Оксана Акмаева: «На моей двери повесили стикер: «Здесь живёт предатель»»

Оксана Акмаева — калининградка. Имеет два образования: музыкальное и журналистское. Из журналистики ушла после 2014-го. В феврале 2022-го вышла на антивоенный митинг — он в Калининграде был одним из самых многочисленных в стране. Была задержана. Вскоре на двери появилась наклейка: «Здесь живёт предатель». Через некоторое время Оксана из России уехала. 

О том, почему у россиян нет привычки быть свободными, и почему «хомо советикуса» не получилось изменить в 1990-е, о неверии в Прекрасную Россию будущего и о надежде, что новые поколения смогут жить лучше, Оксана Акмаева говорит в проекте «Очевидцы»: «Хочу, чтобы ужас стал ещё ужаснее. Только так история преподает свои уроки».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Оксана Акмаева. Я калининградка. Мне в этом году исполнилось уже 50 лет. И, в общем-то, всю сознательную жизнь свою уже полувековой историей я занималась журналистикой. На исходе предвоенной жизни я работала пиарщиком. У меня два образования. Первое образование — я музыкант. И второе образование — я журналист.

Почему в своё время вы выбрали журналистику?

— У меня поставленный голос в силу того, что я занималась музыкой и духовой инструмент. Я играла на флейте, у меня поставленный голос. И в Калининграде открывали радиостанцию. И одна моя приятельница просто мне сказала: «Го, у тебя классный голос, а не хочешь ли ты попробовать?» Это окей. Это было просто ради забавы.

Для записи очень смешно прочитала, но криминальные новости про то, как там нашли пару трупов. И почему-то всем очень понравилось, как я это прочитала. Я пошла работать на коммерческое радиовещание. Это сложно назвать журналистикой, безусловно. Но, собственно, это послужило тем, что я подумала: «А почему бы не заняться вот, ну, узнать, что это такое?» Я пошла учиться.

Я в каком-то плане везучий человек, потому что я, наверное, никогда в жизни не работала там, где мне бы не нравилось работать. Та история про хобби и деньги за хобби, и тогда тебе не придётся работать — ну, отчасти это про меня, в том числе.

Почему же расстались с профессией?

— Это уже было после четырнадцатого года. Начались очень жёсткие ограничения, цензурирование прямо конкретное, жёсткое. Я чётко понимала, что вряд ли я смогу работать дальше в такой обстановке. Было ощущение, что, в общем-то, уже заниматься журналистикой — это немножко такой оксюморон. Ты понимаешь: либо ты занимаешься журналистикой, значит, ты уже находишься под определённым колпаком.

Тут ещё надо учитывать особенности Калининградского региона, Калининградской области. Всё же Калининградская область, она немножко в стороне от российской пропаганды и от всех кремлёвских нарративов, за что, собственно, конечно, Калининградская область сейчас расхлёбывает и огребает по полной. Было ощущение того, что журналистика — это явно не то, что может привести тебя к безопасной сытой старости.

За счёт чего Калининградская область оказалась в обособленном положении?

— Потому что Калининградская область, она более привыкла жить проевропейскую жизнь, нежели пророссийскую, в силу географического положения уникального и в силу того, что для калининградцев проще было взаимодействовать с Польшей, Литвой.

А страшилки про коллективный Запад для калининградского региона — это, простите, это кому? Ну, потому что сложно всерьёз воспринимать страшные истории про коллективный Запад, когда ты чётко понимаешь, что у тебя друзья, в общем-то, в трёх часах езды, которые без рогов, хвостов, копыт и всего остального. Ну, собственно, совсем не те люди, про которых пытаются рассказывать по телевизору.

Вы застали и перестройку, и крах Советского Союза в сознательном возрасте. Что пошло не так? Почему мы пришли к тому, к чему пришли?

— Да, были какие-то надежды, да, был какой-то ветер перемен и какое-то понимание, что вроде как будто бы меняется жизнь, меняется вообще образ жизни и так далее. Мы начинаем жить в новой стране под названием Россия. И что-то было, я полагаю, но в какой момент? Ну, я думаю, что начало двухтысячных, когда Путин, ну, собственно, вернул все гэбистские замашки, ужимки и манеру и всего остального.

