Яна Задорожная: «Я осуждаю тех, кто уехал в начале войны»

Яна Задорожная — спортивный тренер, нутрициолог, специалист по РПП (расстройству пищевого поведения). Ведёт подкаст «Ешь спокойно» и телеграм-канал «Девочка и тлен»

Родилась в Якутии, выросла в Казахстане, потом жила и работала в Москве. Мама —казашка, отец — украинец. Когда российские войска вторглись в Украину, ходила на антивоенные митинги. Тогда, в 2022 году, осуждала тех, кто уезжает из страны вместо того, чтобы сопротивляться. Считала Москву своим домом, который нельзя оставлять. Потом из-за ужесточения в России миграционного законодательства уехала сама.

Сейчас живет в Вильнюсе. Говорит, что многие люди в Литве сегодня опасаются российского вторжения и готовятся к нему. И она не исключает, что придётся давать отпор захватчикам с оружием в руках. Яна к этому готова.

«Больше я никуда не побегу. Это точно!», — говорит Яна.

Расскажите о себе.

— Я спортивный тренер, спортивный нутрициолог и специалист по расстройствам пищевого поведения. Я родилась на севере России, в Якутии, выросла в Казахстане. Мама у меня казашка, отец из Украины. В свои 18–20 я переехала в Москву, где жила всю сознательную жизнь до недавнего времени.

А год назад примерно я переехала в Вильнюс и здесь работаю по профессии, тренером по кроссфиту, спортивным тренером, нутрициологом и продолжаю, собственно, свою основную деятельность.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Если мы говорим про двадцать второй год, то повлияла таким образом, что в один прекрасный день февраля двадцать второго года восемь моих персональных клиентов, которых я тренировала, уехали одним днём. По своим домам, они были экспаты, иностранцы, жившие в Москве, работавшие в разных компаниях, и их просто экстрадировали, можно сказать, по соображениям безопасности.

Вот, конечно, это сильно повлияло, это, ну, больше, наверное, даже шок какой-то и вообще удивление, потому что накануне этого дня, собственно, мы, естественно, на работе обсуждали все повестку и все, вот, как я думаю, и многие могут это сказать, что все такие: «Да ладно, какая война там? Не может такого быть». Вот, а на следующий день оказалось, что может и, да, повлияло сильно и экономически, но больше, конечно, именно так вот ментально, что ты начинаешь думать, и что, как дальше строить, решать, то есть это был толчок к тому, чтобы задуматься о каких-то фундаментальных решениях, вопросах, а где дом, где не дом, что делать, допустим, потому что все стали активно там суетиться, уезжать и нужно было тоже принимать какие-то за себя решения.

Тут, наверное, стоило отметить в рассказе о себе, что я гражданка Казахстана, так как я родилась в России, но выросла в Казахстане, там получила паспорт и, приехав в Россию, несмотря на то, что у меня были основания получить российское гражданство, я этого не делала никогда. Вот.

В самом начале войны вы были убеждены, что не надо никуда уезжать из России. Почему?

— У меня и сейчас такое убеждение, оно никуда не делось. И действительно, уезжать куда-то мне вообще казалось контр-интуитивным, потому что а что это за люди, они в основном мужчины, иностранцы, ладно, можно понять, но вот люди, у которых там дом в Москве и так далее, они бежали от мобилизации из-за страха попасть в какое-то неприятное положение.

Вот, и мне на тот момент казалось, что гораздо важнее, ну, вот эта вот глобальная картинка, которая сейчас происходит, и мне казалось непонятным, почему, типа, плохие дяди какие-то решили у тебя отобрать дом, они тебя, строго говоря, выгоняют каким-то образом, и ты такой, ну окей, погнал в Грузию там, в Армению, в Казахстан, куда угодно. Ну, то есть, для меня это была какая-то позиция вообще недостойная уважения всяческого. И мне было больно из-за того, что мои близкие, друзья, мой круг общения, те люди, с которыми я общалась, к которым я какое-то уважение имела, они все поступали именно вот ровным счётом так.

И там в какой-то день в аэропорту московском собралось порядка 30 000 человек на вот эти все рейсы популярные — Алматы там, Грузия и Армения. И я думаю, а как, почему они в 30 000 в одном месте смогли собраться там в аэропорту, а вот здесь вот на Пушкинской не смогли? Как так-то получается? Ну, мне было непонятно это. Может быть, потому что у меня никогда не было каких-то грандиозных активов, которые я боялась бы потерять, не знаю. Может быть, потому что я всегда как-то думала, что ну, в крайнем случае меня отправят в Казахстан. Хотя я не знаю, так это было бы или нет, если бы что-то пошло не так. А я вернулась бы — для меня всё плохо. Отправили бы меня в Казахстан или нет, неизвестно.

