Людмила Свирская: «А вдруг война не кончится при мне?»

Людмила Свирская, поэтесса, преподавательница русского языка, живет в Праге. Уехала из России во время второй чеченской войны. Боялась, что мужа, работавшего в ГАИ, отправят воевать. В возможность большой войны в Украине не верила до последнего. Про вторжение узнала от подруги-украинки. Поговорили с Людмилой про войну, про отношение к русскому языку в Чехии, про стихи.

Расскажите о себе.

— Я родилась в Алма-Ате, тогдашней столице Казахской республики. Прожила там 17 лет, закончила школу. И всей семьёй мы переехали в Алтайский край, в город Барнаул. Я поступила в Алтайский государственный университет на факультет филологии и журналистики, который окончила через пять лет. Проработала почти четыре года в лицее в качестве преподавателя русского языка и литературы. А с 99-го года я живу здесь, в Чехии. У меня чешское гражданство к этому моменту. Двое взрослых детей, в разводе, если это кому-то интересно. Так что, ну, тут как бы женская судьба отдельная, а общечеловеческая отдельно, да. Ну, как бы вот так, да. Ну, плюс к этому, да, я пишу стихи, пишу всю жизнь. Зарабатывать, конечно, этим никогда не пробовала, хотя бывали в старые времена гонорары из толстых журналов приходили. Вот. Но зарабатываю вот всё, что заработала, уроками русского языка. Но я думаю, что об этом ещё поговорим.

Когда и почему вы уехали из России?

— 99-й год это был. Я уже была замужем к тому моменту. Работала в школе. В школе, ну, знаете, скажем так, была причина, в общем, философская, я её тоже озвучу, да, такая, когда человеку хочется какого-то многообразия, хочется чего-то нового. Когда я думала, что вот я сейчас работаю в школе, я хожу по улице Ленина туда, вот я так всю жизнь буду ходить в эту школу по улице Ленина, на что-то посмотреть, да, себя показать, как говорится. Детей не было, 25 лет, ну. Почему бы не попробовать? Это общечеловеческая, общефилософская причина.

Но была ещё и причина сугубо личная. Дело в том, что мой супруг работал в… Я забыла, как это сейчас называется. Короче говоря, он работал в ГАИ по-старому. Вот как это называется. Короче говоря, вот эта вся система милицейская. Там, после, кстати, Политехнического института, потому что заводы у нас стояли, работать было негде. Но работал он и работал. Но дело всё в том, что начиналась или уже продолжалась, я тоже уже не помню, Чеченская война, и пошли слухи о том, что будут брать в армию из милиции. И вот я ему предложила, поскольку идея эта возникла, в воздухе витала, и сказала: «Давай-ка мы с тобой уедем, пока не поздно». То есть вот и такой момент присутствовал тоже. Вот я не знаю, как он, мы давно не общаемся, но я не пожалела. Не пожалела, что приехала сюда, дети родились здесь, говорят на обоих языках, говорят хорошо по-русски, по-чешски. Так что дом уже здесь.

Насколько неожиданной для вас стала война?

— Это тоже уже витало в воздухе достаточно долгое время. Я помню, что я пришла на занятия к своим студентам, чешским студентам, которые учили русский язык, буквально за два дня. И они говорят: «Как вы думаете, война будет или нет?» Я говорю: «Ну, первый раз, что ли. Ну, поездят, постращают друг друга, помашут чем-то для устрашения». Но это невозможно было себе представить, что это случится. Произошло буквально через пару дней после этого разговора.

Можете вспомнить первое стихотворение, которое написали после начала войны.

— Знаете, это было неожиданно для меня самой, потому что мне казалось, что я уже больше ничего не напишу. Но поскольку… это касалось… Вообще, для меня война началась со звонка подруги. А подруга моя логопед. Она сама из Украины, живёт здесь много лет. Она логопед, и моего младшего сына она учила правильно говорить на русском языке. Потому что у него было с этим очень плохо в детстве. Вот мы общаемся вот много лет, и вот она мне позвонила, и это стихотворение, в общем, наверное… возникло после разговора с ней. Вот оно так и называется «Роковое утро», и добавить мне, к сожалению, нечего.

В то утро от подруги СМС-ка. 
«Твои бомбят Одессу». «Что?» «Война». 
«Там нет моих». Хотела крикнуть резко, 
но голос сел. «Бомбит моя страна».