А страна на самом деле не отвыкла от этого жить. То есть ей на самом деле более привычно было жить в состоянии выученной беспомощности и в состоянии вечного страха. Это стало нормой для общества. И поэтому, собственно, мне кажется, российское общество, взяв под козырёк, вернулось в прежнюю жизнь. То есть это привычно жить было так. А жить по-новому, при демократии, при свободе — что это?

К сожалению, я не знаю, к сожалению, не к сожалению, это просто, мне кажется, это факт. Россияне, как наследники Советского Союза, постсоветские люди, они не знают, что такое свобода, они не знают, что такое демократия, они не знают, что такое свободный рынок. Все признаки свободной жизни им чужды и незнакомы. И знаете, они про это ничего не хотят, потому что большую часть своей жизни они жили без неё, и она им не нужна. Они не знают, что с этим делать.

Почему так получилось?

— Обществу просто не хватило времени. Ну, в девяностые, мне кажется, была задача просто тупо выжить, накормить своих детей и не быть застреленным в какой-нибудь подворотне какими-нибудь ребятами.

Ну, представьте, многовековая история с крепостными, с барщиной, с там, ну, слушайте, ну, давайте возьмём с татаро-монгольского ига пойдём, да, люди, которые жили на этой территории, которая там затем стала там Русью, потом Российской империей, потом Советским Союзом и так далее. В большинстве своём эти люди всегда жили под чьим-то гнётом. То есть им всегда нужно было кому-то служить. Это была норма.

Я не буду громко выражаться и говорить, что это часть генетического кода и всё такое, нет. Но если говорить про социальный рельеф, если говорить про привычки, давайте вспомним, что происходило, когда отменили крепостное право. Но были бунты против отмены крепостного права, потому что люди не понимали, что им делать. А что им делать-то теперь, если брать вот прямо совсем по верхам, конечно, и так далее.

Равно как и потом, когда случилась революция в семнадцатом году, типа свободу там, землю народу, что там были, какие лозунги. Что с ней делать? Что делать с частной собственностью? Никто ничего не понимал. И все благополучно опять пошли на заводы, в партию, кому-то принадлежать, кому-то служить.

Нет привычки. Нет привычки быть свободными людьми. Нет привычки зарабатывать деньги себе. Нет привычки заботиться о благосостоянии своей семьи в общечеловеческом понимании этого слова. Я сейчас ни в коем случае не обличаю и не виню. Но я думаю, что причина именно в этом.

Девяностые годы. Ну сколько это, представьте для истории, сколько это — это ничто. Это 5 минут. Это пятиминутка, на которую всех выпустили. Все выбежали там, не знаю, сделали перекур и вернулись обратно в стойло.

Может ли Россия выскочить из этой авторитарной колеи?

— Полагаю, что не особо дано, потому что обладание властью в любом виде в России — это является целеполаганием. Ну, то есть как бы мы же понимаем, что социальный лифт в России работает исключительно только в вертикальном порядке. И всё равно люди стремятся обладать хоть какой-то властью, хоть где-нибудь на каком-то там отдельно, я не знаю, там от председателей садово-огородных обществ, при всём уважении, или там, ну, заканчивая, ну, я не знаю, там владельцами нефтяных скважин. Нет других возможностей жить хорошо в России, если ты не обладаешь хоть какой-то властью, хоть где-то.

Есть, конечно, надежды там, я не знаю, на поколение моего сына, моему сыну сейчас 22 года, на его детей, то есть на моих внуков, вероятно, ну, на ваших детей, на ваших внуков есть надежда, потому что авторитаризм разинул свою чудовищную пасть настолько сильно, что они просто увидели, что это. И я полагаю, я буду уповать на то, чтобы наши дети, наши внуки знали об этом много.

И очень круто то, что мы живём в век информации, технологий, что всё фиксируется, на всё есть доказательства. И обладая просто минимальным набором для критического мышления, в принципе, можно будет сопоставить факты и понять, к чему это привело. И я думаю, что, наверное, у России есть шанс, если нашим детям, нашим внукам удастся вернуться. Я бы очень хотела на это надеяться.

