Владимир Бернгардт: «Я не убивал. Я ни разу не стрелял в сторону украинцев»

Владимир Бернгардт — потомственный казак, был начальником штаба районного казачьего общества. Когда в 2022 году Путин объявил мобилизацию, Владимир добровольно пошел в военкомат, потому что тогда еще верил пропаганде. 

Но на войне довольно быстро его взгляды стали меняться. Он увидел своими глазами, что происходит на самом деле. Стал записывать антивоенные видео, а в итоге вовсе дезертировал. В первый раз неуспешно, пешком перейти через горы и оказаться в Грузии — не получилось. Пришлось вернуться в Россию, где на него устроили облаву силовики. 

После поимки, через некоторое время, находясь в лагере для самовольно оставивших службу, Владимир совершил вторую попытку побега, которая увенчалась успехом. Сейчас Владимир находится в Армении, где создал организацию «Твердый знак», которая помогает солдатам дезертировать из российской армии.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Владимир Бернгардт. Я казак, был начальником штаба районного казачьего общества. 25 сентября двадцать второго года по указу Путина нас мобилизовали, и я был тоже мобилизован. С того времени провел около 2 лет в зоне СВО, занимался эвакуацией раненых, был командиром отделения эвакуации раненых. В какой-то момент я принял для себя решение не возвращаться на эту преступную войну, где незаслуженно гибнут россияне и украинцы.

Почему вы не попытались избежать мобилизации? Какими были ваши взгляды до начала войны? Как они менялись?

— Я не видел для себя возможности избежать мобилизации. Во-первых, несмотря на то, что я юрист, я очень был сильно перегружен работой в казачьем штабе. И буквально за день, за два до начала мобилизации, которую объявил Путин, Госдума приняла в двух чтениях законы об ужесточении уголовной ответственности за воинские преступления. И у меня не было времени разобраться даже, что это, собственно, не касается тех, кто не пойдет по мобилизации.

То есть у меня сложилось такое убеждение, что, наверное, для уклонистов наступит уголовная ответственность, так как я повторяюсь, я не имел времени просто изучить этот вопрос. Ну и второй момент, я не искал возможности уклониться от мобилизации, потому что занимал высокую должность начальника районного штаба, входил в правление Таманского казачьего отдела Кубанского казачьего войска. У нас в районном казачьем обществе больше 2 000 казаков. Большинство воевавшие в Чечне, в других конфликтах. А я не принимал участие в боевых действиях.

Предки мои казаки, я потомственный казак. Я считал для себя позорным уклониться от войны, от мобилизации. Сам добровольцем я не был. Я не шел на заключение контракта для прохождения военной службы в зоне так называемой СВО. Стыдливо прикрываемым словом в действительности является война. Но при всем этом я понимал, что я буду всю жизнь презирать себя за трусость. Презирать меня будут товарищи, казаки. И в тот момент мы думали, что все-таки быстро все это закончится, будет все равно какой-то, может быть, договорняк.

Опять же нам рассказывали сказки, правда, я в них не верил, что мы будем где-то там на второй-третьей линии обороны, как военком рассказывал, мы будем охранять Крымский мост. Я, конечно, улыбался, не верил этому, понимал, что мы пойдем в пекло. Рано или поздно так оно и произошло. Вот поэтому в тот момент я не уклонился от мобилизации. Сейчас я понимаю, что зачем, кому я что доказывал. Никому не докажешь. Это раз.

Во-вторых, в тот момент я еще имел убеждение, что мы действительно помогаем русским, защищаем их на Донбассе, что было, конечно, не так, но эта пропаганда, которая из всех утюгов рассказывала нам о бандеровцах, захвативших якобы власть в Киеве. И я считал, что своим участием в боевых действиях по мобилизации я помогаю не только своей стране, своему народу, но и украинскому народу избавиться от ига якобы бандеровского режима. Но на самом деле, если бы это было так, то этот режим бы сам украинский народ давно бы снес, а не поддерживал бы его.

Ну и в дальнейшем я убедился, что в большей мере мы-то воевали, как уже потом я осознал, против мобилизованных украинцев, на чью землю мы пришли как узурпаторы, как захватчики, оккупанты, и поэтому они имеют полное право защищать свою землю. И я считаю нынешние Крым, Донбасс, Запорожье и другие области по сути оккупированными Российской Федерацией, потому что это, на самом деле, коренные земли Украины.

