Николай Евсеев: «В стране-бензоколонке нет бензина – нонсенс»

Николай Евсеев больше 20 лет был водителем своего маршрутного автобуса в Улан-Удэ. 

В конце 80-х – начале 90-х, говорит Николай, были разрушены все автотранспортные предприятия. Однако инициативные частники сумели восстановить транспортную систему. И их сразу же стали крышевать.

Там, где деньги, говорит Николай, «присасываются разного рода паразиты»: сначала крышевали уголовники и спортсмены, потом их вытеснило МВД. Потом образовались три клана: МВД, прокурорские и мэрские. Потом правительственные. В общем, «все кому-то платили».

О том, как пассажиры автобуса Николая слушали вместе с ним расследования Навального, как Николая сдал ФСБ один из них и как, ни разу не выезжая за границу, он решился на отъезд всей большой семьёй: с женой, двумя сыновьями и их семьями, проделав путь через Монголию, Кыргызстан, Турцию, Панаму, Коста-Рику и Мексику в США. 

Войну он считает личным решением Путина, но «если бы все уезжавшие в мобилизацию просто плюнули бы в сторону Путина, он бы утонул».

В своём телеграм-канале Николай записывает свои мысли о политике и войне, а также репостит значимые для него новости.

Расскажите о себе.

— Зовут меня Николай. Родился я в 1964 году в Бурятии, в Улан-Удэ. Всю жизнь прожил там до отъезда. Работал я водителем автобуса. После переезда сюда работал, как здесь называют, contraction, то есть ремонт домов. Сдал здесь на местные права сидел все майт траки, их здесь называют большие траки. Работал на вот таких больших траках, на рефрижераторе сначала, потом работал на Флетбеде. Это открытая платформа. Сейчас я с траков ушёл в связи с болезнью моей супруги и занимаюсь ремонтом, так скажем, домов.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Война очень сильно повлияла. Отъезд такой спешный, он даже и не планировался. Я и не думал об этом. Наверное, если бы не вот эта война, ну, вряд ли бы, наверное, я бы решился на такой отъезд, потому что почему я принял такое решение?

Ну, прежде всего я не могу находиться в государстве, которое реанимирует фашизм. Путин это делает в полную силу. Я не могу просто находиться в этом государстве. Я родился в Советском Союзе. Для меня Украина, Белоруссия, там, не знаю, Киргизия, Союзные Республики, это всё у меня есть друзья, значит, среди вот этих людей. В моей голове это не укладывается. Война с Украиной — это просто для меня это какая-то, не знаю, это просто дичь какая-то.

Как человек, ну, примерно моего возраста, чуть старше, воспитывался в, значит, в тех же школах, та же история, как он мог вот это сделать, я просто не представляю. Причём это решение, я считаю, он принял именно единолично. Ну, может быть, кто-то там ему что-то советовал, но это его личное решение. И вся ответственность, вся основная ответственность, я считаю, лежит именно на Путине.

Зачем Путину война?

— Мне кажется, этот человек очень долго засиделся в своём президентском кресле. Какие-то, наверное, там, не знаю, сдвиги происходят в сознании, может быть, какое-то величие, как собиратель земель русских, не знаю, что им мотивировало.

Мне кажется, он ещё очень мнительный такой человек, что, ну, вы помните, когда после Майдана парады вот у них там проходили, как они шли, там шаровали речёвки эти, кричали там «Путиняку на гиляку», там ещё что-то такое. Мне кажется, вот у него он затаил вот эту вот злобу в себе внутри и вот войну он именно по этим ещё причинам. То есть какая-то обида у него вот на Украину, что они ему не подчиняются, идут своим путём, его ни во что не ставят такого великого.

Вы занимались частными перевозками. Расскажите, почему решили выбрать именно этот бизнес?

— Водителем я стал работать практически сразу после армии. Потом мне пришлось немного поменять, потому что, ну, нужно было как бы заработать квартиру в автопредприятиях, там очереди такой на жильё как бы как таковой не было. Или она была, но там надо было долго стоять, поэтому я ушёл на завод, там встал я в очередь на квартиру, на кооперативную. Деньги платили хорошие в то время до прихода Горбачёва. С приходом Горбачёва, когда перестали платить, я ушёл. Там поработал я сварщиком.

Получилось так, что вот эти года, конец восьмидесятых, девяностые, было разрушено практически всё наше, так сказать, автотранспортные предприятия. Все наши автотранспортные предприятия, пассажирские, в том числе. То есть у нас в городе пассажирских предприятий было два. Это ПАП-3 и ПАП-2, междугородние перевозки и внутри, так скажем. Парк был очень старый, машины ломались, всё распродавалось, потом никто это не чинил, люди на работу добраться не могли.

Ну, соответственно, стали работать вот маршрутные такси. Начинали мы с этого. То есть брали в аренду какие-то машины у тех же предприятий полуразрушенных. И вот катались, получали лицензию в транспортной. Просто приходишь, там берёшь, они выписывают карточку с номерами маршрутов, по которым ты можешь работать. И вот так мы начинали работать.

Частные вот эти предприниматели, такие как я, как многие там, из праха подняли вот эти пассажирские перевозки. Люди смогли добираться на работу, дальше стали покупать уже свои автобусы. Я имею в виду микроавтобусы, пассажировместимость больше 10 человек, примерно так накатывали какие-то свои маршруты новые.