Как в том, навеки проклятом июне, 
всем громким обещаниям вопреки. 
Моя страна, в которой Пушкин, Бунин 
и юность, и объятия у реки.

День покатился, чёрный и бездонный, 
куда-то в пропасть, верится, что в ад. 
По улице иду и слышу стоны, глаза закрою, города горят.

Не станет больше наше небо синим, 
подруги плач не смолкнет вдалеке. 
Она ведь моего учила сына, 
да. Говорить на русском языке.

Война, особенно первые ее месяцы, родила много хороших стихов. Почему так?

— Это однозначно. Такие события, они всегда способны… Знаете, как говорят, что великий роман о войне нужно написать спустя 10-20 лет, а лучше 30 после окончания войны. То есть эпосу нужно время. А лирика… А это всё лирика, это же мы сами через себя пропускаем. Хоть она и как угодно, её называйте, гражданской, всё равно это лирика. Она рождается как моментальный отклик на какое-то событие, а это событие никого равнодушным не оставило. Поэтому совершенно понятно, что люди, которые только об этом думали, только это и переживали, каждый по-своему. Это каждый со своей позиции. Но так или иначе, это прошло через всех. Во всяком случае, я не знаю никого, кто бы остался абсолютно безучастным к этому событию. И вот здесь, в Чехии, таких тоже нет.

Чьи стихи из коллег по цеху вам особенно запали в душу?

— Их было очень много, таких стихов. И я их читала полным запоем. Собственно говоря, ничего другого читать было невозможно. Я хорошо помню, что, например, я перестала читать книги на долгое время. Но стихи, именно стихи о войне, читались очень хорошо. Если это слово «хорошо» вообще можно употребить в данном случае. И я даже помню, что мы здесь, в Праге, издали. Мы — это, большей частью, издатель наш Олег Крылов, которого уже, к сожалению, в живых нет. Это было издательство «Ольга Крылова», много лет, очень много лет выпускавшее книги, не только на русском языке.

Мы издали такой сборник, сборник антивоенных стихов. И туда вошли очень многие мои друзья, как здесь живущие, Наташа Волкова и Лейла Бегим, так и поэты из других стран, из других регионов, скажем, Вероника Тарновская из Швеции, Юлия Долгановских из России, что было особо для них важно, ценно и рискованно, разумеется. И многие другие мои друзья. То есть вот такой вот мы… А потому, что нельзя было просто писать, просто что-то выпускать там о солнышке, о траве, о птичках и так далее. Потом, конечно, поменялся несколько, поменялся вектор сознания, потому что жизнь же продолжается, и солнце, и трава, и лес никуда не исчезают. Я поняла, что потихоньку эта полоса стала разряжаться. Стали появляться стихи о чём-то ещё, о чём-то ещё другом. Но первое время это был действительно сгусток, срез стихов только о войне, и украинских поэтов, и российских поэтов, и живущих вообще по всему земному шару поэтов, все откликнулись.

Война длится уже три года. Что больше всего вас потрясло?

— Меня потрясло больше всего обесценивание человеческой жизни в общем масштабе. То есть это касается не только тех, кто там, но и вообще всех. То есть, понимаете, обычная жизнь, обычные люди, обычные дела перестали интересовать. Вот в таком глобальном масштабе. Ну, я думаю, что, наверное, особо ты никогда и не интересовал, но во всяком случае, но были какие-то… даже не знаю, как это объяснить, но всё равно, знаете, у меня не всю жизнь были какие-то клубы по интересам там, да и так далее, так далее. То есть вот всё вот это количество единомышленников, которых ты собираешь за жизнь, оно резко уменьшилось. Во-первых, по идейным соображениям, а во-вторых, потому что люди, живя вот в этом, они перестали интересоваться, в том числе и друг другом. Вот так я скажу.

То есть вот это обесценивание и обессмысливание обычной жизни, каких-то обычных дел. Даже когда человек пишет о том, что он старается найти радость в каждом дне. Так устроен человек, да, там с собакой, с кошкой, с солнцем, с природой, с чем-то ещё. Обязательно находится кто-то, который говорит: «Кому это сейчас надо, кому это интересно? Как ты можешь писать об этом, если вот происходят такие вещи?» А что делать? Вот скажите мне, что делать? А как? Как доживать эту жизнь? Понятно, что все мы ходим под Богом каждую минуту. И никто… Как чехи говорят, za to nemůže. Вот. А что вот? Я не представляю, я реально не представляю себе. Вот все эти три года, это какой-то тупик, какая-то это слепая улочка, да, вот. И ты стоишь и ждёшь. А чего ждёшь? Что за тобой автобус стоит? А он не приедет на слепую улочку, тебя никуда не увезёт, да. Вот. Пройти через неё ты не можешь, возвращаться некуда. Вот это ощущение, это тупика. Причём я не говорю от имени всех, Боже упаси, я говорю от своего имени, от имени своих друзей, которых хорошо знаю, которые чувствуют, как я. Дай им Бог здоровья, пусть они будут. Потому что, если ещё и друзья уйдут из жизни, ну, я тогда вообще не представляю, реально не представляю, что делать дальше в этом мире.