Если мы говорим о том, что мы не признаем эти земли и боремся якобы за какой-то там русский мир, который приносит только разрушение, тогда вопрос: как же ж так случилось, что 30 лет Российская Федерация после развала Советского Союза признавала Украину в этих границах и вопрос о спорных территориях никогда не стоял? И тут вдруг внезапно все изменилось. Стали говорить о том, что Донбасс наш, Крым наш и так далее. Это все ложь, которой кормят население России.

И я, несмотря на то, что я все 20 лет презирал путинский режим и лично Путина, даже я повелся на это вранье, что Запад нам враг, что бандеровский режим идет в сторону сближения с Западом, отрывая от нас, соответственно, наш братский народ. И мы совершили чудовищное преступление, когда туда зашли — я имею в виду военно-политическое руководство России, которое я считаю нелегитимным после изменения Конституции.

Тем, что мы туда зашли и, по сути, как говорил Пригожин, прошлись по территории Украины по-хамски в сапогах в поисках нацистов. Но сами мы не заметили, как мы сами оказались нацистами. Мы повторили путь фашистских захватчиков гитлеровской армии. Мы опозорили память наших дедов, российских дедов, которые вместе плечом к плечу с украинскими воевали против немецко-фашистского режима. А мы спустя несколько поколений стали такими же захватчиками и узурпаторами.

И когда я это все сейчас осознаю, я понимаю, что очень жаль, что я не понимал этого тогда. Тогда бы я никогда не пошел на мобилизацию, никогда бы не пошел воевать и отговаривал бы от этого всех. Тем более, как мы видим, что, оказывается, никакой уголовной ответственности за уклонение не последовало. Максимум, что грозило — это административный штраф. На тот момент он составлял 2 500 руб.

Как стало известно впоследствии, нас всех жестоко обманули. Нас всех жестоко обманули с целями. Нас обманули, рассказывая нам, что мы защищаем российский и украинский народ. И нас всех обманули еще и в связи с отношением к нам мобилизованных, потому что контрактников призывали, как Шойгу на коллегии обороны рассказывал, для того, чтобы заменить мобилизованных. На самом деле мобилизованных сейчас осталось, наверное, меньше, чем динозавров, потому что большинство из них погибли, а часть небольшая их вынужденно заставили подписать контракт.

По сути, к нам отнеслись хуже, чем даже к заключенным, которые из мест лишения свободы заключали контракт «Z», так называемые. И спустя полгода боевых действий, если оставались в живых, а большинство оставались в живых, возвращались домой прощенными. Мы же, которые не совершили никаких преступлений, мы по факту, которые были патриотами своей страны, оказались без вины виноватыми.

То есть государство предало нас, сперва обманув, затянув на эту никому не нужную войну, причиняя страдания народу Украины, причиняя страдания семьям мобилизованных и контрактников, которых не уволили. Нас обманывали много раз, и это продолжается до сих пор.

Почему люди сейчас идут на войну и подписывают контракт путинскому режиму?

— Ситуация, при которой война продолжается долго, она даже выгодна, потому что мы все знаем, что война — это экономика и логистика. И долгая война не выгодна ни одному государству. Как еще писал Сунь-цзы в книге «Искусство войны» 5 000 лет назад: «Долгая война разоряет любое государство». Эта война уже идет больше, чем шла Великая Отечественная война, хотя она отечественная для Украины, а не для России.

И при этом всем, чем беднее становится население, народ России, тем больше контрактников идут на контракт для того, чтобы поправить свое тяжелое материальное положение. У кого-то, может быть, болезни, кто-то хотел легких денег и пошел заработать. И, как правило, я сталкиваюсь в рамках нашего проекта помощи дезертирам с этим постоянно.

Я все время слышу одно и то же: что заманили на контракт, обещая большие деньги под обманом, что, дескать, человек будет водителем в тылу, либо собирать дроны, либо заниматься еще какой-либо тыловой работой. И человек идет, но он не понимает, и он видит, что в действительности это все был обман, потому что в скором времени он внезапно становится штурмовиком. И тут уже вариант: либо он погибает, успев осознать, что его обманули, либо бежит. Мы ему помогаем выбраться в таком случае.