Я не верю в прекрасную Россию будущего, простите меня, но я в неё не верю. Это красивая идея. А станет ли она идеологией? Превратится ли она в… Ну нет, ну, не на нашем веку, это точно.

Почему вы не верите в прекрасную Россию будущего?

— Но пока будут живы люди, которые ставят в красный угол портрет Сталина, а рядом портрет Путина, ну, как бы удачи не видать. Это должно отмереть. Этот атавизм, он должен отвалиться, как в своё время во время эволюции у человека отвалился хвост. Когда из красного угла исчезнут Сталин с Путиным, этот хвост отвалится, и человек хомо советикус превратится в человека свободомыслящего, тогда да, пока нет.

С людьми что-то не так?

— Да нет, с людьми-то всё так. Люди просто люди. Дело в том, что те, кто помнят Сталина, ну просто представьте, сколько им было тогда лет. Ну, то есть те, которые сейчас почитают Сталина, сколько им было лет. И как раз вот у них тогда ведь и мороженое было вкуснее, и всё остальное. То есть и жизнь была просто другая. Они по-другому всё это воспринимали.

То есть как бы кто-то где-то Сталин и так далее. Они же ведь по большому счёту не о Сталине тоскуют. Они тоскуют по своей ушедшей молодости и по своей неудавшейся… Ну, то есть как бы им тогда казалось же, что жизнь как бы вот начинается, она классная, что-то там такое. Вот они ставят символ той жизни. Не пломбир же ставить в красный угол. Ну, как бы, по крайней мере, есть лицо у той эпохи. Это был вот этот вот товарищ.

Чем ещё отличается хомо советикус?

— Это привычка подчиняться. Ну и, безусловно, сейчас я скажу такую довольно популярную в эмигрантском сообществе мысль про отсутствие критического мышления. Мы, кстати, тут недавно как раз обсуждали разницу между образованием европейским и советским, постсоветским российским образованием. В чём их принципиальная разница?

Ну, как мне кажется, в системе европейского образования тебя учат учиться, добывать знания. В советском образовании, в российском образовании тебе говорят, как правильно. Ты должен выучить так, как тебе сказали. Вот в этом, мне кажется, абсолютно трагическая разница и обществ, в том числе ментальности, и всего остального, и образа жизни, и так далее.

В России у них нет привычки думать, как жить лучше. У них есть привычка жить так, как им сказали. Вот им сказали, что вот так хорошо и так будет лучше. Тоже ещё давайте не будем забывать про отсутствие благополучия, потому что в большинстве своём население России — это люди далеко не богатые. А когда у человека не закрыты базовые потребности и когда его задача закрыть только базовые потребности, ему совершенно ни до чего другого.

Понятно, что у нынешнего режима целый список преступлений против людей. Одно из этих преступлений в этом листе — они прикладывают много усилий на то, чтобы российское население не смогло стать богаче, чтобы российское население нуждалось только в удовлетворении базовых потребностей. Отсюда контракты на войну и отсюда вот это всё остальное.

Как изменила вашу жизнь 24 февраля двадцать второго года?

— Он просто разделил жизнь на до и после. Ну, то есть до нашей эры и после нашей эры в историческом значении — этот день имеет именно такую роль. Я, наверное, никогда не забуду, но, наверное, даже я не позволю себе забыть тот ужас, который в прямом смысле меня просто сковал. Вот я была оцепеневшая. Это реально было моё состояние физическое. Я не знала, что, как это, что вообще… Это был ужас самый настоящий, потому что это преступление.

Я полагаю, что у меня всё в порядке с настройками, которые отвечают за понятие о добре и зле. Это же абсолютное зло. Я причём очень странно, но я как-то непривычно в тот день рано проснулась. Я открыла ленту новостей, и я увидела новости. Вот я абсолютно обескураженная зашла в комнату сына. Я просто сгребла его в охапку и просто я в него вцепилась. Я так делала всегда, когда случалось что-то тяжёлое. То есть мне таким образом, ну как обнять сына, это чадо своего ребёнка обнять. Ну это что-то, наверное, на уровне каких-то инстинктов, что ли.