Так всё это продолжалось, пока государство не стало как бы вмешиваться в эти дела. Ну, я считаю, с одной стороны, может быть, это и правильно было сделано, какая-то централизация должна была быть, потому что было много случайных людей в этих перевозках, даже не имевших категории, допустим, для перевозки пассажиров. Какое-то регулирование должно было быть, но вот эти регулирования, они как всегда закончились печально для всех частников. То есть они уж слишком сильно закрутили все эти гайки.

Вот с приходом уже Путина где-то в 2001 году нужно было уже получать лицензию, пройти курсы безопасности по оказанию медицинской помощи, первой медицинской помощи. Я считаю, наверное, правильно. Но вот с этого момента и началось, с первого вот этого закона федерального, я уж не помню, как он там, какой номер был. Началось вот это вот лицензирование. Дальше — больше.

В 2015 году, чтобы поставить просто автобус на маршрут, человек хочет зайти в эти автоперевозки, значит, и чтобы ему выйти на линию, ему помимо того, что он потратил деньги на свой автобус, он должен был ещё порядка, наверное, 50 000 потратить только на то, чтобы его поставить легально на маршрут, покупать ГЛОНАСС, вводились нормативные требования. Ты должен был заключать договора с предприятиями, проходить предутренний осмотр, утренний, допустим, осмотр, медицинский, предрейсовый осмотр. То есть эти договора ты должен был сам заключать, оплачивать их.

И финал, конечно, это был закон уже лицензирования вообще на всё. Это было в девятнадцатом году, когда какой-то индивидуальный предприниматель, даже имевший там два, там, три автобуса, он уже просто, ему было финансово невыгодно этим заниматься. Одну машину, допустим, поставить на маршрут порядка 200 000, это не считая стоимости автобуса. Если новый, то это где-то около миллиона такой средний автобус на 24 человека. Цены всё время росли, поэтому я даже сказать не могу, сколько они сейчас там стоят. Но это немалые деньги, поверьте.

И дело-то не в этом. Дело в том, что получается так, что человек должен покупать этот автобус за свои деньги. Люди брали кредиты, но автобус ему не принадлежит. Он не мог на нём выехать никуда. По этим законам нужно было выписывать себе путёвку. Он не мог его ставить возле дома или в доме, там у кого был свой дом, да, чтобы получить вот эту вот лицензию на перевозку, нужно было иметь практически автопарк с механиками, инфраструктурой. То есть инфраструктура должна быть нормального автопарка, иначе лицензию там никак не получить. Людям пришлось заходить вот под эти предприятия, которые не имели своего транспорта, но имели связи.

В начале 2000-х был создан профсоюз перевозчиков. Чем он занимался?

— Профсоюз был создан вот как раз для вот таких вот вещей, чтобы регулировать цены на перевозку пассажиров, чтобы это всё было грамотно оформлено юридически. У нас был в союзе юрист, который решал какие-то спорные вопросы с Госавтоинспекцией, с транспортной инспекцией, то есть, ну, как в помощь водителям. Потом решали такие вопросы, как маршруты, допустим, накладывались друг на друга, их изменяли, паспорта на маршруты составляли. Ну, в общем, много работы такой рутинной.

Что тогда оказалось главной угрозой для независимого бизнеса?

— Угроза всегда со стороны государства идёт. То, что они навязывали нам кассы, тахографы, валидаторы, что там ещё, вот это всё приходилось покупать на свои деньги, но возникал законный вопрос: почему мы должны это покупать, если вы это нам навязываете? Мы без этого всего обходились, спокойно ездили, зарабатывали деньги. Вы начинаете это навязывать. Почему вы нам не даёте тогда, если вы решаете, что это нужно поставить, ну тогда дайте, закупайте и устанавливайте за свой счёт. Но это всё приходилось делать самим.

А каких-то угроз там, ну, напрямую, чтобы, конечно, мы как кость в горле стояли, что мы не подчинялись там законам, которые они начинали издавать. Даже у нас была забастовка там в начале вот этих вот 2000-х годов, но одни бастуют, а другие ездят. В этот момент получилось вот так. То есть администрация набирала своих людей на маршруты, создавали свои новые маршруты, они накладывались на наши маршруты. Всё вот так вот происходило, постепенное, постепенное выдавливание.

Уже в 2003 году вы столкнулись с государственными крышами. Что это было: отдельные коррумпированные чиновники или так работала система в целом?

— Там, где деньги, там всегда к этим деньгам (хоть я не скажу, что там какие-то огромные деньги в нашем городе, но как бы это довольно приличные были деньги) присасываются разного рода вот паразиты, так скажем.

Сначала это были уголовные крыши, состояли из уголовников каких-то там, я не знаю, спортсменов там прочего. Они приходили: вы должны нам платить за охрану, за что-то ещё, за пятое, десятое. В общем, на самом деле они ничего не решали. Как бы, если ты не будешь платить, то тебе машину сожгут или ещё что-то такое. Такие случаи были. Ну, в общем, как-то вопрос этот решался.

Помню, был маршрут девяностый у нас такой, там была борцовская крыша из борцов, спортсмены, так скажем. Её снимали с помощью, по-моему, шестого, что ли, отдела. Тогда был шестой отдел МВД с экономическими преступлениями, по-моему, что-то было такое. Приехал ОМОН, эту крышу скрутили, забрали, потом они стали крышей, значит, МВД. Ну вот так вот всё это дело и пошло.

