Владимир Ухалов: «ФСБ — преступная организация на службе у власти»

Владимир Ухалов — техник-механик родом из Казахстана, но много лет жил и работал в России. Владимир никогда не любил Путина, давно интересовался российской политикой, высказывал свое мнение. После начала войны Владимир рассылал новости и видео о происходящем своим друзьям, звонил родственникам в Украину. Однажды к нему на работу ворвались ФСБшники и полиция, положили лицом в пол, начали спрашивать зачем и кому он звонил в Украину. Угрожали подкинуть наркотики, если тот не будет сотрудничать. А через некоторое время у Владимира нашли старый отцовский порох для охоты, и снова начали угрожать тюрьмой. Ему удалось уехать из России в Армению, но при попытке выехать потом из Армении его задержала полиция из-за розыска в России. Он провел почти год в армянской тюрьме, ожидая выдачи в Россию. Сейчас Владимир — на свободе.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Владимир. Я родом из Казахстана, город Кустанай. Родился, жил там до середины девяносто седьмого года. Потом уехал в Россию. При мне, можно сказать, развалился Советский Союз. Ну и стало всё хуже, хуже, поэтому пришлось уехать. Ну, в России на тот момент было лучше, не скрою, да. Закончил там механико-технологический техникум.

По первому времени я работал водителем, да, достаточно. У меня большой опыт с различной техникой. На многих автомобилях ездил. Один знакомый позвал меня перегонять японские автомобили в начале двухтысячных с восточной части, ну, из Иркутска, так скажем, в Екатеринбург. Очень эта тема мне как бы близка. Мне техника вообще нравится. Люблю ковыряться с машинами. И продавал машины, и по обслуживанию, я имею в виду. Я знаю, как всё там делается, как менять масло, как там что по расходникам.

Последнее место работы, да, у меня там было такое официальное — это в автосалоне Renault. У меня было порядка 30—40 автомобилей, за которыми я следил, ухаживал, чтобы они были в рабочем состоянии. Ну и готовил к продаже, так скажем. Этим я занимался официально перед всеми такими вот глобальными событиями.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Было такое ощущение вообще шока. Тебя трясёт как-то так. Я же знаю прекрасно, что у меня там родственники. От Путина я этого не ожидал. Хотя все говорили, что скопление войск на границе. Американцы говорили, что Путин нападёт через 2—3 дня. Я думал, что это не просто так. Скопление войск — это никакие не учения. Все они говорили — Лавров, Песков, там Путин — все говорили, что нет, нет, мы не собираемся ни на кого нападать. Это учения у нас. Но я им не верил, конечно. Я думал, что война будет.

Незадолго до этого с другом разговаривал по телефону, тоже по ватсаппу. Перед этим мы с ним чуть не подцапались даже. Я как понял, он зомбированный российской пропагандой. Ну, все такие слова общеизвестные: там восемь лет терпели это, ничего не могли сделать. Что Путин там с колен поднял Россию? Ну, как-то вот мне эти слова абсолютно ничего не говорят. Мы с ним разговаривали как раз о том, что война может быть. Я ему говорил: «Война, наверное, всё-таки будет». А он говорит: «Нет, нет, не может быть». Но вот оно и случилось, да? Ощущение шока такого и тревоги. Ощущение тревоги.

Я российские вот новости и телевидение российское вообще последние 10 лет, да, наверное, не смотрел. И новости эти — я им не верю вообще. Это ложь сплошная. Ну, ложь не о том, что там где-то что-то, взятка какая-то или что, а то, что вот они людям несут, вот эту вот лапшу вешают на уши, и всё вот это напряжение, там мобилизация пошла. Я не то чтобы переживал, что меня могут призвать, потому что я на учёте не состоял, да и возраст не тот всё-таки. Ну, такая тревога была, да.

Когда вы начали интересоваться политикой?

— Политикой, в общем-то, я начал интересоваться ещё в десятых годах: скачивал откуда-то с интернета какие-то вот эти PDF-файлы. Вот кто такой Путин, откуда он взялся вообще? Он мне, в общем-то, с самого начала не нравился. Он мне никогда не нравился, его манеры общения с людьми, если так можно назвать. Копал, копал, когда было свободное время, что-то в интернете, узнал про кооператив «Озеро», который многие знают, что это такое, и о том, что многие его друзья состоят в этом кооперативе, как они обворовывают страну. Озаглавлено было так. Я тоже так думаю. Это ОПГ «Кремль», самая настоящая организованная преступная группировка, которая захватила власть и делает жизнь людей просто чудовищной. Чудовищной. Это, мягко говоря.

