улице, отец у него был, по-моему, булочником, и начинает рассказывать уже другую историю про Париж. Вроде бы он абсолютно живёт и влился в новую жизнь. Но при этом мы узнаём, что он приходит в какой-то псевдорусский ресторан, в котором, кажется, цыганская девушка поёт романсы на русском языке, как он сам пишет, с ужасными пошлыми текстами. Но они каждый раз разрывают ему сердце, поэтому он туда приходит, садится и слушает, и некоторые его друзья тоже. Вот такая ситуация с эмиграцией. Ты понимаешь, что у тебя уже совсем другая жизнь. При этом ты понимаешь, что большая часть тебя всё равно осталась там, и у тебя этого никто не заберёт.
Естественно, я какие-то места очень люблю, каких-то людей очень люблю, привязан к ним. Для меня много важных вещей по-прежнему связано с Россией. И меня бесит, честно скажу, что я не могу взять и просто поехать сыграть, например, концерт в Москве. Я знаю, что много людей пришло бы. Но с риском, когда на разных мероприятиях, зачастую совершенно безобидных, устраиваются маски-шоу и людей кладут лицом в пол, такого я себе пока позволить не могу. Но хотелось бы.
Журналистская работа для вас шла рука об руку с музыкальной карьерой. Сейчас вы хотите сконцентрироваться на музыке. Чего вам хотелось бы достичь в музыке?
– Хочется немножко отойти от набившей оскомину эмигрантской лирики, назовём её так, в кавычках. С одной стороны, есть ведь крутая часть всего этого. Я считаю, что это должно войти в историю как некая волна. Маша Родичева, Joker James, Лёша Иорданский, разные группы, которые хорошо выступают в Тбилиси, это некая эмигрантская волна, они по сути проросли здесь. Даже «Порнофильмы» сидели здесь на студии. Наверное, они не совсем волна, но не очень.
При этом есть и штуки, которые уже вызывают раздражение. Даже я сам какие-то свои треки, которые вышли в 2022 году, которые для людей по-прежнему важны (мне и сейчас после концертов говорят: «Лёх, а что ты не спел «Реалити чек»?»)… Иногда я пою просто потому, что это настроенческая история. Иногда тебе просто хочется уже не вспоминать опять 2022 год и наши эмоции по поводу вторжения и начала полномасштабной войны. Не всегда этого хочется, честно скажу. Не потому, что нужно забить на то, что происходит рядом, на то, что фоном продолжается война. А просто хочется по-другому к этому подойти, уйти от повесточной манифестарности [проверить по видео: «повесточной манифестарности»]. Я понимаю, что никуда не деться от «Ничего смешного», это самый известный трек Joker James, по крайней мере пока. Так бывает, что ты уже ничего с этим не сделаешь. По-моему, это говорил басист «Роллинг Стоунз» Билл Уаймен (или басист группы «Блюр», неважно): никто из нас не может представить, чем он прославится. Ты не можешь знать, за счёт чего тебя будут узнавать люди. Хорошо, что они хотя бы знают этот трек, приходят, слушают другие треки и так далее.
Некоторые мои друзья из Украины говорили, что для них есть такой панч: «У нас тоже есть армия. Эта армия огромная». Эта песня была написана в 2016 году. Понятно, наверное, на эмоциональном уровне, про какую армию идёт речь. Про армию, которая выходила на Болотную площадь (Болотная даже уже немножко замыленный символ), про армию твоих единомышленников. Просто я до сих пор знаю, что этих людей очень много. Слово «армия» в нынешнем контексте звучит невыигрышно совсем, а вообще этих людей по-прежнему много. Масса людей огромна. Те, которые против войны, которые понимают, что хорошо, что плохо, они могут понимать это немножко по-разному, и не все сходятся в своих мнениях. Мы уже поняли спустя 5 лет: если человек против войны, это не значит, что он хороший человек. К сожалению, есть такая проблема. Но тем не менее посыл понятен: вы решили, что вы за нас всё будете решать, нет, нас тоже много, и в какой-то момент вы нас услышите, и мы заставим вас прислушаться к нашему мнению.