Соответственно, администрация открывает какие-то маршруты. Все люди, которые там работают, они все под их крышей работают. То есть администрации за маршрут каждый месяц каждый водитель должен был со своей машиной оплатить там, я не знаю, ну, везде по-разному. То есть от маршрута к маршруту всё по-разному. Суммы варьировались от 10 000 в месяц до могло 1000—2000 в месяц. Вот так, вот такие крыши. Вот так всё это менялось. И по итогу образовались у нас такие кланы: МВД, прокурорские и мэровские.

Я работал на 129 маршруте, и мы ушли под автоколонну, под восьмую автоколонну. Вот под чьей вот эта автоколонна крышей, я даже не знаю. Но там что-то на правительственном высшем уровне это всё было. Я потому что уже потерял там счёт этим всем делам. Ну, я знаю, что не все в этой автоколонне восьмой были. Там ещё и Бурятранс был. По последним крышам я, так скажем, небольшой специалист, кто кому там принадлежал, но все кому-то платили, потому что каждый раз за маршрут надо было платить от 2000 и выше.

Когда вы заинтересовались политикой?

— Я всегда задавал неудобные вопросы, мне кажется, с самого, не знаю, как вот я уже в старших классах учился. Я много вопросов неудобных задавал. Я много читал. Ну, история была один из моих любимых предметов, но меня всегда, ещё в те времена это КПСС, вот это меня вообще просто убивало. Помню, перед экзаменами мы учили эти речи Брежнева там, что он там сказал на двадцать шестом съезде КПСС, пятое, десятое. И вот у меня это всё как-то… У меня в семье вообще, Сибирь — это же регион ссыльных. У меня в семье у моего отца, моего деда, его репрессировали в тридцать седьмом году. Ну, все эти разговоры всё равно они у нас в семье ходили.

У меня мама работала инженером на «Теплоприборе». Вот она как-то принесла, я уже учился, наверное, в классе в десятом тогда, в самиздате какие-то первые главы «Архипелаг ГУЛАГ». Я успел там что-то прочитать. Меня это очень сильно, не знаю, во мне там что-то перевернулось. Я прочитал буквально немного. Я помню, что пришёл с работы отец, и они из-за этого сильно как бы повздорили. Отец был коммунист. Вот, несмотря на то, что его отца репрессировали.

У меня уже сложилось какое-то своё такое мнение. Я не скажу, что окончательно оно сложилось, но вот так произошло. В армии мне опять попался «Архипелаг ГУЛАГ». Я его прочитал за ночь, но не весь, опять какие-то, по-моему, первые две главы я прочитал. Тут уже я больше понимал как-то и всё это сопоставлял, как на сегодняшний день всё это там происходит в той же армии. Задавал неудобные вопросы, особенно после смерти Брежнева, когда пришёл Андропов и всех уважаемых людей, которые у нас висели там в Ленинской комнате, всё это Политбюро, он, значит, начал репрессии против них. То есть, ну, например, вот Щёлоков, министр МВД, оказался как враг народа, вор, там, не знаю, хотя человек заслуженный, прошёл войну.

И я задал вопрос: «Почему так происходит? Значит, если партия идёт верным курсом, всё правильно, построили развитой социализм, почему всё так происходит? Почему люди, которые здесь висели, герои труда, теперь оказываются врагами государства? Кто мне это объяснит?» Ну, мне, конечно, никто ничего не объяснял. Меня сажали на гауптвахту. Ну, я такие вопросы… По итогу меня перед дембелем исключили из комсомола. То есть вот оттуда у меня всё, наверное, началось.

А почему вам захотелось разговаривать с пассажирами вашего автобуса о происходящем в стране?

— Мне это было интересно самому — смотреть, что творится в стране. И этот магнитофон, я сам его слушал, ехал и слушал. Допустим, я включал того же Фейгина, расследования Навального разных, я включал Мальцева, включал то, чтобы мне было интересно. А люди это всё видели и слышали. Почему я так думал? Я думал, что, ну хоть что-то ведь должно повлиять на людей.

Вообще там народ очень инертный. Он не будет на какие-то митинги ходить. Это очень трудно там заставить людей куда-то выйти. Не знаю, почему. Почему такая пассивность, не знаю. Хотя уже в последнее время как бы информации было достаточно, и всем было прекрасно видно, что происходит в стране. Вот этих выступлений не было.

В двадцатом году начались выступления в Хабаровске, так сказать, несанкционированные эти митинги против ареста губернатора Фургала. Ведь они выходили там, не знаю, 100 000 людей в этом Хабаровске вышло. Самый большой был — это было шествие. Я всё это транслировал, ездил. Я был, не знаю, если бы у меня была возможность, я бы и сам участвовал бы в этих шествиях. Ну, Хабаровск далековато от меня. Я как мог, я вот их поддерживал вот именно таким образом. Я написал на автобусе «Я/Мы Хабаровск».

Люди по-разному, в основном молчали. «А что там в Хабаровске происходит?» Ну я вообще не знаю, ну как так? Ну вот происходят вот такие массовые выступления против наших властей, против этого беспредела, который уже начался.

В 2020 году вы поддержали протесты в Хабаровске. На окнах вашего автобуса были наклейки «Я, мы, Хабаровск». Почему история этого города вдруг стала для вас личной?

— Я считаю, что Путин просто засиделся. Вот просто засиделся. Он ведь как говорил, по-моему, в 2006 или когда году он говорил, что я отсижу вот свои два срока, которые мне по конституции положено, и уйду, уйду в оппозицию и буду критиковать власть. Вот это его слова.

