Карина Пронина: «От гробов военных, стоящих в спортзале, сносило крышу»

Карина Пронина — автор театральных проектов и журналистка. Работает в известном региональном медиа «Люди Байкала». 

После вторжения российских войск в Украину она оставалась в Бурятии, где прожила к тому моменту четыре года. 

Карина много писала про войну, про похороны российских военных. Рассказывает, что похороны проходили в спорткомплексе, что делало атмосферу очень странной: спортивная площадка, а вокруг гробы. Бурятия — бедный регион, где, по словам Карины, основным карьерным лифтом всегда была армия. Именно потому так много людей из Бурятии пошли воевать против Украины. 

Недавно Карина написала пьесу «Плохой бурят хороший». В основе пьесы её интервью с реальными людьми, российскими контрактниками, воюющими в Украине, буддийским ламой Балданом Базаровым, живущей в Украине Аюной Морозовой. 

Под давлением российских властей Карина эмигрировала.  Сейчас живет в Армении.

Как на вашу жизнь повлияла война?

— Ну, начнём с того, что я оказалась в Армении — в стране, в которой я была только один раз до этого и не предполагала, что буду здесь жить так долго, и неизвестно, как долго я тут ещё проживу. Но, видимо, это будет долго, потому что я недавно получила ВНЖ и у меня есть мысли и планы попробовать получить гражданство. Я начала учить язык. Что, например, в двадцать первом году, за год до войны, скорее всего, было невозможно в моих планах представить, что это будет так.

То есть, что касается меня лично, это полная перемена места жительства, сфера деятельности осталась та же, а моё внутреннее состояние, конечно, война сильно подкосила, усугубила. Это продолжается в какой-то степени до сих пор. Иногда я чувствую себя лучше, иногда хуже, но в целом, учитывая то, что я журналист до сих пор, занимаюсь журналистикой, это совсем не та сфера деятельности, которая в данный момент, в двадцать шестом году, приносит какое-то огромное удовлетворение, спокойствие и расслабленность.

Почему и в какой момент вы решили покинуть Россию?

— Ну, мысли первые появились об отъезде в двадцать втором году, потому что началась война и репрессии в отношении журналистики независимой они усилились. В то время я жила в Бурятии, не в Москве, не в Питере, ни в каком-то крупном городе. Маленький регион, небогатый, бедный, дотационный, но отношение к независимой прессе там было, мне кажется, такое же, как в Москве. То есть искоренить, убрать, сделать так, чтобы этого было не видно, не слышно и так далее.

Вот, то есть уже в марте двадцать второго года, когда мы уже писали про войну, про то, что из Бурятии люди едут на войну, погибают, попадают в плен, мне тогда уже писали ФСБшники и звали на встречи, хотели со мной пообщаться. Я отказывалась от этого, но, видимо, какой-то установился надзор за мной, потому что несколько раз я пересекала границу, меня каждый раз останавливали, устраивали беседы, о которых, ну, многие знают, да, как они происходят. Это очень неприятно.

Где-то с лета началась такая небольшая информационная мини-кампания по очернению «Людей Байкала», в том числе меня. То есть писали про меня, в частности. Сначала это были посты в бурятских местносных — ну, такие очерняющие, в общем, и мою деятельность, и мою жизнь.

Потом в итоге всё дошло до того, что просто обо мне написал федеральный Telegram-канал «Рыбарь». Такой был звоночек, что позвонили мне ночью мои коллеги, сказали, чтобы я срочно освобождала квартиру, уезжала, потому что вероятны обыски, ну, и вероятно, уголовное преследование. Этой ночью я уехала из квартиры, в течение недели я уехала из России.

Один из главных фокусов «Людей Байкала», известного регионального медиа, в котором вы работаете, — Бурятия. И вы лично много писали и пишете о Бурятии, но вы не уроженка Бурятии. В какой момент вы поняли, что стали понимать этот регион и бурятов? Почему Бурятия вообще?

— Я прожила в Бурятии 4 года, с восемнадцатого года, с конца восемнадцатого года по начало двадцать третьего. Так случилось, что я туда приехала, до этого я жила в Иркутской области, при этом я жила и в Москве, и в Питере. У меня довольно географическое пребывание в разных местах России большое, вот. Но мне всегда нравилось жить, присутствовать в каких-то небольших городах, небольших регионах.