В основном контрактники идут из-за денег, из-за тяжелого материального положения, потому что цены в России дорожают. У всех есть проблемы, у многих есть долги, дети какие-то, кредиты незакрытые и так далее. И говорить о том, что многие идут на войну из идейных убеждений, — это не так. Я таких не знаю. А в целом, конечно, вся эта война — это попытка обмануть народ.

И поэтому запрещают интернет, поэтому глушат, блокируют платформы, навязывают этот никому не нужный макс. Потому что такие, как я, которые выбираются живыми с войны, начинают рассказывать об этом и начинаем подвергаться политическим преследованиям, репрессиям со стороны российского государства. Потому что, чем больше будет таких, как мы, кто рассказывает о правде, что происходит в действительности на войне, тем меньше будет людей, которые хотят заключить контракт.

Они обмануты всеми этими Соловьевыми, Скабеевыми, Поповыми и прочими мерзавцами, работающими на режим, которые, по сути, работают и живут за счет людской крови. Они точно так же виновны в этих смертях, как и тот, кто эту войну развязал, потому что они своим обманом, рассказывая, как там все хорошо, как мы побеждаем, армия всем обеспечена и так далее, просто-напросто создают картинку легкого участия на войне. И люди идут туда, как на сафари заработать денег. Точно так же, как если бы они работали вахтовиками где-нибудь на Крайнем Севере. Но это не так.

Что вы видели на войне?

— Много страшных вещей. Сложно определить, что из них было хуже. Я занимался эвакуацией раненых и убитых. Я видел сгоревшие автобусы с людьми в результате обстрелов. Но самое, наверное, страшное, что преследует до сих пор, когда я отвозил в морг в Донецке «двухсотых» убитых. И зайдя в один из боксов, а их было много, металлический контейнер, в котором вповалку лежало пять-шесть слоев трупов друг на друге, это были относительно целые.

А по краям стояли белые пропиленовые мешки, в которых лежали по частям руки, головы, ноги, все, что осталось. Это все было как банка шпротов. Такого не увидишь, наверное, скажем так, с того времени меня не пугают фильмы ужасов, потому что в сравнении с тем, что видишь там, когда видишь трупы разорванные в зоне боевых действий, все фильмы ужаса воспринимаются просто как что-то совсем не страшное. Наверное, это было самое страшное, что я видел.

Как вам удалось сбежать с войны?

— Я был в отпуске. Заболел тяжело мой сын. Онкология, четвертая стадия. Я пытался уволиться законным порядком. Есть секретный указ Путина, согласно которому в исключительных обстоятельствах при уважительной причине по усмотрению командира полка может уволиться как мобилизованный, так и контрактник. Его не опубликовали, но он есть у всех военкоматов, у всех командиров полков. Но мой случай, как оказалось, не подходит, по мнению Минобороны.

А ведь я был обозначен лицом, которое осуществляет уход за моим сыном-инвалидом согласно приказу Министерства социальной защиты и труда Краснодарского края. Я написал рапорт, приложил все подтверждающие документы. Даже военкомат и глава районной администрации были на моей стороне и приложили тоже ходатайство с просьбой уволить меня в связи с тем, что мой сын — ребенок-инвалид. Но, тем не менее, меня не уволили.

А мое недовольство войной, накопившиеся вопросы к тому, что эта война незаконна, несправедлива, они в какой-то момент просто послужили толчком, триггером для того, чтобы я туда не возвращался. Уже когда я ехал в отпуск, я для себя тогда твердо решил, что при любых обстоятельствах я на войну не вернусь, потому что в какой-то момент после избиения моего за мои блогерские ролики на канале «Дневник Казака», я едва не был обнулен в тот момент.

После этого, когда лица не воевавшие, военная полиция, которые меня избивали, приговаривали мне, что я либерал, я для себя уже тогда стал понимать, что на самом деле здесь мне не место. Я не могу в этом участвовать, потому что я не убивал, я не стрелял ни разу в сторону украинцев. Я даже не стрелял в дроны, хотя дроны меня атаковали. У меня множественное осколочное ранение.

