Геннадий Величко: «Боюсь, что война не закончится никогда»

Геннадий Величко, айтишник, преподаватель математики и информатики, глава фонда «Пристаниште»(Черногория). Уехал из России после объявления мобилизации. Фонд с начала войны помогает гражданам Украины, России и Беларуси, покинувшим свои страны из-за войны или политических преследований. Поговорили с Геннадием о том, как и чем помогает фонд, как меняются его задачи с течением времени, о чувстве вины за происходящее, о том, как все труднее подыскивать слова, чтобы выразить к  происходящему свое отношение и о том, возможно ли для него возвращение в Россию.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Геннадий Величко. Я занимаюсь управлением проектами в IT более 20 лет, а также преподаю математику и информатику, скорее как хобби, но в том числе и для собственной тренировки. Сейчас я возглавляю фонд «Пристанище» в Черногории, который помогает россиянам, украинцам и белорусам.

Как война изменила вашу жизнь?

— Внешне война не сильно изменила мою жизнь, потому что моя профессиональная деятельность не привязана к местоположению. Но она очень сильно повлияла на меня внутренне. Она перевернула всё, изменила ориентиры, изменила многие отношения, которые складывались годами с близкими, в том числе с друзьями. То есть сам переезд как смена локации не повлиял на многое, но изменившееся состояние страны и людей повлияло на меня сильно.

Вы уехали из России после начала мобилизации. А можете вспомнить свою жизнь в России, когда война уже шла?

— Мне очень сложно восстановить события тех дней. Я помню, что было очень много разговоров. Мы очень много говорили, не понимали, следили за новостями, опять говорили с друзьями, с родственниками, с теми, кто был не в России. Мы созванивались по несколько часов, в том числе с друзьями в Украине. Это были дни разговоров, дни, в которых ты говорил и читал новости, и больше, казалось, ничего не происходило.

После того, как эти дни прошли, пришло сознание, что нужно что-то делать, переходить от разговоров и попытки всё отрефлексировать к каким-то планам. Я помню, что в конце февраля или начале марта поехал к другу Борису, и мы говорили о том, что делать дальше. У нас были робкие надежды, что всё быстро закончится. Но мы чувствовали, что жить в стране, как раньше, уже невозможно. Мы договорились, что я уеду, если начнётся мобилизация. Мой друг объяснил, что пока мы можем быть здесь и на что-то влиять, и не вовлекаться в это, он не видит, что мы не можем здесь находиться. Так мы и жили до сентября 2022 года. В нашей маленькой Черноголовке ничего внешне не происходило. Я работал удалённо, ученики приходили, мы созванивались с друзьями и родственниками и всё обсуждали. Но даже в Черноголовке, которая была более-менее протестным городом, уже появлялись автоколонны с флагами, и всё это, конечно, увеличивало внутренний стресс.

Расскажите, как вы оказались в Черногории и в «Пристанище»?

— Это два разных процесса. В Черногории я оказался совершенно случайно. Когда я уезжал из России в сентябре 22 года, я не знал, куда поеду. Я поехал в Минск, потому что это был самый простой путь. Оттуда в Грузию, затем в Стамбул. Какое-то время я жил в Стамбуле, не понимая, можно ли здесь оставаться. Потом брат, который переехал в Сербию, позвал меня к себе, а в это же время нашему с Борисом другу Тимофею, другой общий товарищ предложил приехать в Черногорию. Мы решили поехать в Черногорию. Прилетели в Сараево, сели в автобус, доехали до Черногории, до Подгорицы, и оказались в Будве.

Там, через Тимофея и его супругу Алёну, которая была координатором фонда, мы остановились на десять дней в «Пристанище». Мы тогда ничего не знали, не понимали, как найти квартиру и что делать дальше. У меня была работа, а у Бориса — нет, и он совсем не понимал, как сориентироваться. Мы жили в фонде на старой вилле, общались с другими ребятами, делились впечатлениями о происходящем кошмаре. Борис, он музыкант, пел песни и играл на гитаре, а я работал и искал жильё. Довольно быстро мы его нашли. Это было моё первое знакомство с фондом. Это была возможность приехать не в неизвестность, было ощущение, что здесь тебя примут, подскажут, и здесь такие же, как ты, в такой же ситуации.

Потом я периодически помогал фонду как волонтёр. А в конце 2023 года, зная, что я умею, Алёна предложила мне помочь с операционными и финансовыми проблемами. Я несколько раз отказывался, так как думал, что это займёт большую часть моего времени и не был готов брать на себя такую ответственность. Но к концу года я понял, что моя помощь нужна фонду. Я встретился с исполнительным директором Светланой Шмелёвой, мы обсудили задачи, и я начал работать в «Пристанище».