Но в любом случае какой-то вот этот революционный дух и острое чувство справедливости и несправедливости, они мне диктовали, что уезжать не надо, это неправильно, и я очень осуждала тех, кто уезжает. Вот, со временем у меня как-то больше понимания, наверное, сформировалось, больше понимания, больше толерантности к такому решению. Но я всё ещё считаю, что это проёб был грандиозный.

А вы сами участвовали в антивоенных митингах?

— Конечно, я участвовала, но это были такие, это насмешка была над протестами, если честно. Там в один из последних сборов антивоенных митингов там было так мало людей, что мы уже вот так уже друг друга в лицо узнавали, по кругу ходя.

Антивоенные митинги в самом начале войны были жёстко подавлены. Какие ещё были пути сопротивления?

— Слушайте, [смех] тут стоит, наверное, сделать всё-таки заметочку такую, что я таксист вот этот, который размышляет о политике, да, сидя там за баранкой. Я крайне плохо разбираюсь в этом. Я разбираюсь только в том, что для меня лично, в моих представлениях, есть хорошо и плохо, правильно и неправильно. Вот.

Да, наши примеры соседские показывают, что сколько бы людей ни вышло, всё равно это всё можно загасить, и будет всем очень плохо в итоге. Однако, есть исторические какие-то примеры, где люди, ну, были способны, да, что-то поменять. Вот я сейчас в Литве живу, нахожусь, и это яркий пример того, где люди взяли и поменяли ход событий.

Вас задерживали на акциях протеста?

— Нет. Ну, у меня проверяли документы, и когда вот в те разы, когда уже происходили какие-то жёсткие столкновения, ну, мы убегали. Просто убегали.

Почему вы всё-таки уехали из России?

— Вынужденно. Потому что я уехала спустя год, и на самом деле, в двадцать пятом году только я уехала. Потому что Россия начала вводить изменения в миграционную политику, в том числе в отношениях с Казахстаном и с казахстанцами. И они ввели целый ряд ужесточений для граждан Казахстана, равно как и для других граждан там Средней Азии, и стало требоваться гораздо больше документов, гораздо больше каких-то способов легализации себя в России. То есть жить как раньше, просто зарегистрировался и работаешь себе, так стало невозможно.

И я причём пропустила момент, когда они ввели эти все ужесточения, и в какой-то раз мне просто приходит сообщение на телефон вот такого характера, что вас внесли в так называемый реестр контролируемых лиц, РКЛ. Для мигрантов это хорошо [смех] хорошо знакомая сейчас аббревиатура. Тогда, когда мне это сообщение пришло, я была в одной из первых, вот в первой волне вот этих вот, когда они ещё только тестировали всю эту систему, никто не понимал, что делать с этим. Заблокировали там банковские счета, ну короче, вот эти вот все ограничения, нельзя было выезжать, нужно было поехать в этот центр миграционный, там пройти все процедуры вот эти унизительные, вплоть до сдачи крови на ВИЧ…

Ну короче, сумасшедший какой-то начался вот этот суета, которая… Ну то есть для меня вообще это было неожиданно. И я прошла через все эти этапы легализации, что-то, ну в общем, короче, вот эти все вещи. Я думаю, ладно, если это нужно для того, чтобы всё-таки за свой дом как-то дальше побороться, я так сделаю. Но этого оказалось недостаточно. И дальше начались всё более серьёзные ужесточения. Насколько я знаю, сейчас у мигрантов там даже какое-то приложение стоит на телефоне, которое они обязаны каждый день открывать и чекинить своё местоположение и отправлять… Ну вот это всё данные отправляются в МВД и так далее.

В общем, пока я занималась этой легализацией, мне стало необходимо делать визаран, будучи казахстанкой из России обратно. И я вот то в Армению поехала, то ещё куда-то поехала, вот просто въезд-выезд, чтобы сделать себе документы. И вся эта суета меня очень сильно утомила, и было много размышлений на тему того, за что я вообще борюсь. Вот я считала Москву своим домом и думала, что у меня была такая позиция, что вот я буду делать на месте то, что должно, и буду теми способами, какие у меня есть, пытаться строить вот такой дом и такое пространство, в котором я бы хотела жить и все люди могли бы жить. Вот просто на локальном уровне. Я вот зону ответственности сузила до своей жизни и думала, что я буду это делать и в один прекрасный день увижу Россию будущего. [смех] Вот такая у меня была позиция романтическая.