После вот этого, когда он уже поставил Медведева, тут уже было ясно, что это специально какой-то междусобойчик, договорничок. Ведь Медведев, когда пришёл к власти в 2008 году, он ещё года не отсидел в кресле президента, он уже увеличил срок президентский на 2 года. Это же готовилось специально. Причём сам он не мог воспользоваться этим, да? Потому что на действующий президентский срок это не распространялось, то есть это готовилось для кого-то. Ну, не знаю, мне кажется, дураку понятно, под кого это готовилось. Диктатура — вот она намечалась. И дальше больше, больше, больше.

Значит, увеличил срок, пришёл, победил Путин. Там события на Манежной, одиннадцатый-двенадцатый год, Болотная, все дела. Я уже был просто против Путина. И я вот честно скажу: я со всеми, кто против Путина. Поэтому для меня выступление хабаровчан воспринялось как вот что народ наконец-то понял, что нами управляют воры и бандиты, что надо с этим бороться, надо что-то решать. Но никто не поддержал тогда эти выступления.

Вот почему это для меня лично: я считаю, что для меня лично Путин — враг, враг государства, враг народа. Он уничтожает народ. Не только русских, уничтожает бурятов, якутов, калмыков. Всё население России он уничтожает сейчас в этой войне, в этой мясорубке. Помимо того, что он приносит страдания украинскому народу, он разрушил там всё. Кто это будет восстанавливать, я не знаю.

Он в своей стране не мог ничего сделать нормального за 20 с лишним лет. 25-26 лет правления своего. Он ни черта не сделал. Всё поразрушено. Дорог нету, ни черта нету. Одного расстроя коррупция. Вот чего он добился. На сегодняшний день даже бензина нету. Это вообще нонсенс. Бензоколонки… В стране бензоколонки нет бензина!

Поэтому я говорю, что для меня все вот эти выступления против Путина, уже начиная с его, получается, третьего срока, да, это я воспринимал как личное, да. Я со всеми, кто против него. Я со всеми, кто против него, я готов любого поддерживать. Я, быть может, не согласен там с повесткой дня уже дальнейшей там какой-то того же Вячеслава Мальцева, там, не знаю, с Навальным, допустим, я где-то, может быть, был не согласен, потому что, ну, это отдельный разговор. Но так то, что они делают сейчас, я считаю, это важно. То, что делал Алексей Навальный, для меня это вообще человек. Я очень сильно переживал за него, когда его отравили, и очень сильно переживал, что он приезжает в Россию. Ведь он знал, на что он идёт. Он шёл на смерть. Он прекрасно это понимал, но он сделал это. Это очень мужественный человек. Для меня это герой на сегодняшний день.

Вас сдал пассажир. Что задело больше: предательство пассажира или разговор с ФСБшником?

— Да, вы знаете, я как-то это так воспринял: ну, сдал, да, сдал, господи. Особого я значения не придал. Конечно, мне это икнулось в том плане, что проверочки эти постоянные, снятия с маршрута, какие-то определённые неудобства я там получил.

А разговор с фсбшником… Как-то я особо не люблю с ними разговаривать, поэтому я только отвечаю на вопросы, какие они задают, и то стараюсь вскользь уйти. «Хотя зачем вы это делаете? Для чего?» — «Ну вот я не согласен с политикой Путина». Я прямо так и говорил: «Я не согласен. Я согласен с хабаровскими товарищами, которые сейчас протестуют против всего вот этого беспредела». Я говорю: «А вы не согласны с ним?» Вот я сразу вопросом на вопрос ему отвечал, вот таким вот макаром шланговал беседу. «Вы нарушаете законы». — «Какие законы я нарушаю? Перечислите мне». Как он резюмировал: «Вы у нас сейчас на заметке, мы за вами будем пристально наблюдать». Ну вот примерно так всё и закончилось. «Решение по вашему вопросу мы будем передавать в транспортную инспекцию». Вот так было, чтоб мой автобус сняли как бы с маршрута, сняли с реестра. То есть я бы не мог работать, но с реестра меня не сняли. Так и продолжал ездить практически до отъезда.

Там мы в двадцать втором году уехали. Автобус я продал, по-моему, тоже в двадцать втором году. В начале двадцать второго года.

После разговора с ФСБшником вы продолжили ездить с наклейками в поддержку Хабаровска. Почему наклейки сразу пытались отодрать?

— То есть, когда меня остановили на площади Советов, я, наверное, отъездил недели полторы-две. Так-с, пока меня остановили на площади, высадили пассажиров, меня сняли с маршрута, и гаишники, которые меня останавливали и провожали потом эту машину, они прыгали там, пытались оторвать, но оторвали только, по-моему, с одной стороны. Ну и так поскорябали всё это, конечно, но я всё равно продолжил ездить.

Потом у меня возникли трудности с прохождением диагностики, и они пытались меня там заставить всё это снять. Я отодрал «Хабаровск», оставил «Я/Мы» — вот это логотип Юрия Шевчука, который я у него и увидел и сделал, я отодрал. Вот только так я смог пройти диагностику, потому что я сказал: «А что вы имеете против Хабаровска, за что?» И так я и продал.

Вы говорили, что думали, народ всё-таки однажды встанет. Когда вы поняли, что ошибались?

— В такие моменты всегда чувствуешь какое-то разочарование. Неверие в то, что в этой стране может что-то произойти действительно, что здесь можно построить нормальное демократическое общество. Вот это самое, наверное, страшное, что люди очень пассивны. Ну вот у меня как-то вот такое вот чувство было. Ну независимо от этого, я всё равно пытался, да и сейчас пытаюсь как бы донести до людей, кто действительно источник проблем в их жизни.