Как менялось за эти годы «Пристанище» и чем сейчас занимается фонд?

— «Пристанище» всегда был фондом, который реагирует на происходящее. Когда шли волны мобилизации или после начала войны, он помогал всем, кто приезжает, и это всегда был волнообразный процесс. Приехало много людей, фонд снимал виллу, а когда поток людей уменьшался, становилось тише. Затем опять приезжала следующая волна, и понимали, что не хватает вместимости, поэтому фонд снимал ещё жильё.

В первый год фонд просто принимал всех, кто бежал от войны. Это были россияне, украинцы и белорусы. Программы формировались реакционно, в ответ на запросы. Например, кто-то искал работу, и фонд создавал базу мастеров — свод резюме и профилей людей. Кому-то нужна была помощь с легализацией, и фонд находил специалистов, которые консультировали по этим вопросам. Весь 2022 год фонд оказывал помощь всем, кто экстренно уезжал, давал кров на две недели и ощущение защиты. Вокруг фонда сплочалось сообщество: приезжали музыканты, проходили концерты, приезжали художники, проходили выставки. Каждый пытался помочь, чем может, и эти мероприятия помогали собрать средства для других нуждающихся.

Эта программа называлась «Временный дом», и она давала возможность две недели пожить в доме, получить продукты, мобильную связь и тьюторскую поддержку. С середины 2023 года тенденция начала немного меняться. Появилось больше заявок от тех, кто планировал приехать через два-три месяца. А уже в 2024 году стали появляться заявки от людей, которые не могут приехать и жить в фонде, но им нужна помощь. Например, из-под Сум, где начались активные военные действия, люди хотели выехать на какое-то время, понимая, что потом вернутся. Мы открыли новую программу «Поспать в тишине».

Нам казалось, что в этом есть что-то неэтичное, что люди приедут на две недели в спокойные условия, а потом вернутся в место, где стреляют и летают ракеты. Но мы понимали, что не можем на это повлиять. Решающим фактором, почему эта программа осталась и стала развиваться, стала реакция самих украинцев, которые говорили, что это нужно. Для многих детей и матерей это единственная возможность на две недели уехать из-под обстрелов. Для многих детей это первая поездка за границу и первые две недели без звуков выстрелов. Сегодня это основная программа фонда. Больше 90% тех, кто к нам приезжает, — это дети из прифронтовых территорий Украины по программе «Поспать в тишине».

Война идёт уже три года. Накопилась усталость от войны. Вы в фонде это чувствуете?

— Люди в целом устали помогать. Многие продолжают это делать как волонтёры, но пожертвования сократились. Они сократились и из-за того, что урезались многие американские и европейские грантовые программы. У людей в нашем будванском сообществе просто сильно уменьшились возможности и готовность помогать, потому что первой реакцией было отдавать, а вторая — что тоже нужно как-то дальше жить. Да, мы это чувствуем и понимаем, что это естественный процесс.

Но также мы понимаем, что нам нужно становиться фондом, который действует системно, а не реакционно, потому что война продолжается, и последствия войны будут даже после того, как она закончится. Нам пришлось пройти оптимизацию: мы сократили жилой фонд, отказались от части помещений, например, от садика, который мы называли коворкингом, потому что мы не можем себе этого позволить финансово. Нам пришлось пройти через процесс, через который проходили многие фонды и организации, и не все прошли его успешно. Многие закрылись в начале этого года. Мы смогли, и пока мы можем продолжать нашу деятельность.

У вас были друзья-украинцы? Поддерживаете ли вы с ними отношения и появились ли у вас новые друзья-украинцы?

— Новые друзья-украинцы появились здесь, в Черногории, в нашем сообществе. Они помогают нам не меньше, чем мы им, в том числе как волонтёры. Они помогают тем, что, несмотря ни на что, принимают нас, принимают нашу помощь, наши попытки делать что-то вместе.

Были друзья в Украине, в основном, с которыми мы работали вместе — много программистов, дизайнеров. С большинством из них отношения прекратились. Это произошло не сразу, вначале мы продолжали общение. Они знали мою личную позицию ещё до войны, но со временем им стало некомфортно общаться. С одним приятелем из Одессы мы общаемся до сих пор. Он уехал через три дня после начала войны, а ещё через неделю в его дом прилетела ракета. Я извинялся, а он отвечал: «Я же знаю, что ты не виноват». От этого становилось ещё хуже. Но мы продолжаем общаться, и эти отношения удалось сохранить.