Дальше был митинг, задержание, какое-то отсутствие понимания, что делать дальше и выискивание своих в толпе. Мы просто молча стояли со своими просто плакатиками. Просто на формате А4 было написано: «Нет войне». И мы просто стояли спокойно. Митинг тогда в Калининграде был человек 300–500. Он причём не был организованный. В общественном сознании было понимание того, что нужно куда-то идти. И все туда стали подходить, когда видели, что там кто-то стоит просто друг с другом, и все как-то подходили: «А вы знаете, а что же, а как же?»

Было много пожилых. И как-то все встали в круг, и люди начали читать стихи. Кто-то принёс с собой Гоголя книжки, и люди… Это был такой марафон, все друг другу читали. То есть выходили, читали стих — это была абсолютно какая-то демонстрация единства с украинским народом в этот день. То есть как бы мы с вами, мы здесь, не было никаких криков. То есть это была какая-то абсолютно очень мирная, какая-то гуманистическая акция.

Потом в ней стали появляться эшники, понятное дело, неприметные люди с одинаковыми стрижками, с папочками, которые там подталкивали людей, что-то выкрикивали, какие-то грубости, и их успокаивали: «Ну, перестань, не надо этого делать». То есть были провокаторы, им надо было разогнать толпу, чтобы толпа начала там что-нибудь буйствовать, им надо было, чтобы ну хоть за что-то людей арестовать. И всё.

И к нам уже подошли такие: «Здравствуйте, Оксана Анатольевна, пройдемте». И нас задержали. Не было никакого насилия, то есть абсолютно ничего. Вежливость: «Это, пожалуйста, вот моя рука, пройдите, сядьте, пожалуйста, вот в автозак». — «А вы выходите из автозака. Вот, давайте пройдёмте сюда». — «Ой, давайте я согрею ваши руки, а то у вас не отпечатываются отпечатки пальцев». Я говорю: «Так это длань господня». Он говорит: «Я в этом не разбираюсь». — «Ой, не ходите в наш туалет, там очень грязно, вам не понравится». Я говорю: «Да что ж, как же так?» — «А мы, — говорит, — туда не ходим».

Потом включился страх. Ну, а потом появилась наклейка у нас на подъезде на жёлтом фоне с чётким соблюдением буквы «ё». Нас было пятеро, кого задержали в тот день, 24 февраля. И вот у всех на дверях повесили стикер жёлтого цвета. На ней было написано: «Здесь живёт предатель». Эшники за это потом получили серьёзно по башке.

Мы знаем, потому что в Кёнигсберге была хрустальная ночь, одна из хрустальных ночей, когда они метили жёлтыми звёздами двери евреев, и их тогда грабили, разбивали там и всё такое, ну, там страшное творилось. Собственно, за это они получили по башке, потому что была абсолютно, по сути, очень схожая акция. То есть они пометили наши двери жёлтым цветом. Вот. Ну, а потом уже Германия предложила мне уехать по параграфу 22.2.

Легко ли прошёл переезд?

— Вообще нельзя говорить этими категориями: легко и сложно. У меня было дерево, вырванное с корнями. Это было страшно — решиться. Я чемодан собирала 2 месяца. У меня был открыт чемодан. Я не понимала, что мне брать. А потом, когда я его открыла уже здесь, я поняла, в каком состоянии я уезжала. Девочки поймут. У меня в чемодане было шесть пар колготок и ни одной юбки.

Что оказалось самым сложным в эмиграции?

— Отсутствие людей, с которыми можно говорить на одном языке. И речь не про русский язык. Отсутствие рядом людей, с которыми ты тот, кто ты есть. Мне повезло в том плане, что я из Калининграда. Мне не пришлось здесь привыкать к европейской культуре, к архитектуре, к еде там и прочее, прочее. Я сменила просто один берег моря на другой.

То, что происходит в эмиграции с человеком, пока ему удаётся встать на всю ступню, это же очень болезненно. Я могу сказать, что у меня уже сейчас вся картина мира, которую можно назвать «нормальная жизнь», всё, она собрана.