Вы рассказывали, что вскоре после начала войны у вас дома прошёл обыск. Как вели себя силовики?

— В общем-то, ничего плохого такого сказать я не могу, что меня там заломали, там избили или ещё что-то. Это была, как мне сказали, профилактическая беседа, так как война только началась, мои настроения как бы этим товарищам были известны. Вот такие рейды они проводили. И я оказался в этом числе.

Забрали оргтехнику и ушли. Вот и всё. И подписал там бумагу, что я не буду никуда ходить, выступать, пятое, десятое, я понимаю, чем мне это грозит, и прочее, прочее.

Один из сотрудников ФСБ сказал вам: «Лучше уезжайте, пока есть возможность». Как вы тогда восприняли эти слова?

— Вы знаете, в тот момент ты особо… Потом уже начинаешь анализировать, что да, надо что-то делать. А тогда у меня просто… У меня сразу возникает ответная реакция: почему я должен уезжать из своей страны? Почему я должен уезжать? Да, мне он сказал, что пока есть возможность, уезжайте. Но вот у меня было примерно: почему я должен уезжать из своей страны? Почему я здесь не могу сказать, что это всё неправильно?

Это тогда ещё можно было это как бы сказать. Тогда не было этих законов о дискредитации армии, там ещё что-то. Война только-только началась. Двадцать четвёртого числа у меня был обыск. 24 февраля она именно в этот день и началась. Ну, компьютеры забрали. Это всё неприятно, конечно. Это всё очень неприятно, на самом деле, когда какие-то люди ходят у тебя по квартире, что-то шарят там, проверяют без слов там особых.

Они интересно ведут беседу. Он там у меня взял телефон, один-то я спрятал, они его не нашли. Там у меня переписка была в чате Мальцева, в чате Фейгина была. Такие все у меня вещи были. Другой телефон у меня там… Вот зашёл, посмотрел то, что я смотрю. У меня там музыку я иногда включал, когда я ездил, я люблю Dire Straits, AC/DC, ну вот эти группы. И вот мы начали с ним об этом говорить. Потом раз — резко перекидывается на другой вопрос: «А вот почему у вас был запрет выходить на митинги, а вы вышли на митинг?» Значит, вот тогда я начинаю объяснять, да. Я говорю: «Я уважаю Алексея Навального. Я вышел на такой-то митинг в поддержку. Я этого не скрываю, вы это знаете».

Ну как-то так. Я уже сейчас даже до конца всё это не вспомню, какие-то вопросы эти, и я стараюсь всё это сразу обтекать. У меня как бы не было такого особого стресса, но вот у меня у супруги был стресс после всего вот этого. Вот на этом фоне потом мы даже ходили к врачам, у неё вот это вот начала проявляться вот эта болезнь, как бы на нервной почве там болячки суставов уже начали. Сейчас это в полной мере отразилось. Здесь уже я пытаюсь в такие моменты всегда концентрироваться. У меня внутри возникает какая-то злость, что ли. Поэтому я более легко это перенёс.

Вы рассказывали о друге, чей сын погиб буквально в первые дни войны. Как вы это переживали и когда решили, что вашим сыновьям лучше уехать из страны вместе с вами?

— Конечно, я соболезновал ему. Это всё-таки родной человек. Я его, конечно, не знал так с детства самого, но я просто знал, что его сын… Он окончил, по-моему, танковое училище. И вот почти сразу после окончания этого танкового училища он ушёл в войска. И вот его часть, я не знаю, как она оказалась вот где-то в Белоруссии, откуда они заходили. Ну всё. Ну как я могу?

Конечно, тяжело это всё. Родители вместо тела получили непонятно что, где-то в закрытом гробу, и этот, обожжённую офицерскую книжку. Вот и всё. Можно сказать, первые похороны были, наверное, с начала войны там у нас в городе. Сейчас я вообще не знаю, что там творится. Там, наверное, когда его хоронили, я ещё был на кладбище, а я видел… А, на кладбище прямо ряды могил свежих, экскаватором вырытые. Ну, это уже как бы, да, наводит на мысль, для чего это делается. Это двадцать второй год, март месяц примерно. Вот так. Там прямо ряды вот я… Ну, такого никогда не было. Я участвовал там во многих похоронах. Всё-таки люди умирают. Кто-то автобус там нанимал, я возил на кладбище. Мои родители умирали, я хоронил, но такого не было. А здесь прямо вот, я не знаю, прямо ряды, ряды вот этих могил были вырыты. Это уже как бы преддверие какой-то вот крупной вот этой… Уже ожидали они всё вот это.

До этого вы никогда не были за границей. Каким было ощущение, когда вы пересекли границу, понимая, что назад можете уже не вернуться?

— Всё произошло очень быстро. Начало мобилизации уже. Мы собирались уже уезжать, да, собирались, готовились к отъезду. Ну какие настроения? Настроение… Ну представьте, я всю жизнь прожил на одном месте. То есть у меня был свой дом, была работа, я это всё сейчас бросаю, уезжаю непонятно куда. Я прекрасно понимаю, что эмиграция — это не туризм. Как здесь будет, как здесь сложится, я до сих пор не знаю. Я до сих пор не знаю. Такие ощущения. Ну и плюс возраст, конечно, это тоже тяжёлые были ощущения. Не знаю, как их словами передать. В общем, как-то так.