Но все вот эти ужесточения, они мне, знаете, как бы как будто мне такое Вселенная транслировала, что это не дом, тебя здесь не хотят. Ты чужая здесь, уезжай давай. Вот. То есть нужно было либо уезжать, либо подавать документы на российское гражданство. Вот такая у меня развилка стала. И я выбрала уехать тогда.

Сталкивались ли вы в Москве с дискриминацией?

— Нет. Я недавно только рассуждала и смеялась на эту тему здесь с местными своими знакомыми, что в России за все 13 лет я ни разу не столкнулась с дискриминацией ни по какому признаку. Ну это удивительный факт, но вот так.

Сейчас в России происходит постоянное ужесточение миграционной политики. Как вы считаете, зачем это делают российские власти?

— Сложный вопрос. Ну отчасти я так полагаю, ну опять же, я это рассуждаю из… да, собрала где-то там какие-то мнения более подкованных политически людей, и так я полагаю, что есть какой-то элемент увеличить, может быть, потенциальных солдат за счёт тех, кто будет подавать всё-таки на российское гражданство, мигрантов, которые там уже привыкли, живут и так далее. Может быть, это их… Ну то есть правительство, наверное, думает как-то стимулировать их к тому, чтобы подавать на российское гражданство и идти контрактниками служить. Возможно, это один из поводов так поступать. Не знаю.

Но мне, с моей точки зрения, это выглядит, конечно, абсурдным. Хотя я вижу много поддержки среди россиян к таким действиям.

А как к мигрантам относятся в Литве?

— Для Литвы мигранты более необычное явление, чем для России. Поэтому, если в России, в Москве, в частности, я не могу говорить за всю Россию, но в Москве я себя чувствовала вот просто в толпе и частью толпы. Я не чувствовала, что я каким-либо образом вообще выделяюсь, потому что там таких, как я, ну, каждый второй человек.

И здесь, в Литве, это не так, конечно. Здесь мигранты, они выпирают. В целом, я хочу сказать, что я безумно рада вообще, что я именно в Литву приехала. И прямо каждый день радуюсь и считаю это одним из лучших решений. Вот если бы куда-то бы и стоило переезжать, то сюда, наверное, мне конкретно. Я не хочу рекламировать ничего, но я считаю, что мне это место очень подходит, несмотря на то, что да, в начале, когда я сюда приехала, были ещё такие очень обострённые, более обострённые, чем сейчас, я бы сказала, год назад антироссийские настроения. И я сталкивалась с какими-то некоторыми выпадами в сторону русскоязычия моего. Вот так.

Да, на работе была ситуация, когда некий аноним написал письмо на поддержку компании, где я работаю, с таким посылом, что типа вот у вас работает новая сотрудница такая-то Яна, а я вот посмотрел, там так и вот так, он и пишет в этом анонимном письме. Я вот посмотрел в её социальных сетях, нигде нет публикаций на тему военных действий, кровопролития, которые происходят. А вот я бы хотел узнать, что она думает, потому что мне важно, куда я свои деньги типа ношу.

Вот, и мне работодатель, собственно, выкатил тоже, что вот, Яна, нам пришло такое письмо, давай обсудим. И мы вот обсудили, я сказала, что, ну, как бы вам как работодателю я могу сказать, вы мне прямой вопрос задаёте, я вам прямо отвечаю свою позицию. А какому-то анониму я не чувствую себя должной рассказывать, что я там думаю. Если кому-то надо подойти ко мне и спросить, они пусть так и поступают, собственно.

Вот, то есть у меня было тоже жёсткая довольно попытка ограничить свои границы, обозначить в этом смысле. Потому что очень-очень тонкая грань, да, в этой борьбе со злом не перейти самим на сторону зла. И в Литве эта грань очень тонка. Очень тонка.

А вы себя кем считаете? Эмигранткой, релоканткой или кем-то ещё?