Я едва не погиб при подрыве дрона, но, тем не менее, они имели право и имеют право эту землю, Украину, защищать, а мы не имеем права там находиться. И хотя я не стрелял в украинцев, но я спасал людей и считал, что это правильно. Но спасал я тех, кто стрелял как раз-таки в украинцев. И в какой-то момент я понял, что я больше в этом участвовать не могу, что мне это все претит, это нарушает все мои принципы справедливости.

Я понял, что я в этом участвовать больше не буду. И в какой-то момент я просто не вернулся из отпуска после того, как моя просьба об увольнении в связи с уважительными основаниями была просто командованием проигнорирована. То есть государство в лице Министерства обороны в очередной раз меня и мою семью предало. А ведь я нуждался и нуждаюсь в своем сыне.

В какой-то момент я также узнал, что выплаты за погибших выплачиваются далеко не всегда. Я на тот момент еще мог смириться с тем, что если меня убьют, ну, по крайней мере, мои дети получат какие-то деньги, которые моему сыну пригодятся, в частности, для продолжения лечения рака. Но когда я понял, что и в этом плане мы обмануты и преданы, тогда вообще никаких мотиваций не осталось, даже просто погибнуть уже.

Потому что мне сын когда-то сказал: «Папа, — говорит, — мне не нужны миллионы за твою голову. Ты мне нужен живым». Я понял, что я нужен сыну, поэтому я принял решение и не вернулся из отпуска. Я ушел в бега и 10 месяцев жил в лесу, в палатке, как Робинзон. За это время я создал антивоенный канал, назвал его «Чужой среди своих» и регулярно, выходя с чужих устройств в сеть, публиковал антивоенные высказывания.

Почему вы вернулись в первый раз в Россию и что происходило?

— Я пытался выбраться в Грузию, преодолел расстояние на мотоцикле внедорожном, но моя попытка в первый раз не увенчалась успехом. Я шел через горы, выбирая маршрут. В связи с санкциями многие приложения для навигации имеют урезанный функционал, и невозможно было определить уровень высот в каждой любой из точек. Соответственно, маршрут на месте он значительно отличается от маршрута по картам.

И когда я прошел, поднялся на высоту почти 3,5 км по ледникам, по скалам, я столкнулся с этим перепадом высот. Впереди мне преградили практически вертикальные скалы и ледники. Плюс нависшие даже в августе прошлого года снеговые шапки, очень большие, с которых временами несколько раз в день срывалась небольшая, но все же лавина, трещины. То есть пройти там нельзя было, как я понимаю, даже подготовленным альпинистам, идущим в связке по тому леднику.

Но другие направления того варианта, я шел в Грузию на тот момент, они вообще были непроходимыми, потому что там коридоры, там пограничники, там средства технического контроля. И просто так с территории России в Грузию не попасть. Вот эти все проблемы, возникшие передо мной, они сподвигли меня к тому, чтобы не сдаваться, но сменить маршрут.

А для того, чтобы пересобраться, отремонтировать свой мотоцикл, пересобрать снаряжение и немножко прийти в себя после тяжелого физически, эмоционально выматывающего маршрута, который сопровождался большим риском для жизни, я, соответственно, принял решение незаметно на пару дней вернуться в город. Но по определенным обстоятельствам в связи с подготовкой к другому направлению получилось так, что я решение это сделал ошибочным и был задержан силовиками.

Потому что я недооценил степень угрозы о том, как меня ищут. Я знал, безусловно, что все антивоенные высказывания жестко в России блокируются, а люди за антивоенные высказывания попадают в тюрьмы. Но, тем не менее, я недооценил угрозы, что меня будут искать таким жестким образом, не жалея сил и средств, как и было приказано силовикам. Я вернулся в свой район и даже более скажу — в свой дом незаметно, тайно, чтобы пересобраться.

Но я недооценил угрозу, что одно дело, если, как мне и говорили потом силовики после задержания, что если бы ты просто был дезертиром, никто бы тебя особо не искал. Может быть, случайно бы попался. Но я стал антивоенно высказываться, критиковать военно-полическое руководство, нелегитимное, как я считаю, России. И был приказ отдан министром обороны Белоусовым найти меня во что бы то ни стало.