Поначалу я себя ощущала как кукла-марионетка, которая касается земли, пытается сначала дотронуться до земли кончиками пальцев ног, потом она потихонечку уже фалангами пальцев ног, потом она уже встаёт на подъём, а потом она уже встаёт на ступню.

Как думаете, война надолго?

— Думаю, нет. Горячая фаза, я думаю, что скоро закончится, потому что, ну, Россия не настолько бездонна, как ей хочется в это верить. И по человеческому ресурсу, и по сырьевому, и по всем остальным.

У людей всё хуже и хуже дела. У россиян, у простых россиян, которые не имеют отношения к военным бюджетам и всему остальному, ну, как бы у них всё меньше и меньше денег. Это начинает отражаться на рейтингах. Эти же люди, которые сидят в Кремле, ну, условный, да, вот этот вот Кремль, они же прекрасно понимают, что они боятся народного гнева. Их же задача — удержать власть.

Понятно, что будут какие-то популистские заявления и так далее. Там вот, собственно, царь хороший, бояре плохие. Собственно, мы сейчас этот уже нарратив наблюдаем, да. Давление на экономику России, оно вот только вот оно и будет иметь эффект. Всё остальное нет.

Как проходит ваше общение с украинцами в Германии?

— Поначалу это было, безусловно, очень-очень тяжело. Ну ещё же, видите, ещё же человек — такое существо, которое… ему же надо как-то, он что-то начинает оправдывать и придумывать себе за счёт обобщений. И когда ты находишься в такой какой-то жуткой ситуации, у меня была такая мысль, что все люди, которые из Украины, — это обязательно какие-то прекрасноликие люди, это какие-то вот обязательно они все просто невероятные.

А потом, когда потихонечку начинаешь узнавать людей, там начинаешь общаться, а там украинцы меня узнавали, и в моём лице… мне все буквально, то есть здесь я абсолютно без исключения, мне все сказали, что благодаря тебе мы теперь знаем, что в России живут не только орки. Я так подбоченюсь тогда и понимаю, что, ну вот, может быть, отчасти в этом есть тоже и моя миссия. В том числе мы — не россияне, не украинцы — уже здесь. Ну то есть как бы всё мы не делим. Ну то есть здесь нет этого.

Что касается там вот этой коллективной вины, я думаю, что речь тоже нужно вести про личную ответственность. Коллективная вина — это когда не виноват никто.

Я понимаю, что моей стране, моей родине придётся пройти через очень страшные времена. И я очень хочу, чтобы это было, чтобы этот мрак стал ещё гуще, чтобы страх был ещё страшнее, а ужас ещё ужаснее. Только так история преподает свои уроки.

Что ждёт Россию?

— Ну, будущее какое-то будет по-любому, и оно будет хорошим. Здесь другой вопрос: когда? Да, потому что по-другому не может быть. И Россия — тоже часть исторического процесса. Нет же отдельно России и где-то весь остальной мир, который пребывает там в каких-то исторических временах. Нет, это же всё один процесс. Ну и как история показывает, всё меняется. Что ждёт Россию — как минимум Россия без Путина.

Чего вы боитесь?

— Сойти с ума. А так всё можно прожить, всё можно преодолеть и со всем можно справиться. А что я ещё? Больше ничего. Я мало чего боюсь. Со всем можно справиться. Нет безвыходных ситуаций. Их нет.

Вернётесь в Россию?

— Жить — нет. А так, конечно, да, конечно. Я хочу приехать домой. Конечно. У меня там море моё, там мой проспект Мира, там килька пряного посола. Конечно, я приеду. Жить — нет, жить я не буду. Не хочу жить среди тех людей, которым я больше никогда не смогу доверять.

А ездить? Да, конечно, конечно, конечно. Я бы хотела, очень хотела. И как только появится первая возможность, конечно, я поеду.

Что даёт вам надежду?

— Ну, я довольно оптимистичный человек, но всё, что я себе загадываю и какой бы я себе план ни составляла, всё получается. Я верю в себя, в собственные силы. Я сама себе надежда.