Причём мы уезжали сначала втроём. Я оставлял жену. Мой старший сын тоже жену оставлял. Неизвестно было, как долго продлится оформление вот этих документов, купля-продажа дома, потому что ехать было совершенно не на что. Если бы мы не продали дом, нам бы просто денег не хватило.

Ощущения были такие… Когда меня мой товарищ привёз, нас на границу Кяхту, я увидел ту массу машин, которая стояла в очереди. Все эти люди уезжали тоже от войны. Возникает закономерный вопрос: ну почему раньше, у меня просто мысль, почему мы раньше не могли выйти вот всей вот этой вот массой и просто послать Путина нахрен с его политикой, со всей вот этой войной, с его этой движухой там, не знаю, ещё какой-то, с этими замыслами? Почему и сейчас мы вынуждены все вот куда-то бежать, бросать всё и куда-то бежать? Все, кто не согласен с этой войной… Там, конечно, многие просто не хотели… Ну, я думаю, что кто-то боялся пойти на этот фронт, кто-то и кто-то просто, ну как бы из-за боязни. Ну, это логично, человек боится же погибнуть. Я не могу этих людей винить. У каждого свои мысли по этому поводу. Как-то все устраиваются в этой жизни. Не знаю.

Ну вот у меня лично возникало такое ощущение, что если бы вся вот эта масса в свое время просто вышла бы, просто плюнули бы в сторону Путина, он бы утонул. Получилось так, как получилось. Да.

В Монголию заехали. Монголия… Монголия мне напомнила, знаете, поздние девяностые в России, когда кругом какие-то ларьки, вывески, реклама, там магазинчики, сям магазинчики, всё такое. Ну, люди радостные, они не воюют, у них всё хорошо, они воспитывают детей, у них такие прекрасные детские площадки там, я просто поразился, детские площадки у них шикарные были.

Киргизия — тоже заехали, всё спокойно, всё хорошо, продукты, всё своё, дороги. Ну, не знаю, мне сказали, что вот дороги сделали недавно. Ну, как по всей Киргизии сразу, но мне понравилось.

Да, Турция. Не знаю, много мы там не ходили. Сколько мы, неделю, наверное, в Турции пробыли. В Бишкеке больше всего. Ну, потому что мы ждали, когда семья приедет. Это заняло определённое время, пока все приедут, пока приехал младший сын.

Младший сын у меня с Якутии ехал. Он там оставил бизнес довольно успешный. Занимался медициной, подолог. Вообще у меня дети, они довольно активные тоже. Я не навязывал никогда им свои идеи, какие-то свои мысли. Вот они у меня сами такие вот получились. И у нас нету в этом плане, в плане сегодняшней, допустим, политики государства российского, никаких разногласий абсолютно. То есть вот я читал и на вашем канале, что люди пишут, что даже происходят разводы там в семье, да, муж и жена занимают совершенно противоположные позиции. У нас в семье вот такого… Все это воспринимают как личную боль и трагедию — войну с Украиной.

Ваш маршрут кажется почти невероятным: Монголия, Кыргызстан, Турция, Панама, Коста-Рика, Мексика, США. Как ваша семья пережила такое долгое и сложное путешествие?

— Ну, на тот момент, когда мы уезжали, просто выехать… Ну, допустим, меня бы выпустили, может быть, а сыновей-то вряд ли с аэропорта, допустим. Поэтому мы уходили через ближайшую границу. Ещё не было такого жёсткого контроля, хотя уже, допустим, на границе с Казахстаном были такие остановочки, там людей останавливали, поэтому мы не хотели рисковать. И изначально был план: мы хотели ехать, по-моему, до Омска, там через казахскую границу проверить. Получилось так, как получилось.

Потом я уже… Мне же был звонок из СК как раз накануне. Мне нужно было явиться в Следственный комитет Иволгинского района, на что я плюнул, конечно, и не пошёл. Мы уехали ночью. Вот сын приехал с Иркутска вечером поздно уже, и часов в 12 мы выехали. То есть получается, следующий день уже начался, ночь, 12:00, в полночь мы выехали с Улан-Удэ. Там до Кяхты не так далеко, часа 2 с половиной примерно, и мы уже на границе. Как семья? Ну не знаю, как-то вот все сплотились, собрались в этом Бишкеке.

А как складываются дела у вашей семьи сейчас?

— Сейчас будни, так скажем. Надо работать, оплачивать счета, пятое, десятое. Все заняты именно вот этим. Подготовка к нашим слушаниям там судебным, которые будут. Сейчас ещё с приходом Трампа, вы в курсе, что здесь всё это усложнилось многократно. Вся вот эта неопределённость, она даёт о себе знать, конечно, на психологическом уровне, как бы. Ну, в общем и целом, всё нормально. То есть самое главное, что дети мои, мои сыновья не воюют, не принимают участие в этой войне. На сегодняшний день они находятся на безопасном расстоянии.

Вы впервые оказались за границей уже взрослым человеком. Что вас больше всего удивляет в Америке?

— Ну, я не думал, что именно она находится на таком уровне, до которого России, я не знаю, в обозримом будущем, вот при моей жизни, при жизни моих внуков… Не знаю, это надо какое-то ещё раз китайское чудо повторить, может быть, чтобы достичь вот этого уровня. Я проехал всю Америку на траке. В первую очередь, как для автомобилиста, для меня это дороги.

Потом привыкаешь уже к хорошему, начинаешь тоже вот: «Блин, Индиана, что, дорогу не могут сделать там?» Ну, а на самом деле эти дороги по сравнению с российскими автобанами вообще ни в какие ворота, так скажем. Даже самая плохая дорога — это автобан для России.