В моем задержании принимали участие десятки силовиков, более 80 человек, два отряда спецназа Росгвардии СОБР, руководили процессом ФСБ из второй службы по защите конституционного строя. То есть, когда я антивоенно высказывался, тем самым получается, я, по их мнению, занимался распространением фейков, когда я рассказывал о мясных штурмах, хотя это не является фейком, и любой, принимавший участие в боях на любом направлении, подтвердит, что мясные штурмы — это стало практикой.

Такие, как я, очень неудобные, даже несмотря на то, что на тот момент у меня был новый канал и аудитории было немного, но тем не менее они сделали все, чтобы меня найти. С применением всех технических спецсредств техники ФСБ вычислили мое местонахождение. Квартал был оцеплен, и после семичасовой погони по кварталу ночью эти два отряда СОБРа меня все-таки настигли. Задержали, бросили в пыточные условия в клетку, в которой я просидел почти месяц.

Со мной побеседовали сотрудники ФСБ, которые задали мне несколько вопросов. Один из которых был: почему я называю Путина Владимиром Кровавым? А я им пояснил, что был когда-то Ярослав Мудрый, была когда-то Екатерина, которую назвали Великой, был Пётр, которого назвали Первым. Но нынешний Путин Владимир, он заслуживает только одного прозвища: Кровавый. Владимир Кровавый. Я не стал отказываться от своих убеждений.

Я подтвердил все то, что я говорил на своих каналах в Телеграме, в YouTube «Чужой среди своих». Как я понял, на меня вешают политическую статью — распространение фейков о российской армии, плюс самовольное оставление части. Я мобилизованный военнослужащий российской армии, находящийся в федеральном розыске по уголовному делу за самовольное оставление части. Фактически я не вернулся на войну из отпуска. Санкция статьи предусматривает от 5 до 10 лет лишения свободы.

Чаще же пойманных беглецов ждет принудительное возвращение на фронт и обнуление непосредственно или отправка в штурма, что по конечному результату одно и то же. Ну и вот таким вот образом, после беседы со мной, увидев, что я не изменился, что я не раскаялся, несмотря на то, что я месяц просидел в пыточных условиях, практически ими было принято решение, что я, как и все находящиеся в СОЧи, должен получить условный срок, пойти в мясной штурм и погибнуть.

Я понял, почему меня не пристрелили при задержании. Я долго задавался этой мыслью, но я понял: потому что уже на тот момент у меня была некоторая медийная известность. Обо мне высказался, в том числе о том, что меня задержали, узнал по своим источникам адвокат Евгений Ступин, иноагент, который попытался таким вот образом этой публикацией спасти мне жизнь.

Если бы меня задержали бы, пристрелили бы, обнулили бы, плюс с учетом статьи, опубликованной «Вёрсткой», которую я давал, то тем самым я бы стал мучеником, что российскому режиму было не нужно. Им было проще осудить меня к условному сроку, как и всех, отправить в штурм и потом в случае каких-то вопросов обосновать, заявить, что я погиб от рук украинцев, то есть возложив всю вину на них.

Сейчас по факту, фактически за крайне редким исключением, выбора не дают: сидеть в тюрьме или идти в штурм. Многие бы выбрали бы отсидеть даже 10 лет, но выбора не дают. Ребят после задержания ловят и отправляют даже принудительно в наручниках штурмовать в тот штурм, с которого они живыми не вернутся, даже не дойдя до боевых позиций стрелкового боя, не выполнив боевую задачу, даже уже не говоря о моральной стороне этого вопроса.

Как вы бежали второй раз?

— Мой город, где меня задержали, относится к военно-следственному отделу Новороссийска. И в комендатуре Краснодара в клетке я вообще быть не должен был. Но я там месяц просидел, не зная, что меня ждет. После беседы с ФСБ, которые взяли от меня объяснение для того, чтобы возбудить уголовное дело за распространение фейков. Также они искали признаки государственной измены, пытались раскрутить меня на то, чтобы я оговорил себя, что якобы я изменил России, что, конечно же, не так.