И Бурятия оказалась вот таким регионом, где было очень интересно, с одной стороны, с другой стороны, ты всё время задавался вопросом: ну, блин, как тут живут люди? Потому что безумно красивый регион, правда, Байкал рядом. Степи, леса, дороги, всё очень красиво, прекрасные люди, которые тебя готовы всегда накормить, согреть, если это надо, вот, и при этом ужасающая бедность, алкоголизм в деревнях — то есть было видно, что люди живут не так, как они, может быть, хотели, и было понятно, что там та же Москва абсолютно не знает о том, как живут люди в регионах.

Ещё до войны я жила в Бурятии, мне было очень интересно, я всегда ходила в дацаны, я разговаривала с ламами, я ходила к шаманам, разговаривала с шаманами, ходила на все праздники. Ну, то есть это такой очень мультиразнообразный регион, где есть и дацаны, и шаманский храм, и православные храмы. Такая в хорошем смысле сборная солянка. В общем, и это было очень интересно — то есть проникать вот в небольшой регион, где живёт меньше миллиона человек, и как-то пытаться понять его и его жителей.

Бурятия — из регионов, откуда по статистике сравнительно много людей ушло воевать в Украину. Почему?

— Этот вопрос, почему идут люди воевать в Украину из Бурятии, обсуждался много раз. Мне кажется, ответ довольно понятен, потому что бедный регион, потому что нет других социальных лифтов. То есть главный социальный лифт, который в регионе был и других похожих регионах, там, в том числе в национальных республиках, это армия, да? То есть ты мог поступить на службу контрактником и получать стабильные деньги.

Другой вариант, он часто до сих пор есть, это вахты, когда человек уезжает на несколько месяцев в какой-то отдалённый северный район и работает там и получает тоже деньги. Но для Бурятии армия — это была какая-то особая история, потому что там несколько крупных воинских частей, Улан-Удэ, в Кяхте, вот это такие основные города. И иной раз ты мог выйти на улицы, там той же Кяхты, и встретить больше военных, чем гражданских.

Ну, то есть для меня вопрос, почему туда попало очень много жителей именно Бурятии в первые месяцы войны, он очевиден, потому что это были контрактники, то есть их туда отправили. А многие из них не хотели воевать, мы со многими разговаривали. Не могу сказать, что это было прямо какое-то огромное, такое, знаешь, патриотическое желание, что вот мы должны пойти там за Путина и в Украину и вот сделать всё, что он просит. Отправляли, потому что был такой приказ.

А впоследствии, когда уже началась такая добровольческая акция, да, когда привлекали добровольцев, не знаю, но мне кажется, 90%, 99% — это были деньги, да. Потому что люди не могли эти деньги увидеть по-другому.

Недавно вы написали пьесу «Плохой бурят — хороший». Про что эта пьеса?

— Ну, если кратко, то она рассказывает о мифе о боевых бурятах. Этот миф появился ещё в четырнадцатом году, появилась информация о том, что буряты, как и другие российские контрактники, есть на Донбассе и участвуют в боевых действиях. Сначала это всё отрицалось властями, потом в какой-то момент уже не отрицалось, это стало таким достоянием общественности и это всё говорило о том, что буряты для российских властей стали таким народом, который вот мог пойти на войну и погибнуть за Россию.

При этом это был малый народ, при этом он отличался от славянского населения, но пропаганда российская, она хотела, чтобы малые народы тоже участвовали в таком «освобождении», да, в кавычках. И мы вот, когда я писала эту пьесу, я разговаривала в том числе с бурятским ламой, с Балданом Базаровым, и он мне тогда сказал классную фразу, которую я до сих пор помню. Он предположил, что буряты тогда ну просто попались под руку Кремля.

То есть это могли, условно говоря, быть какие-то другие народы, калмыки или тувинцы, да, или якуты, но попались именно буряты, вот они стали таким зеркалом. Я в этой пьесе описываю, как это стало возможным. Я разговаривала для этой пьесы с несколькими бурятами-контрактниками, которые воевали на стороне России.