Можете рассказать истории людей, которые останавливались у вас? Мы знаем, что была семья с парализованной девочкой. Можете рассказать о том, как помогали им?

— Мне сложно рассказывать эти истории, потому что они пересказанные и звучат очень сухо. Сейчас эта девочка и её мама находятся в Швейцарии, потом они вернулись в Украину, а сейчас собираются вновь приехать к нам. Это очень сложная ситуация. Мы поддерживали их за рамками стандартной программы двух недель и поддерживали бы столько, сколько было бы необходимо, до момента, когда они смогли уехать в Швейцарию на лечение.

В Черногории с этим большие сложности, здесь нет программ медицинской реабилитации в таких случаях. Мы давали им комнату на первом этаже, потому что это максимальный уровень доступности, который мы могли обеспечить, и помогали со всеми бытовыми вопросами. Я начинаю рассказывать эту историю и понимаю, что это получается какой-то сухой остаток, а не живая история, которая происходила на моих глазах.

А из последних гостей «Пристанища»? Можете вспомнить кого-нибудь?

— Две недели назад к нам приезжала группа девочек из-под Сум, которые играют в хоккей на траве. Они приехали со своими спортивными руководителями. Девочки были суперактивными, ходили на все экскурсии, мастер-классы, показывали показательную игру для ребят из местного детского садика. В один из дней, когда я ехал с ними на игру, одна из руководителей, Нина, спросила, откуда я. Я ответил, что из Черноголовки, Московская область. Она спросила: «Зачем вы тогда уехали? Это же вы нас бомбите, а не мы вас. Зачем вам уезжать?» Я ответил, что не хочу быть причастным к той стране, которая их бомбит. Это мой способ сделать всё, чтобы от этого отделиться.

Потом я понял, что эти слова уже просто заучены. Мне так показалось, что это уже не слова, которые ты сейчас осмыслил, а просто какие-то фразы, и тебе всё это по-прежнему больно. Зато они отлично провели здесь время. Всегда видно, как они приехали, иногда растерянные, даже немного запуганные, и расслабленные хотя бы чуть-чуть, когда уезжают. Это маленькое изменение даёт силы дальше это делать.

По профессии вы айтишник. Помогает ли это вам как-то руководить фондом?

— Да, я занимаюсь управлением в IT. По сути, задача состоит в том, чтобы организовать совместную работу нескольких команд. В фонде я решал задачу, как сделать процессы для каждого заезда, для каждой семьи, а впоследствии группы, чтобы они работали одинаково. Чтобы мы научились замерять это, оценивать, где что-то пошло не так, и реагировать. В этом смысле профессиональный опыт помог.

Что будет дальше с Россией, с Украиной?

— Хочется верить, что война в Украине закончится, и у Украины будут силы, люди и возможности для того, чтобы восстанавливать свою страну. Хочется верить, что те, кто это начал, будут подвержены суду. Хочется верить, что финансовый ущерб, который нанесла Россия, будет компенсирован Украине. Но уверенности в этом нет, есть только надежда.

Вы вернётесь когда-нибудь в Россию?

— Я об этом много думал. Я не вижу сейчас того горизонта, когда бы я вернулся. Я хотел бы когда-нибудь вернуться, может быть, не жить, но хотя бы иметь возможность и желание приезжать туда. Сегодня нет ни желания, ни возможности, ни того горизонта, за которым я увижу эту возможность. Ни смерть президента, ни окончание войны не стали бы такой точкой. Они ничего для меня принципиально не изменят.

Вам снится Россия?

— Да, не только снится. Я иногда иду по улице, закрываю глаза и вижу знакомую улицу, знакомую площадь, знакомый дом. Потом открываю их, и морок развеивается. Но да, мне и снится Россия, и я её вижу наяву иногда.

Какой ваш самый большой страх?

— Мой самый большой страх, что это никогда не закончится. В течение моей жизни и в течение жизни моей дочери. Я боюсь, что это будет продолжаться. Не только между Россией и Украиной, но в первую очередь вот в этом. Что у этого нет конца.

Что даёт надежду?

— Люди. Надежду дают люди, которые продолжают делать то, что они могут делать, которые продолжают помогать, когда у них кончаются силы, которые прощают, когда невозможно это простить. Со всех сторон люди. Это даёт надежду.