Я не изменял России, не изменял российскому народу. Увидев, что максимум, что они могли сделать — это раскрутить меня на статью о фейках, потому что я не стал отпираться о том, что я это публиковал, что это действительно мое авторство. После этого было принято решение перевести меня в сборный пункт СОЧи города Новороссийска, который относится к моему городу Абинску. В этом сборном пункте СОЧи я находился еще месяц и искал любую возможность сбежать.

Но мое командование в этом сборном пункте СОЧи не было посвящено в детали расследования. Они относились ко мне — они считали, как я и представился, что я обычный беглец, находящийся в СОЧи. Меня поймали, как и всех, кто находится там. О моей блогерской деятельности и о моем интересе со стороны спецслужб и Кремля они не были посвящены, потому что ФСБ находилась в Краснодаре, а следователь все это решил скрыть от окружающих.

Ну и командованию я так и представился. Соответственно, находясь в этом сборном пункте СОЧи, я зарекомендовал себя как человек, который якобы смирился со своей судьбой: что да, поеду воевать, опять вернусь на фронт после условного срока. Ну, ко мне подсылали стукачей, которые выпрашивали мои мнения, мои намерения. А потом выяснилось, что да, действительно, на начальство работают несколько сочинцев, таких же, как мы.

Я усыпил бдительность всех и даже, зарекомендовав себя хорошо, уговорил свое командование разрешить мне восстановить свой просроченный российский паспорт. Так как, находясь в федеральном розыске, мне исполнилось 45, паспорт стал недействительным, и по нему я не мог выбрать другие направления, такие как вот где я сейчас нахожусь. И получилось так, что уже имея паспорт, я настолько спокойным себя зарекомендовал, что даже узнав о моем офицерском прошлом, мне предложили должность.

На войне я был сержант, но охарактеризовал себя своим поведением хорошо. И командование даже подумывало назначить, предложило мне назначение на должность командира отделения уже непосредственно в этом сборном пункте СОЧи. Я и так командир отделения эвакуации раненых, но здесь быть командиром отделения и следить за другими я не хотел. Я отказался. И спустя 2 дня я нашел возможность первую за месяц, чтобы сбежать из расположения сборного пункта СОЧи.

Я прокрался мимо охранявших нас десантников в 4:00 утра, когда человек наиболее расслаблен. То есть я каждую ночь в 4:00 утра просыпался и смотрел, насколько хорошо нас охраняют. И только один раз за месяц я увидел, что десантники заснули, прикорнули каждый на своем месте. Прокрался мимо них, вышел, перескочил один забор, перескочил второй забор, выбрался на пустыри, вызвал такси, доехал в нужную мне точку, дальше уже двигался где-то на мотоцикле, где-то на блаблакаре.

Конечная моя остановка оказалась здесь, где я сейчас нахожусь — в Армении, которая является единственным островком безопасности в странах СНГ для политически преследуемых и дезертиров.

Как на вас повлияла война психологически?

— Столько ужасов, сколько я видел на войне, я, конечно, никогда не видел нигде и, наверное, вряд ли еще где-то увижу. Мой мозг заблокировал сны о войне. И за все время участия на войне и после нее я ни разу не видел сновидений о боевых действиях, о моем участии на войне. Меня не преследуют кошмары военного плана, но почти каждую ночь меня преследуют кошмары, связанные с моим задержанием силовиками в разных вариациях. Испытав тот, наверное, ужас, который не был паническим, потому что я действовал. Может быть, это стало для меня большим кошмаром, чем даже участие на войне.

Расскажите про организацию Твёрдый знак. Как вы помогаете дезертирам?

— Я давал интервью изданию «Вёрстка» и в нем сообщил, что я буду бороться, исходя из наличия каких-либо сил, с этим преступным путинским режимом. И лучший способ, которым я нашел возможность бороться с ним — это делая свою работу, которую я не мог в полной мере осуществлять на войне. То есть я спасал раненых, но когда ты с риском для своей жизни с ЛБС вытаскиваешь раненых и можешь погибнуть при этом сам, а потом этого раненого, чуть-чуть подлечив, отправляют в штурм, и он погибает, — какой смысл в моей работе как боевого медика?

Я понял для себя, что если я буду помогать дезертировать другим, то я смогу их спасти. Я спас сотни человек на войне, но это была временная отсрочка для них. Даже каждый один спасенный, эвакуированный в безопасную страну из России для меня важнее, чем сотня спасенных во время участия в боевых действиях, потому что он гарантированно будет спасен. И зачастую это молодые люди, заведет семью, родит детей, воспитает их.