Антиподом им была уроженка Бурятии, которая потом выросла в Украине. Это Аюна Морозова, харьковчанка, которая живёт до сих пор в Харькове. У неё такая двойственная идентичность, у неё мама бурятка, а папа украинец, то есть она в себе совмещает обе нации. Аюна была и остаётся на стороне Украины, в двадцать втором году она волонтёрила в областной администрации, попала под обстрел этой администрации, попала под завалы, несколько часов там пролежала, чудом осталась жива. И вот она у меня тоже была одной из героинь этой пьесы.

Основа пьесы — интервью с реальными людьми. Вы поддерживаете с ними отношения сейчас?

— С кем-то из своих героев мы, конечно, поддерживаем отношения тоже, но не могу сказать, что это большое количество, потому что многие со временем не хотят с нами общаться, тем более мы сейчас иноагенты, мы стали в январе этого года иноагентами. Это ну такое немножко, конечно, клеймо сейчас.

То есть не могу сказать, что это сильно ухудшило нашу работу, она сейчас и так в очень сложных условиях идёт. Иноагентство — это тоже такой ещё дополнительный знак вопроса, общаться с нами или нет, и многие выбирают не общаться.

Они видели текст пьесы? Как отреагировали?

— Точно видели пьесу Аюна, вот которая героиня, точно видел пьесу буддийский лама Балдан Базаров. Да, они там даже какие-то пометки вносили, я их поправляла, то есть они одобрили этот материал.

Другие герои, контрактники российские, я им, честно говоря, не отправляла эту пьесу, но я не знаю, в каком они сейчас состоянии, живы ли, потому что один из них точно не выходит со мной на связь уже давно. Возможно, он погиб, я не знаю точно. Вот, один получил ранение, ему оторвало стопу, полстопы, и он сейчас проходит лечение, а второй продолжает воевать и на связи бывает тоже очень редко.

Трудно было договориться об интервью с контрактниками?

— Ну, я, кстати, не могу сказать, что трудно договориться с контрактниками. Вот несколько человек, с кем я общалась, это были герои моего предыдущего текста. Я делала текст о ритуалах российской армии, о том, с какими молитвами, с какими амулетами идут российские военные воевать на фронт.

То есть там были и буддисты, и шаманисты, и православные, и в том числе вот там было несколько бурят, которые мне рассказывали о каких-то своих ритуалах. Ну, то есть я сказала правду перед тем, как когда я начала пьесу готовить, я сказала о том, что вот я хочу написать пьесу о боевых бурятах Путина. Они с радостью поддержали эту идею, не стали отказываться, потому что, к сожалению, пока «боевые буряты Путина» для Бурятии — это такой довольно положительный образ. Многие его поддерживают до сих пор, что я связываю с пропагандой, конечно.

Журналистский опыт помогал или мешал драматургии?

— Скорее мешал, потому что журналистика, журналистский репортаж строится по каким-то одним законам, журналистская статья, а документальная пьеса — это совершенно другая история, ты должен структуру придумать по-другому совершенно. То есть ну, там есть и начало, и кульминация, завязка, кульминация, развязка, но они построены совсем по-другому, и это мне мешало.

То есть не помог мне мой опыт, когда я собирала интервью — то есть надо было тоже перед пьесой созвониться с героями, поговорить с ними, разговорить их, это очень важно, да, чтобы они как можно больше тебе рассказали каких-то даже не своих мыслей, а каких-то историй, потому что в основном всё строится на историях, чтобы люди могли слышать, сопереживать или наоборот не одобрять вот именно историю, сюжет. В общем, это совершенно разные вещи, мне да, мне скорее это мешало.

Когда-нибудь пьесу поставят. С каким главным чувством вы хотели бы, чтобы ваши зрители покинули зал, посмотрев её?

— Если пьеса будет поставлена, а я пока, кстати, не уверена, что она будет поставлена, потому что ну в России это теоретически невозможно, да, практически, то есть невозможно пока. А за рубежом тоже это сложно, потому что она вызывает вопросы у многих деколониалистов, со многим не согласны, в первую очередь с тем, что написала пьесу о бурятах русская, да, то есть у многих есть отторжение по этому поводу, что я тоже понимаю.