Что для вас самое интересное в творческом процессе?
– Момент, когда ты играешь в пазл, который собираешь по кусочкам, и он может не складываться какое-то время. Вот сегодня мы говорили про песню «Страна, которой нет», припев «Словно времени петля вот уже сколько лет». Он был частью другого трека. Потом я подумал, что там он не в кассу, и подумал: «А вообще-то это может быть припев отдельно». Это бывает совершенно по-разному. Ты представляешь, как эти кубики в итоге сложатся. И это самое «вау», когда ты видишь, как они сложились.
Я обожаю пасхалки, я обожаю цитаты. Кажется, всё это называется постмодернизм. Этого много у того же БГ, у моей любимой группы «Я и друг мой грузовик» из Днепра. Они, конечно, в значительной степени питерская группа, потому что тусовались в питерской тусовке вокруг «Ту-ту» [проверить по видео: «Tки Jзz»] и так далее, но изначально они из Украины. Я даже должен был поехать на их концерт летом 2022 года, у меня был куплен билет, до сих пор есть в электронном виде. Но началось вторжение. Мы списывались с Антоном Слепаковым, который отвечает за тексты «Грузовика». Я писал, что купил билет на ваш концерт, очень надеюсь, что, если наш дед не устроит какое-то безумие, приеду. Антон писал: «Да, мы тоже все очень надеемся». К сожалению, наши надежды не оправдались. С тех пор Антон перестал писать по-русски. Я тоже могу понять его, потому что он один из моих любимых русскоязычных авторов. У них тоже куча отсылок к чужим произведениям, которые для него важны, или не только к произведениям, а просто цитатам из жизни. Вот этот приёмчик я у них взял на вооружение. Мне это очень нравится, один из моих любимых поэтических, наверное, или авторских приёмов. Опять же, никогда не причислял себя к поэтам, честно говоря.
Вы могли бы выделить три альбома, которые вас поддерживают?
– Я слушаю довольно много разной музыки, довольно много старой музыки переслушиваю, стараюсь слушать и новую. У тебя всегда меняются любимые группы. Если в разные моменты жизни меня спросить, какие у меня самые любимые группы, я назову разные пятёрки артистов, которые ротируются. Но если говорить о трёх альбомах, которые меня поддерживают прямо сейчас, я бы точно назвал основополагающий для построения моей идентичности альбом, который до сих пор много для меня значит. Это альбом группы The Who «Quadrophenia». Джокер Джеймс — это персонаж, который вышел из лора вокруг этого альбома.
Наверное, назову какой-нибудь альбом Бориса Борисовича Гребенщикова. Какой именно, сложновато сказать. Из последнего я переслушивал альбом «Беспечный русский бродяга». Там много крутого, и слово «русский» в данном случае, мне кажется, совершенно не обесценивает это произведение, а наоборот, придаёт ему дополнительную мощь в 2026 году.
Третье — сложно сказать. С точки зрения «поддерживает»: когда я лечу в самолёте, мне важно найти музыку, с которой ты втыкаешь наушники в уши или надеваешь капюшон, прижимаешься к окну, все окружающие шумы тебя перестают занимать, и ты легко засыпаешь, потому что она очень знакома и создаёт вокруг тебя такую [проверить по видео: «создаёт вокруг тебя такую…»] Тут у меня несколько вариантов. Во-первых, The Beatles, моя любимая группа из детства, могу слушать всё что угодно. Во-вторых, Скриптонит, «Дом с нормальными явлениями». Я знаю наизусть практически этот альбом, совершенно феерическая, обволакивающая музыка. И назову ещё Тейлор Свифт: я очень люблю альбомы, которые она записала, кажется, в ковид. Они немножко инди-поповые, не такой прямолинейный поп, который она делала большую часть своей карьеры и сейчас. Два альбома, «Folklore» и «Evermore», для меня плюс-минус сливаются, это один цикл. Я могу его включить и уйти. Я чувствую себя дома в тот момент, когда слушаю такие треки.