Более того, я не только повлияю на его судьбу, тем самым, когда спасу его, но я и спасу, возможно, тех украинцев, которых он мог бы убить, мобилизованных, а может быть, мирных жителей, потому что он мог быть штурмовиком, дроноводом, артиллеристом, и в результате его обстрела погибают также люди. Соответственно, спасая одну жизнь дезертира, я спасаю, возможно, множество жизней украинцев, которые совсем не виноваты в этой войне.

И по этой причине я начал консультировать ребят, как дезертировать. Вокруг меня сплотились как и люди, которым я помог, так и люди, которые выбрались прежде до меня. В какой-то момент было принято решение основать проект помощи дезертирам, который назвал «Твёрдый знак». В рамках этого проекта мы помогаем дезертировать не только из России в такие страны, как Армения, но и помогаем выбраться с передовой, чего не делает ни один другой проект подобного рода.

Я находился там, ребята находились там, мы знаем, как там все происходит, и поэтому мы можем своими конкретными рекомендациями, инструкциями вытаскивать людей. Потому что между зоной боевых действий и Россией существует граница, охраняемая пограничниками и таможенниками. И просто так выбраться оттуда не получается. Проект «Твёрдый знак» уже помог многим дезертирам.

Некоторые из них в знак благодарности или же по своим внутренним убеждениям приходят и заявляют о своем желании тоже принимать участие в работе проекта. И они тоже участвуют в том, чтобы информация о нашем проекте распространялась шире. То есть тем самым мы все, помимо того, что спасаем людей, мы противодействуем путинскому режиму. Мы ослабляем его армию. Да, мы все понимаем риски. Я максимально стараюсь обезопасить ребят, которые помогают нам.

И поэтому у нас немного людей, которые могут под своим лицом давать какую-либо информацию о нашем проекте. Но по факту получается, что именно это является именно антивоенной деятельностью. Я понимаю, что российский режим, скорее всего, может привлечь меня и участников проекта к уголовной ответственности помимо имеющихся статей. Еще и к таким статьям, как диверсия. Потому что статья «саботаж», которая вошла в состав статьи «диверсия», она и подразумевает ослабление режима в период военного времени и мобилизации.

Меня могут обвинить и в госизмене, хотя я на самом деле уверен, что я не предаю свой народ, а наоборот, я работаю в интересах российского народа. А вот как раз-таки нелегитимный президент и все лица на высоких должностях, которые им назначены, они и работают против российского и украинского народа. По сути, Россия стала угрозой региональной и международной безопасности при именно этом режиме.

Нам нечего было делить. Украина имеет право выбрать свой путь. И я считаю, что Россия тоже должна была — и я надеюсь, что когда-нибудь это произойдет — выбрать путь демократического, цивилизационного развития, двигаться в сторону дружбы с народами, с Западом, а не видеть во всем мире врагов. Ведь что мы видим? Я нахожусь в Армении. Я вижу деятельность премьер-министра Пашиняна.

Пашинян на встрече с Путиным откровенно, справедливо заявил о том, что у нас в Армении — я уже говорю «у нас», я нахожусь в Армении, это уже у нас — не блокируют интернет. У нас свободно работают все социальные сети. И VPN я включаю только в одном случае, когда нужно проверить беглеца в базе розыска МВД России. В остальных случаях VPN не нужен. Это человек, который за свободу слова.

Но что говорить о Путине? Это чекист, который привык во всех видеть врагов, который вокруг России, вместо того чтобы дружить со всем миром, настроил всех против России своими агрессивными действиями. По сути, когда Путин заявлял о том, что мы не допустим, чтобы Украина вошла в НАТО, потому что она находится по соседству и у нее тысячекилометровая граница с Российской Федерацией, тогда вопрос: Финляндия, на которую когда-то Советский Союз напал в тридцать девятом году и которая, тем не менее, многие десятилетия подряд была нейтральной страной?