Ну всё, я не знаю, здесь всё по-другому. Здесь люди… Может, мне такие попадаются, я не знаю, но они ходят, улыбаются, они даже не знают, рукой машут: «Привет, хау а ю». Всё. Ну как-то так. Говорили, что это резиновые американские улыбки. Да это не резиновые американские улыбки. Они так воспитаны здесь. У них нету таких проблем, как в России. Им не нужно их решать постоянно. Они не находятся под этим гнётом. Они ходят здесь свободные. Он захотел что-то сказать, что правительство неправильно там что-то делает — они вышли, митингуют, свобода. Никто никого не заламывает, никто… Ну, не знаю.

Живу я в маленьком, конечно, городке. В больших городах, может быть, там как-то немного по-другому. Я там в гетто совсем не заезжал никуда. Ну, это уже от человека зависит. Вот бывают такие Плюшкины, они и в России есть. Вот он захламляет свой участок всяким хламом: там у него всё — и ржавые машины, и банки, и всё. Ну, в общем, всё хлам. Ну, это вот единичные такие моменты. А где всё, всё отлажено, не знаю, от быта до вот этих, от коммунальных вот этих служб — всё отлажено. Всё. Для меня это уровень, который Россия не достигнет в ближайшие, я так думаю, 300 лет там, если вообще она его достигнет. Если будет продолжаться вот этот круговорот от диктатуры до оттепели и опять к диктатуре, то я это точно не увижу.

Хотя я Россию как бы… Ну, свой край я очень люблю. Я люблю Байкал, я люблю тайгу, люблю рыбалку. Здесь всё равно я как бы своим уже не стану. Хотя относятся все хорошо. Ну, большинство людей, так скажем, относятся с пониманием, помогают.

Получается немного говорить на английском. Сейчас в данный момент я мало общаюсь. Ну да, когда я ездил на траке, как бы английского хватало для работы, но так, чтобы куда-то пойти, с кем-то задушевно там переговорить — нет, всё это, я этого уровня не достиг ещё. Не знаю, когда я его достигну. Я пытаюсь заниматься каждый день, но пока я такого ощутимого прогресса не вижу. Я много понимаю, что они говорят. Здесь надо привыкнуть к речи. Но так быстро сформулировать у себя в голове вот эту мысль у меня не получается. Мне надо всегда там что-то, какие-то нужные слова поставить, перевести это всё, потом это сказать. Это долго. И кто меня это будет ждать, когда я это скажу? Поэтому на каком-то таком бытовом уровне: там, в магазине купить то-то, то-то — это да.

Вы прожили большую часть жизни в Бурятии. Как сегодняшняя Бурятия отличается от Бурятии вашего детства, молодости?

— Ну, изменения, конечно, всё равно как бы… Жизнь идёт, население получает больше информации, строится интернет, ну, как бы развивается мало-мало там, она развивается, Республика. Единственное, всё это делается как-то вот, ну, не так, как нужно. Все эти дома построят… Кто их будет покупать? Ипотеку кто её сейчас осилит? Я вообще не понимаю. Ну, то есть вот эти микрорайоны новые все застроены.

Единственное, что всё это сделано некачественно. То есть, ну, это уже отдельный разговор, так скажем. Я не буду углубляться, просто вот поверьте, что это некачественно: плохие дороги, работать негде населению. Большой отток населения идёт, потому что работать практически негде. Все едут: Москва куда-то, Петербург, потому что все заводы разрушили.

Я как-то сидел, занимался этим, не то что плотно, я просто посчитал, сколько было у нас крупных предприятий в Бурятии во времена Советского Союза. Я насчитал около 26. Сейчас их нет. Осталось четыре: локомотивовагоноремонтный завод, авиазавод, приборостроительный, ну и ещё депо, по-моему, да. Все остальные заводы — «Теплоприбор» (там крупный завод), «Ростсельмаш» там — всё это вот просто нет вот этого ничего. Людям где работать?

Поэтому республика… Там люди работают либо водителями автобусов, таксисты, либо что-то продают, какое-то привезённое из Китая. Вот строятся не заводы, а строятся на базе этих заводов торговые комплексы, развлекательные центры. Такой гигант, допустим, был там, как Судоремонтный завод — практически весь разрушен. На этом месте сейчас торговый центр «Пионер».

Полностью дотационная республика. Полностью вся зависит от Москвы. Хотя у недр есть всё: золото… Всё это в Москве было, «Бурятзолото», теперь всё это Москвы, значит, да. Ну и раньше, в общем-то, туда центр был. Вот.

Да, так, наверное, со всеми практически республиками, может быть, за исключением Чечни, куда субсидирование вся эта идёт. Ну, ещё, конечно, Татарстан, по-моему, Башкортостан, там у них своя это какая-то тема, я не знаю, но у них там более-менее и с дорогами, со всеми делами, и с бюджетными деньгами. Но Бурятия полностью дотационная.

То, что вот мы касались этих маршрутов… Значит, ну, по автобусам эта тема мне близка. Так вот, они до сих пор не обеспечили город автобусами, ну, так скажем, да, государственными. То есть приходит там какая-то партия каких-то автобусов — ПАЗов, там, не знаю, Волгабасов, вот пришли недавно 10 штук, по-моему, туда. Это всё подаётся, как будто это Путин, блин, вот сам их там сделал и вот припёр их туда. Вот как будто вот от себя оторвал туда.