Поддерживаете ли вы отношения с друзьями и родственниками в России? Есть ли среди них те, кто поддерживает войну?

— Отношения, разумеется, поддерживаю. Я регулярно ездила к родителям, возила детей туда. По понятным причинам несколько лет уже не езжу. Ну, как вам сказать, есть и те, и другие. Есть. И сначала это было очень страшно. И сначала было совершенно понятно, что мы на разных берегах. Но теперь, через три года, понимаете, из-за того, что друзей не становится больше с годами, мы как-то… ну, я не хочу сказать, что мы дружим по-прежнему, нет. Но во всяком случае, как-то стараемся… Но во всяком случае поздравлять детей с праздниками. Потому что мы это помним, у кого дети, у кого кто, да, по крайней мере, тянуть. Вот это вот человеческое, знаете, это дело тут не в конформизме каком-то, нет, просто это иллюзия человеческого существования.

Когда на день рождения ты получаешь поздравления не только от тех, кто здесь, но и тех, кто тебя помнит, да, вот, молодой, прекрасной 30 лет тому назад. Но с которыми ты последние годы не общался. А тут вдруг приходит какое-то поздравление. Я говорю: «Спасибо, я очень рада». И не спрашиваю, о чём они там сейчас думают. Потому что я думаю, что они мне всё равно не ответят и не напишут. Просто не спрашиваю. Я говорю: «Большое спасибо». И до следующего дня рождения уже тоже присылаю поздравления. Иногда присылаю сама, мне не отвечают. Есть и такие. Но если теплится вот эта связь, ну, знаете, я сейчас рада этому. Потому что столько ненависти, её столько, что я больше уже ничьей не хочу. Во всяком случае, я дошла до какого-то предела, когда я понимаю, что живут люди на этой земле. Если они не убивают других людей, они живут просто. Я уже никаких проклятий посылать никому не буду. Вот всё, это какое-то внутреннее дно, вот ну пусть меня осудят.

Сегодня я проснулась в тишине, 
в поту холодном ужасом объята. 
А вдруг война не кончится при мне? 
Случилось ведь Столетняя когда-то.

Сказала кошка «мяу» и легла 
со мною рядом, вытянувши лапы. 
И я её покрепче обняла, 
уткнулась в шерсть и перестала плакать.

Представила под окнами траву, 
нетронутую первой сединою. 
Так что мне делать? Я ещё живу. 
И всё, что я люблю, пока со мною.

Как вы считаете, в чем секрет успеха Путина?

— Вы знаете, меня это удивляло ещё тогда, когда всё это только начиналось. Я, кроме того, что вот… так сказать, учитель русского языка, я работала здесь лет, наверное, 10, может быть, 12, да, работала экскурсоводом, вот, и возила, водила туристов из зарубежья, во-первых, русскоязычных, да, во-вторых, из бывшего Советского Союза, которые приезжали сюда. Разумеется, мы очень много говорили на эти темы, и вот очень много было ещё, там, 2000… первый, второй, третий, да, вот это вот начало тысячных, очень много было людей, приезжавших сюда, которые говорили, что если бы не Путин, они бы никогда никуда не поехали. Вот эта вот фраза относительно того, что они встали с колен, там и так далее. Ну, вы понимаете, я там не живу, потому что они и правда встали? Я же не могу с ними спорить на эту тему. Вот, как, как, как, ну, может, они и встали. Я даже не сомневаюсь, что кто-то, наверное, и встал.