Но если всё-таки это сложится, если пьеса будет поставлена, то мне хотелось бы, чтобы люди выходили из театрального зала с чувством растерянности, может быть. Ну, потому что всё можно объяснить логически, да, всё можно понять, всё можно отстроить, что вот это причина, это следствие, чтобы всё было понятно, но мне кажется, не всё можно объяснить логически и иногда есть такие вещи, которые происходят как бы иррационально.

То есть в принципе понятно, почему люди, которые живут в маленькой республике, поддерживают Путина, но это чувство всё равно непонятно до конца, оно иррационально. У меня лично, когда я писала эту пьесу, были какие-то моменты растерянности и непонимания, почему это происходит. То есть я не учёный и не социолог, я не могу это объяснить. Я могу только зафиксировать всё, что случилось, всё, что происходит сейчас.

Но у меня самой было это чувство растерянности, и мне кажется, оно вообще довольно важное, потому что оно означает, что ты ну, что ты не бог, что ты не суперучёный, который знает всё от А до Я. Что ты просто человек, и ты можешь испытывать самые разные чувства.

Вы много писали о войне в эти годы. Было какое-то событие или какой-то разговор, какой-то кадр фотохроники, который задел вас больше других?

— Больше всего меня задевали похороны. Похороны военных, которые я видела, на которых я была в двадцать втором году, это было в Бурятии. Я была на нескольких, на разных похоронах: хоронили бурятских военных, хоронили российских военных, хоронили наёмника Владимира Анданова (Ваху).

И всё это вот, все похороны — я не знаю, как сейчас, скорее всего, так же и сейчас, только в каком-то увеличенном масштабе, потому что смерти идут всё больше и больше. В Улан-Удэ это проходило в таком лукодроме, это спортивный объект, который был построен изначально для занятий спортом, для стрельбы из лука.

Ну, так получилось, что со временем, с двадцать второго года, это стало таким ещё местом, где прощаются с погибшими военными. И от этого совершенно тебя сбивают с толку от того, что там происходит, потому что видно, что это спортивный объект, что расчерчены на полу какие-то спортивные линии, да, на которые там должны вставать спортсмены, что в конце стоят какие-то мишени. И при этом в центре зала стоят гробы с телами.

Это выглядит совершенно ужасно, но, в общем, у меня от этого вида сносило крышу абсолютно, к этому невозможно было привыкнуть, хотя, как было видно, некоторые привыкали, да, то есть устроители похорон, распорядитель похорон, женщина, которая читала — я помню, такая была женщина на каблуках, в платье, с папочкой, вот она читала какие-то ну такие вот пафосные вещи о том, что он погиб не зря, и люди выходили потом там, глава районов, глава Бурятии один раз был, тоже речи были такие отточенно-бездушные, то есть не было никакого сочувствия, не было ничего, не было никакой сердечности, было желание просто оттарабанить необходимую речь на похоронах.

Ещё меня сильно потрясло, как меня задержали один раз на похоронах, это было тоже в Бурятии, летом двадцать второго года я была на похоронах, по-моему, насколько я помню, хоронили танкистов, четырёх человек, по-моему, они все были в закрытых гробах, потому что танки сгорели. Я сначала была вот в этом лукодроме, я помню, что жена одного из них, она не могла идти, её несли на руках двое других военных, и она очень громко плакала, и плакали все вокруг, я тоже плакала, потому что у меня было сочувствие, в любом случае не все люди выбирали, как они там оказались.

А потом все поехали на кладбище, и там я не могу сказать, что я всё время ходила с камерой, потому что уже это было опасно, уже были прецеденты, когда людей задерживали, журналистов, иностранных в том числе. Я что-то снимала, и ко мне подошли военные полицейские, стали спрашивать, кто я и откуда. Как-то я отвертелась, в общем, чтобы внимания не привлекать, я ушла в кусты на кладбище, вот на этом кладбище Южное, и сидела там где-то час-полтора, пока это всё не закончилось.

Когда уже всё закончилось, все уже уехали, я пошла к своей машине, я приехала на машине, рядом с ней стояла ещё одна машина, и когда вот я уже стала садиться, эта машина развернулась и заблокировала выезд моей. Ну, и там сидели вот эти военно-полицейские.