На всё остальное… Вот эти перевозки, они все на частниках до сих пор, потому что люди вынуждены покупать за свои деньги, залезать в кредиты, эти автобусы каким-то образом ставить их на маршруты, хотя это стоит бешеных денег сейчас. И автобус, по сути, им не принадлежит. Они не могут никуда на нём поехать без разрешения механика, там должны себе выписывать путёвки. В общем, вот такая вот рутина. То есть государство решило этот вопрос за счёт простых людей. Вот и всё.

Во время мобилизации Бурятия оказалась одним из регионов, откуда забирали особенно много людей. Почему именно ваш регион стал поставщиком людей на войну?

— Потому что это пассивный регион. Выступлений никаких не было особых. Даже в поддержку Алексея Навального там, ну, не знаю… Человек 150, наверное, было на первом митинге. События одиннадцатого года — это вообще смех. Мы пришли на митинг, там нам его разрешили проводить на площади Революции, это возле универмага там центрального, не знаю, заявлено было 500 человек, пришло человек 40-50, я не знаю, когда вся страна… Ну, не почти вся страна как-то выходили, протестовали против вот этого беспредела, который творится.

Путин же ведь он всё время тестировал вот эти вот вбросы, да? А после Болотной, особенно после вот этих событий, опыты такие делал над населением на лояльность. Вот если вспомните ковид, все в этих масках там ходили. На самом деле они ни от чего не защищали, но все должны были в них ходить. Вот мы должны были ездить. У меня столько протоколов, потому что я принципиально не делал, что я ими печку там топил за нарушение вот этого масочного режима так называемого. Все спокойно надели маски. Никто не сказал: «Да пошёл ты, Путин». Сами надевали, короче, маски свои.

И вот эти тесты постоянно, постоянно: пенсионный возраст поднял — тест. Кто-то вышел массово? Нет. Потом от границ этих то туда войска, то сюда — никто никуда не выходил, никто никуда. Потом зашли они туда — опять выступлений нету. Ну тут уж, конечно, он уже это всё мог спокойно… Он оппозицию уже всю выдавил к этому времени, да и народ, в общем-то, с такой пассивностью, он никуда бы не пошёл.

А в Улан-Удэ и не в самом Улан-Удэ вот такие были облавы, а именно по республике. Там вообще народ, можно сказать, тёмный. Они, кроме этого телевизора, они ничего не смотрят. Там как бы посмотреть YouTube, интернет… Не, ну или сидят там в каких-нибудь своих там этих информационных пузырях находятся — и всё.

Почему люди такие пассивные?

— С этой пассивностью надо бороться, что вот делает ваш канал, например, канал Навального. Сейчас просто оппозиция, она сама ещё по себе начинает… Между собой какие-то у них там разборки идут. Вообще не понимаю. Общий враг — Путин. Надо на этом объединиться. Начинают делить чего-то. Ну вы сначала давайте сделаем, уберём Путина от власти, уберём эту банду его, а потом уже как-то демократическим путём на выборах всё это решим, кто и что будет чем руководить. Зачем сейчас? Я вот это не понимаю. По-моему, много энергии вот на это уходит.

А народ, он тоже… Он же получается как: он находится вот в этих информационных пузырях. Получается, допустим, у Вячеслава Мальцева у него свой такой информационный, так скажем, пузырь. Там у Юлии Навальной сейчас свой, у Бойко, допустим, свой, у вас свой. Нету… Где-то это всё соприкасается, с одного пузыря на другой. Там могут кромолу лить, например, там Вячеслав Мальцев может на Волкова там говорить, что такой-то, такой-то там, допустим, да. Ну вот вот эти вот междусобойчики, они, мне кажется, не нужны. Нужно всем, кто против войны, кто против Путина… Это главная на сегодняшний день, я считаю, причина всех бед, ой, ну вот этих вот бед всех в России. Причина войны. И не будет Путина, я убеждён в этом, война закончится.

Чего вы боитесь?

— Я для себя лично на самом деле сейчас уже ничего не боюсь. Боязнь за детей, да, что могут депортировать, пока ещё Путин там будет у власти.

На самом деле, я не считаю, что даже если Путина уберут от власти, что-то кардинально поменяется. Прямо кардинально. Война закончится, да. Но вот эти все процессы перезапустить — это очень сложно. Население к этому надо подготавливать. Да, работа всё равно ведётся, и она важная. Каждый канал по-своему. Уже люди, которые недовольны Путиным, просто недовольны. И вот эта серая масса, к которой я себя тоже причисляю, она когда-то, когда произойдёт раскол в элитах, так скажем, всё это вместе объединится, и в этом всё получится.

Простой народ революцию не сделает. Такого в истории просто не было. Вообще были какие-то единичные случаи, но это их сейчас перечислять… В Румынии, по-моему, в семьдесят девятом году. Но это тоже уже элиты были настроены на смену Чаушеску, а народ просто возмутился.

Что даёт вам надежду?

— Что я Путина переживу! И я увижу этот светлый момент, когда его просто вынесут оттуда, не знаю уж куда. Или на кладбище, или в тюрьму. Ну, куда-нибудь, короче, вот куда-нибудь бы вынесли, и слава богу. И кто это будет делать, я не знаю. И как это будет происходить, я тоже не могу даже себе сейчас представить. Но я всё-таки думаю, что какой-то раскол у них там произойдёт. Ну не может так быть. Но у меня просто слов там таких нету, чтобы без матов всё это сказать, поэтому я не буду.