Да, вот, когда я приезжала к своим, я видела искреннюю картину. Я думаю, может быть, опять же, зависит от региона или от чего-то ещё. Но да, чем дальше, тем было больше, что встретить. Очень… сначала просто разговаривали, потом они стали очень критично относиться к тому, что говорю я. Я везу огромный автобус, что-то рассказываю: «А почему вы вот так вот об этом рассказываете?» Потому что я рассказываю об этом с позиции человека, живущего в Чехии, и неужели непонятно, если у вас другой взгляд, то ради Бога. Да, вот потом появилась какая-то агрессия, я стала чувствовать это: «Чего-то вы здесь живёте?» Я стала приезжать в Россию тоже, чувствовать эту агрессию старых друзей, многих, которые когда-то мне говорили, когда я собиралась уезжать: «И правильно делаешь, и пока молодая, это твой шанс, попробуй». Да, а тут маленькая, говорит: «И что ты, и чего ты там добилась, вот я вот тут вот сейчас, да, вот», и так далее, ну, это.

У меня было ощущение вообще полной своей какой-то, знаете, неудачности, правда, думаю, наверное, то есть вот и такой момент был. То есть я вот возвращалась в свою такую вот Чехию маленькую, где я такая неудачница, думаю, что-то я, наверное, сделала не так, ну, что сделала, то сделала, ну, что-то. Ну вот было и такое, где-то, это были 2010–2011 годы. Мне кажется, это был прям вот апогей, так мне это чувствовалось. Но потом был 2014 год, туристы исчезли, их стало очень мало, я вернулась к преподаванию русского языка, тогда ещё можно было преподавать так, несмотря ни на что. Русский язык был в большом количестве, его многие учили и для бизнеса, и для всего. Но сейчас, конечно, гораздо меньше.

Есть разница в отношении к русскому языку в Чехии до 24 февраля 2022 года и после?

— Когда мы приехали в девяносто девятом году, про 68-й год мы слышали буквально на каждом шагу. Потому что, ну, во-первых, мы ещё не говорили по-чешски нормально, да, вот. А они легко переходили на русский язык с нами и говорили: «Вот, вы здесь, чешского языка не знаете». Говорила: «Я здесь два месяца, ребята, три месяца, там, полгода, я ещё не говорила так, как нужно». Да. Вот, мы это чувствовали, и мы знали, что нас не любят, и русский язык лучше было не афишировать. Да. Вот, потом как-то, знаете, может быть, пришло новое поколение. Я вдруг стала слышать в трамвае, в транспорте люди разговаривают между собой. Говорят: «Вот начальство сказало выучить какой-нибудь иностранный язык, я русский буду учить». «А чего?» «Немецкий-то долго, немецкий тяжело, а русский-то славянский всё-таки. Тем более бесплатно он за это заплатит». То есть появились какие-то связи, появилось что-то другое, какое-то выросшее, может быть, более молодое и более толерантное поколение. Поэтому как-то немножечко на каждом углу открывались курсы русского языка и так далее.

После 2014 года опять пошла волна запрещения, закрытия, но не в таких масштабах, как сейчас. Такого не было. Потом всегда были люди. То есть наши соотечественники, жившие здесь, дети, у которых ходят в чешские школы. Не хочется, чтобы забыли русский язык. Многочисленные школы выходного дня. Насколько я знаю, сейчас их почти не осталось, там 2 или 3 всего в Праге. А их было прямо очень много, и родители беспокоились, что они говорят по-чешски. Смешанные семьи, папа чех, мама русская, наоборот. Ну… и всё закончилось в 2022 году.

То есть количество таких людей, во-первых, уменьшилось, количество таких семей, как я понимаю. Если они и были, там уже чёткие правила, зачем теперь учить. Уменьшилось количество таких учеников, уменьшилось количество таких школ. Всё это есть, но очень мало, очень, как бы, знаете, такой еле-еле-еле видимый ручеёк. Вот так бы я это сравнила. Ну, и я причину понимаю. И остаюсь благодарна тем людям, которые, несмотря и вопреки, как говорится. То есть у меня есть и чешские студенты, которые продолжают учить русский язык. Одному это просто надо. Он говорит, что ему это нужно. Он участвует в международном бизнесе. Хорошо знает английский. Ему нужен русский, потому что он общается со всеми странами бывшего Советского Союза. Ему проще выучить один русский язык и общаться сразу со всеми. Это тоже правда. И ничего тут не сделаешь. И я, конечно, благодарна ему и тем, кто говорит, что просто мы привыкли, нам это нравится. Мы с удовольствием. Кто о политике не говорит, говорит о литературе. Говорит о музыке и театре, и просто о тех самых вещах, о которых я говорила в начале, о которых мы уже начинаем забывать. Потому что просто пойти в театр, куда-то, о том, чтобы это… вот только сейчас. Вот через три года это возвращается тихонечко, потому что понятно, что никто не живёт. Мы все застыли вот в этой позе. Да, вот перед окончанием этого тупика, который никак, ни во что больше не превращается, просто тупик. И люди что-то делают, или сворачивают на соседнюю улицу, фигурально выражаясь, или возвращаются снова. Ну вот, как-то так. В общем, надо дожить эту жизнь и остаться человеком.