— Знаете, я вот накануне нашего с вами разговора вообще думала об этом. Мне задали вопрос: «Вот ты считаешь себя русской?» Я говорю: «Ну, нет, конечно. Какая я русская? Мои родители не русские, я родилась в России, да, я жила в России, да, но я не русская. Но я себя не считаю и казашкой тоже, хотя моя мама родом из Казахстана, и она казашка. Я выросла в Казахстане, но я не чувствую никакой связи с Казахстаном. Отец мой из Украины, но я никогда не жила в Украине. И я чувствую связь какую-то с Украиной, такую на уровне подсознания и какой-то, может быть, генетики. Но тоже я не могу сказать, что вот я украинка. Ну какая я украинка? Я не знаю, правда».

Я чувствую, что я человек, который лишился дома по какой-то всратой политической причине. Вот. Вот это я чувствую. Как это называется — там релокант, эмигрант — я не знаю, правда. И важно это или нет, я тоже сомневаюсь, если честно.

Вы спортивный тренер. Имеет ли для вас значение, каких политических взглядов ваши клиенты?

— Хороший вопрос. Знаете, за эти годы я встречала среди своих знакомых людей, у которых нет жёсткой антивоенной позиции. И мне это было странно, удивительно, и я пыталась это понять, выслушать, понять, как-то где-то обсуждать это, чтобы ну вот поместить это в свою голову. Но практика моя показала, что у нас с людьми, у которых эта антивоенная позиция не жёсткая, ну жизненные ориентиры, они вообще разные. Просто разные. И мне важно, и как бы для себя и своего близкого окружения я бы, наверное, фильтровала по этому принципу.

Но если это человек, который пришёл, условно, вот я веду среди прочего какие-то групповые занятия, да, по кроссфиту. Буду я к каждому человеку подходить и спрашивать, а что ты думаешь? Ну нет, конечно, не буду. Нет, я не буду это делать. Во многом, потому что часть демократического пространства, она заключается в том, что каждый человек имеет право думать, что он хочет думать, пока он не причиняет непосредственный вред другому человеку. Да, эти мысли могут к каким-то действиям перейти? Могут. Но не моя роль превентивными вот этими заниматься делами.

Вы ещё и нутрициолог. Могли бы выдать несколько полезных советов для наших подписчиков по питанию?

— Знаете, я в работе очень часто сталкиваюсь с вот этим вот, на почве миграции, расстройствами, какими-то проблемами с пищевым поведением, потому что людям свойственно заедать эмоциональный стресс. Очень многие на волне миграции начинают набирать вес, из-за этого переживают там и так далее.

Главный, наверное, совет, я бы сказала, это относиться, если что-то такое с вами происходит, если вы замечаете эти изменения, относиться к себе с сочувствием. Потому что эти вещи, это отклик, в какой-то степени естественный для организма, это стрессорегуляция. Вот. И только через путь сострадания можно начать уже налаживать своё какое-то пищевое поведение, если у вас оно поломалось.

Самый базовый совет — это посмотреть, а едите ли вы достаточно овощей и фруктов? Это вот прямо любое, не знаю, последние отчёты ВОЗ если мы возьмём, то там будут рекомендации по свежим овощам и фруктам. Это база. Вот. Конечно, важен хороший белок и такой самый простейший, наверное, совет: если вы покупаете продукты в пачках, просто смотрите, сколько строчек там состав описан. Если он там на 10 строчек состав, ну, значит, наверное, вы не особо хотите это есть. А если там в составе понятные вам наименования, то окей.

Что для вас самое трудное в миграции?

— Самое трудное для меня — это ну, потеря контакта с близкими и отсутствие друзей. И общение, к которому я привыкла.

Одна из наших героинь сказала, что у неё ощущение, что войну растягивают на весь земной шар. У вас есть такое ощущение?

— Да, есть, конечно. Есть. Вообще, глобальные тенденции, вот эти вот ухода в правость, они действительно много где наблюдаются. Вот у меня есть клиенты по всему миру, и в Испании, в Португалии, там, и везде, вот. И вот эта правая повестка, она набирает обороты. И это, конечно, тревожно. Вот. Есть определённые сигналы к тому, что всё как-то хорошо не будет в ближайшее время.

Вы, кстати, думали о том, куда бежать, если война придёт в Европу?

— Да, на самом деле. И у меня, если честно, в Литве есть разные добровольческие военные структуры, сформированные на фоне войны и так далее. И иногда, если честно, меня посещают мысли, а не вступить ли мне в одну из таких.

То есть, вы готовы взять в руки оружие?

— Что я для себя поняла за этот год: Литва очень активно готовится к российскому наступлению. Вот. Я сейчас смеюсь, но я также смеялась вот и в двадцать втором году, да? Поэтому я смеюсь, а завтра, может быть, не смешно.