В двадцать втором году после путинской агрессии против соседней страны Украины она решила, что сейчас в Финляндии небезопасно находиться рядом с таким агрессивным соседом, и она запросилась под зонтик НАТО. И спустя 3 месяца НАТО ее приняла в свой состав. А это, извините меня, 1 270 км. Практически сопоставимые границы, как и с Украиной. И получается, что Путин сам себе противоречит, когда он говорит, что НАТО к нам приближается, но именно своими действиями он приближает НАТО к территории России.

Второй момент: НАТО по факту является не агрессивным блоком, а оборонительным. В попытках борьбы за мир Путин, наверное, не хочет в мире камня на камне оставить.

Зачем Путину эта война?

— Единственная причина, которая стройно укладывается в логику действий Путина, — это сохранение личной власти. Если смотреть с этой позиции, то становится ясно и логично любое его действие. Боевыми действиями можно усилить любые репрессии. Можно, объяснив это тем, что вокруг враги, что мы боремся, что мы защищаем русский мир, мы защищаем Россию. Но по факту это все делается исключительно ради одной цели.

Путин готов пожертвовать, я уверен, не только Украиной, не только половиной России. Он даже всей Россией готов пожертвовать, лишь бы сохранить свою личную власть. Это вопрос его личной безопасности, его личного выживания. Это человек, для которого совесть не является определяющей, для которого является определяющей его личная выгода и безопасность.

Поэтому пока этот человек является, как я считаю, нелегитимным президентом Российской Федерации и главнокомандующим, Россию всегда будет ожидать война. Мира не будет при этом режиме путинском. Мира мы не получим. Он срывает переговоры, несмотря на то что он агрессор, делает все, чтобы война затягивалась и продолжалась. Ему она выгодна по всем параметрам. И мира мы в ближайшие несколько лет, к сожалению, при действующем режиме не увидим.

У вас есть ностальгия по России? Хотели бы когда-то вернуться?

— Россия, безусловно, моя родина. Я даже никогда не делал загранпаспорт. Я никогда не планировал из России уехать. Вся моя жизнь, все мои усилия были в интересах страны. Я много лет отслужил на госслужбе в разных секторах. Я работал в интересах России. Россия этот режим меня предала. Так же, как и предала народ, военнослужащих, контрактников, мобилизованных.

В настоящий момент я не вижу даже желания возвращаться в Россию, потому что мир он большой, и вся наша земля — это наша родина. На самом деле, если из этой позиции рассматривать, тогда можно жить мирно и не искать врагов вокруг себя. Единственная возможность, при которой я мог бы вернуться в Россию — это если я смогу простить Россию. А Россию я смогу простить только в том случае, если народ возьмет власть в свои руки, снесет этот нелегитимный режим и захочет жить мирно.

Чего вы боитесь?

— Глобально я боюсь того, что когда люди ничего не делают, зло продолжает совершаться. В настоящий момент мы видим, к чему пришло состояние дел в России, когда из-за того, что хорошие люди бездействовали, зло росло и увеличивалось. Если это будет происходить и с другими народами, то я уверен, что это все может привести к печальным последствиям, к ядерной войне, к мировой войне. Это глобальные риски.

Чего я боюсь лично для себя? Я боюсь, что не оставлю следа после себя. Я знаю, что моя деятельность рискованная. Даже здесь, находясь в демократической и условно безопасной стране, я знаю, что Россия не дремлет. Но я хочу, чтобы мои дети мной гордились. Я знаю, что один из них уже гордится мной. И я боюсь, что младший поверит этому путинскому режиму, повзрослеет и пойдет творить зло, если этот режим сохранится.

Что дает вам надежду?

— Очень много на самом деле хороших людей в России, даже в России, которая зачастую покорна. Многие до сих пор верят этому режиму. Но тем не менее я знаком уже со многими хорошими людьми, которые помогают бороться с режимом. Они делают это втайне, украдкой, осторожно. Кроме того, я вижу, что молодежь, российская молодежь, она зачастую этот режим не считает правильным.

Она зачастую выросла при правлении одного человека. Именно они являются локомотивом и последующим поколением, которое этому режиму не верит. Потому что за режим большей частью голосуют люди старшего возраста, которые очень подвержены пропаганде. А молодежь зачастую понимает, что происходит. Да, она пока не может ничего сделать, но именно она с сохранением своей жизни может изменить ситуацию в стране коренным образом.