Бывают ли у вас приступы ностальгии?

— У меня бывает ностальгия, как у каждого человека по детству, по юности, но видите, в России я жила недолго, пока училась, по студенчеству. Конечно, я думаю, что это самое счастливое время было, потому что это было время, когда общался только со сверстниками. Вот эти люди, которые поддерживали во всём, абсолютно. Конечно, конечно, она есть, иногда снится, и у нас снится какая-то вот… улица, нет, не тупиковая, просто улица, по которой я когда-то ходила. Ну, я думаю, что это уже, наверное, старость поближе. Просто, как бы тут, наверное, она бы всё равно была, эта ностальгия. Чем дальше, тем больше. Не знаю. Не знаю.

Всё равно уже эта точка невозврата пройдена. Всё равно уже туда не вернуться. Я не знаю, когда я увижу родителей. Если увижу вообще. Потому что моложе-то они не становятся, здоровее тоже, да. Но доехать даже… даже если принять во внимание чисто финансовую точку зрения, мне это не по карману. Доехать до Барнаула отсюда, через три пересадки на самолётах. И как-то ещё, либо ехать через границу, как многие сейчас ездят, куда-то через Калининград, где-нибудь застрять на этой границе. И неизвестно, когда вернуться. Знаете, я там, дети там, потому что детей, конечно, с собой брать, взрослых своих парней не буду. Не знаю, вот честное слово, не знаю. Всё как-то настолько… Я даже не сказала ностальгия, это сожаление по тем временам, когда мы были так счастливы, что даже не осознавали этого. Это настолько удивительно. Вот за эти три года настолько перевернулся мир. Перевернулась ценность, ценности в нём, да. Так, многое перестало иметь значение. Так жаль, чудо, так жаль. Вот, наверное, вот такое сожаление, и я думаю, что не у меня одной.

У вас нет ощущения, что мир находится на краю глобальной катастрофы?

— Есть, конечно. Я думаю, что у многих у нас есть это ощущение. Ну, поживём, увидим. С другой стороны, знаете, когда начинаешь листать всемирную историю, я так иногда вот книжка, которую я листаю сейчас, вот к вопросу о книгах, — это как раз история мировая, потому что она помогает перенестись на какие-то века назад. Это всё, кажется, было на свете, ну, конечно, не в таком масштабе, без ядерного оружия, без всего, да. Да, людей же ничему не учит жизнь-то, история-то вообще ничему. Каждый век, каждое тысячелетие. И одна цивилизация за другой умирала от войн, погибала. А чем мы лучше-то, в общем-то говоря? Значит, ничем.

У вас есть апокалиптические стихи?

— Есть, есть.

В нору забилась старенькая осень, 
понабросала листьев, как лисят. 
Друзей уносит, и врагов уносит 
лет в сорок восемь или пятьдесят.

Привыкнешь к одиночеству и даже 
к естественной, необходимой тьме. 
Час лишний в теле осени — не кража, 
а просто приближение к зиме.

Предзимье не пугает, но тревожит. 
Любви так глупо хочется твоей. 
Ведь здесь у нас пока одно и то же: 
чай в термосе и шарфик до бровей.

Вернусь домой и шницели пожарю. 
Потом окно помою. Столько дел. 
А кто-то там раскручивает шарик, 
чтоб в звёздную крапиву улетел.

А по пути непоправимо треснул, 
утаскивая всех нас в темноту. 
И я лечу, лечу со всеми вместе, 
дожаривая шницель на лету.

В Праге сейчас очень много украинцев. Есть ли у вас друзья украинцы?

— Были и есть. Во-первых, те, кто живёт здесь много-много лет, да, я вот уже упоминала, и те, кто приехал недавно, и начинали все с того, что старались помочь. Я сама работала то первое лето в лагере для украинских деток. Потом как-то остались контакты, остались какие-то дружбы, какие-то знакомые, конечно.