Вот, и в общем, они мне тут тоже такой устроили допрос на месте, зачем я это всё делаю, снимаю. Мне кажется, что сейчас точно бы дело закончилось каким-то судом, наверное. Вот, но тогда в общем вызывали просто обычную полицию, составили протокол, отпустили. Но это всё было, конечно, очень неприятно, потому что ты делаешь свою работу, ты не лезешь особо в чувства людей, понимаешь, что у них трагедия и драма, а твою профессию опускают ниже плинтуса.

Есть ли кто-то из ближнего круга, с кем вы порвали отношения в эти годы из-за войны?

— Да, довольно много, надо сказать. У меня больше оказалось знакомых не тех, кто вот выступил там за войну и поддержал её, а тех, кто занял такую вот серединную позицию. Мне это оказалось, наверное, даже хуже, чем те, кто был за войну, потому что я не всегда ожидала, что люди вот окажутся как бы в таком межпространстве.

Ну, особенно это касалось каких-то близких людей, а такие люди были там во Владивостоке — вот я сама с Приморского края. Я помню, что в двадцать втором году я приехала осенью в гости и встретилась с несколькими людьми, и мне моя подруга говорила: «Ну, может быть, и ничего страшного, ну, наверное, власти лучше знают, как делать».

То есть она не говорила ничего кровожадного, но мне от её слов стало так довольно стрёмно. И мы после этого разговора перестали вообще переписываться, хотя мы всегда поддерживали связь, вот перестали переписываться, то есть уже 4 года мы не общаемся совсем. Ни она мне не пишет, ни я ей. И таких случаев было несколько: в Москве, в Иркутске.

Сейчас вы живёте в Армении. Как она вас приняла? А вы её?

— Армения — совершенно потрясающая страна. Приняла хорошо, но сначала у меня были, наверное, как у любого переехавшего человека, и проблемы, как устроиться, и проблемы такие душевные, как я смогу вжиться на чужбине, вдали от своей страны.

Душевные проблемы сейчас тоже, душевный вопрос тоже возникает, потому что я скучаю по России, я хотела бы туда вернуться. Наверное, не в ту Россию, которая есть сейчас, а может быть и в ту, мне тоже бы хотелось увидеть своими глазами, потому что мне кажется, что вот на расстоянии всё видится совсем по-другому, чем есть внутри.

Армения — это очень добрая, душевная республика. Люди, которые здесь живут, они дарят такое тепло, что от этого хочется улыбаться.

Что вам труднее всего даётся в эмиграции?

— Армянский язык. [смех] Я начала учить армянский язык, он очень сложный. Недавно я разговаривала со своей преподавательницей армянского, спросила, на каком мы сейчас уровне — я учусь в группе. Она мне сказала, что мы где-то ну А0 прошли процентов 40.

То есть я, например, могу сказать, что я живу в Ереване, да? Сказать: «Ес апрум ем Ереванум». Я могу сказать, что у меня есть белая собака: «Ес унем спитак шун». Ну и, в общем, кое-что я могу сказать, это уже меня радует.

Чего вы боитесь?

— Ну, я боюсь не вернуться в Россию, наверное. Мне бы хотелось вернуться. Моя разумная часть понимает, что это может не произойти ни в течение какого-то ближайшего года, ни в течение пяти лет, возможно, это эмиграция, которая продлится всю мою жизнь.

Для меня это печально, потому что Россия всё-таки моя родина, я люблю её. Не буду говорить, что власти и страна — это разные вещи, это и так априори понятно. Потерять страну — это большая боль. Хоть Армения и приняла меня, я здесь себя чувствую безопасно и комфортно, но родина всё-таки не здесь. А когда ты не на родине, ты чувствуешь ну такую большую дыру. Дыру в своём сердце. От этого тяжело.

На что надеетесь?

— Я надеюсь, что война закончится, наступит мир. Я надеюсь, что два народа найдут в себе силы и возможности через какое-то время общаться и относиться друг к другу позитивно, хотя не знаю, когда это произойдёт и как это произойдёт, потому что раны нанесены и наносятся очень сильные и серьёзные.

И надеюсь, что власть сменится. Это тоже звучит немножко утопично, но я надеюсь, что это произойдёт.