Так вот, я поняла, что, если вся эта подготовка понадобится, и вот завтра скажут, что всё, наступили, то я предпочту быть человеком, способным участвовать в обороне. И для этого нужно определённую подготовку пройти. То есть, физические способности у меня есть, ментальные способности у меня есть, дисциплина у меня есть, мне нужно просто обучиться каким-то определённым там навыкам, которые могут потребоваться в случае чего.

И вектор моих мыслей сейчас… Я… это не принятое решение, просто делюсь с вами своими размышлениями, но они лежат в сторону того, что, наверное, возможно, я бы поучаствовала в таком, и это… Ну, вот. Да, бежать я точно не буду никуда больше.

Верите ли вы в прекрасную Россию будущего?

— Ещё год назад я верила. Ну, вопрос времени, знаете? Когда-то я очень желаю, чтобы она состоялась. Я очень желаю. Я не поддерживаю вот это вот, естественно, популярное в Европе, что все русские там нехорошие, плохие и так далее. Естественно, нет, я знаю, что это не так. И я желаю России будущего. Буду я там или нет — большие вопросики, скорее всего, нет, но…

А с другой стороны, если когда-нибудь через десятилетия наступит светлая Москва, то почему нет? Давайте, я… Я очень сильно скучаю по временам вот 2013 года, когда столько иностранцев жило в Москве, столько разных со всех, я не знаю, уголков мира люди жили в Москве, и они так кайфовали. Это была такая динамичная… и как будто там немножко хотя бы какой-то просвет виделся. Может быть, это ложный был просвет, да, как мы видим, это, наверное, иллюзия какая-то была. Но на тот момент я вспоминаю своё ощущение, как я кайфовала тогда и как кайфовали люди, не локальные, не россияне, а именно приехавшие туда. Это было классно. И если когда-нибудь это станет снова возможно, я желаю этого, правда.

Как вы считаете, война ещё надолго?

— Надолго.

Чего вы боитесь больше всего?

— Несвободы. В любом смысле. Вот приведу пример. Накануне нашего с вами интервью я обсудила с несколькими своими товарищами, что вот меня пригласили. Товарищами, да? Классное слово сказала. А да. Что меня пригласили и так далее. И меня все предостерегают. Что Яна, будь осторожна, будут проблемы, там та-та-та.

И у меня родилась, знаете, такая формулировка. Я думаю, вот как сказать, что ты русский, не говоря, что ты русский? Это значит уехать из России и продолжать самоцензурироваться. И я вот этого не хочу. Вот это страшно для меня. И физическая несвобода, разумеется. И несвобода перемещаться отсюда туда. И несвобода выразить свою мысль. И попытаться быть понятым. Вот это страшно. Смерти не боюсь я.

Что должны, на ваш взгляд, делать люди, которые против войны?

— Вы знаете, я вот общаюсь здесь с местными людьми, у которых, конечно, очень радикальная антивоенная позиция и радикальная антироссийская позиция, да? И какие-то вещи мне кажутся слишком жёсткими в их суждениях, но с какими-то всё же где-то я могу согласиться. И вот я услышала от одного человека такую формулировку, что россиянам нужно внимание своё направить не туда, как живут другие россияне, которые уехали там, или иммиграция… Окей, иммиграция. А вот фокус направить туда, где гниёт.

И вот я не знаю, это глобальные, да, какие-то слова. Но вот каждый человек, вот в рамках своей жизни, если он подумает, а что можно сделать, чтобы ну вот тут там как-то исправить ситуацию… Вот я не знаю. Я, как я и говорила, мне кажется, что проёб был ещё тогда, тогда, тогда, давно, конечно же, и до там четырнадцатого года был проёб, но основное из-за… это тогда, когда все уехали. Вот. И как это сейчас можно исправить? Не знаю.

О чём мечтаете?

— Ни о чём. Не знаю. Я не хочу какие-то громкие слова говорить про мир во всём мире и вот это всё. Не знаю, я… может быть, это не мечта, но я бы хотела, чтобы просто люди немножко шире начали мыслить. И чтобы русскоязычным людям с антивоенной позицией и с проактивной позицией не было стыдно за своё русскоязычие, например. Чтобы не проливалась кровь просто так, да и не просто так тоже. Это всё какие-то, не знаю, базовые вещи, о том же, о чём все люди мечтают, не знаю.