Чехия очень осторожно относится к мигрантам, но при этом приняла около 400 тысяч украинцев и очень много сделала для украинцев. Как вы считаете, почему было такое всеобщее душевное движение?

— Так вот оно действительно было буквально. Вот всколыхнулись так и те, кого я знаю. Там и вещи несли, работали где-то и так далее. Просто это действительно был какой-то зов сердца, я думаю, так.

Чего вы больше всего боитесь?

— Ну, самое страшное уже произошло. Просто вернуться к вашему вопросу относительно того, насколько это неожиданно, неожиданным это всё было. Но я хорошо помню своё отношение. Вот в первые дни я думала, что вот если бы можно было, вот там, я не знаю, лечь на рельсы, там, выскочить из окна. Вот мне бы сказали: «Выскочи, сначала выскочи из окна, потом ляг на рельсы, потом сделай что-то ещё, тогда войны не будет». Вот я бы совершенно точно сделала бы это, да. Но я же понимаю, что от этого ничего не будет. Я понимаю, что вот это страшное, чем мы живём, о чём уже как бы и не говорим, потому что, ну, невозможно говорить, потому что, понимаете, почему я говорю, у всех есть близкие, которые от нас зависят, и чтобы идти дальше, дожить этот свой, дойти этот свой путь, надо оставаться более или менее в каком-то адеквате, чтобы, я не знаю, растить детей, там, внуков, у кого кто есть, да, заботиться о пожилых родителях, у всех кто-то есть. Всех что-то держит или кто-то, поэтому стараешься так вот идти, выплывать.

Да, но понимаешь, что самое-то страшное уже всё равно случилось, независимо от того, какой будет итог, независимо от того. Ну я, я не знаю, чего… ядерной войны боятся, ну и все, наверно, боятся в общем, глобальном каком-то масштабе, я не знаю. Может, тут кто-то не боится, я не знаю. Иногда хочется, чтобы просто кто-то взял и выключил свет. Вот так вот. И всё.

О чём вы мечтаете?

— Я мечтаю о том, чтобы наши дети всё-таки задержались на этой земле подольше. И чтобы, даже если мы и не увидим своих внуков и правнуков, главное, чтобы они у нас были. Вот этот настолько важный след на земле, который, наверное, каждому человеку необходимо оставить и в личном, и в таком глобальном масштабе, чтобы эта жизнь продолжалась, всё-таки, несмотря на, несмотря и вопреки. Потому что я вот сейчас подумала о том, что мы, наверное, всё-таки были счастливее наших детей. Потому что для нас война, как бы то ни было, я росла, моё детство — это 70-е, война была где-то далеко. Где-то там, какие-то были там Ирак с Ираном, вот что-то это было, где-то там. То есть она стала приближаться по мере моего взросления. Сначала там и Кавказские республики, там вот эти все конфликты, и в Казахстане у нас с этого всё началось. Когда вот эти вот какие-то, как тогда называли, межнациональные конфликты и прочее. Конец Советского Союза. И пошло. И дальше уже война не уходила, как, она всё время была. Но я помню ощущения в детстве, да, и всех этих ветеранов, которые ходили на своих ногах, да, которых мы видели постоянно, то, с чем мы росли. И абсолютная уверенность в том, что этого-то уже не будет никогда. А дети наши уже с другим живут.

К ним это вошло всё вот, может быть, я уже так нахально довольно воспользуюсь эфиром, прочитаю стихотворение, которое посвящено моему старшему сыну. Когда ему исполнилось 18 лет. И мы… исполнилось ему в марте, 18 марта, два года назад. И, конечно, было не до праздника и не до чего, но это мой сын. Это 18 лет, и мы выпили шампанское и пожелали друг другу мира, и подумали о том, что было в головах у нас у всех, ну, в общем, стихотворение такое:

Восемнадцатилетний мальчик, первенец, сыночек. 
Дай-то, Боже, не последний этот март у нас с тобой. 
Отпускаю журавлёнка, он в гнезде сидеть не хочет, 
в небо чёрное, как пропасть, без прожилки голубой.

В этом небе журавлёнку в ожидании подруги 
всё кружиться и пытаться свет увидеть впереди. 
Пусть надёжно держат крылья, и пустыми будут руки. 
Это очень даже просто: не убей, не укради.

И тебя чтоб… нет, довольно, не могу сейчас об этом. 
Говорят, не выбирают ни страну, ни времена. 
Лишь бы на твой век досталось тишины, добра и света. 
Восемнадцатилетний мой, лишь бы кончилась война.