Просто я наблюдал, когда все эти начали выходить первые антинародные законы, какие депутаты их инициировали. Отец у меня был инвалид. И вот раньше ему давали автомобиль. Ну, то есть, когда мы с ним жили в деревне в Белгородской области, я даже помню, писал туда kremlin.ru, Путину там обращался с просьбами как-то помочь инвалиду, ну, автомобиль как-то дать, хоть какой-нибудь автомобильчик там. Просто без машины очень тяжело было. Так скажем, поехать никуда нельзя. За продуктами я на такси привозил продукты, ездил в районный центр. Никакой автомобиль, естественно, никто ничего не давал уже. На этом всё закончилось.

Он писал письма ещё в ЛДПР Жириновскому, Миронову, «Справедливую Россию» с просьбой о помощи какой-то. Ну, Жириновский, его партия предложила 1 000 рублей. Ответ пришёл: «Вот вам 1 000 рублей, мы можем помочь вам». После четырнадцатого года — мы переехали туда, в Белгородскую область, в тринадцатом году осенью — отец начал смотреть вот эти передачи на ТВЦ. Там я тоже смотрел, смотрел, смотрел. Мне это надоело. Я говорю: «Пап, что ты смотришь вот это вот? Вот смотри, о чём они говорят. Они обсуждают Украину, Запад, США, о своих проблемах — ни слова вообще, ни слова». И мне это вот тоже начало надоедать.

Более активно начал интересоваться вот как раз в тех годах, когда мы с отцом вместе жили после четырнадцатого года. Ну, в четырнадцатом году случились события, да, всем известные. У нас военные вертолёты летали над головой. Шум ужасный просто. Я смотрю, вертолёты летают. К чему это? Что такое происходит? Ну, сначала я не знал, что на самом деле происходило на Донбассе. Это я уже начал потом более детально, глубоко интересоваться этим.

В России вы как-то выражали свою гражданскую позицию?

— На митинги я не ходил, работал тогда на частной территории охранником, да. Просто беспокоили свои родственники, беспокоили, и я не мог молчать, пытался как-то донести вот эти вот видео. И с другом мы чуть не подцапались из-за того, что «Путин там с колен поднял Россию», пытался как-то донести правду, что это чудовищно то, что происходит, это просто чудовищно.

Вот эта война наступила. У меня были подписки на такие оппозиционные источники. Вот на компьютере я смотрел репортажи «Медиазона», Беларусь. Оттуда я увидел видео, видимо, снято с дрона: как колонна российская стоит в городе, там частные дома. Вот она стоит. На ту улицу случайно заехал человек на велосипеде, мужчина какой-то, по всей видимости, с БТРа — ну, просто шквальный огонь по нему был открыт. Я не знаю, может быть, это Буча была, я точно вот не скажу, но колонна стояла на месте, и как этот велосипедист просто оттуда больше не выехал. Ну, его просто расстреляли. Ну, то есть меня это глубоко возмущало, то, что вот происходит, и пытался донести друзьям, отправлял видео, переписывался.

Ну, как-то у меня уже давно было ощущение такого, что я хотел уехать из этой страны, просто уехать. Мне много чего не нравилось до войны. Вот эти пошли антинародные законы постоянно Государственной Думы, которые принимались в ускоренном порядке. Причём я давно хотел уехать, с другом даже. Вот друг жил в Белгороде, вот умер, к сожалению. У меня просто руки опустились. Меня всё уже раздражало. Мне всё не нравилось вот это всё российское. В России вот живёшь — то понимаешь, да? Вы меня должны понять. Всё начало раздражать. Я с другом ещё переписывался, когда он был жив. Мы с ним вместе хотели уехать, но потом случился вот коронавирус. Сразу стало понятно вот, что в стране такой вот бардак. Разваленная медицина. Слышал, что в Москве там не разрешали из дома выходить людям. Я просто хотел покинуть эту страну вот ещё до войны.

С чем вы связываете своё преследование в России? Как и когда вас задержали в России? Что происходило?

— То есть когда началась война, я делился видео, отправлял друзьям, знакомым, родственникам, чтобы поддержать их, чтобы как-то донести правду, то, что происходит. 29 мая двадцать четвёртого года ворвались полицейские ко мне на работу в частный дом, начали обыскивать. Всё очень так в грубой форме. Паспорт попросили, я им отдал паспорт, телефон у меня забрали. И рабочий, кстати, тоже телефон. Ну там два телефона было. Ничего не объясняя, начали обыскивать, всё перевернули. Один у них там главный такой был, тоже неприятный такой: «Вообще хочешь, говорит, мы у тебя наркотики найдём?». Я стою, просто не знаю, что ответить. Какие наркотики? Что происходит-то вообще?

Ну, то есть они пошарились, пошарились: «Там запрещённое есть что, оружие?». Я говорю: «Нет ничего». Какое оружие? О чём вы? За руки меня схватили, затащили в машину и увезли в полицию Верхнего Уфалея. То есть это буквально 30 км от места работы. Ну то есть я часто ездил на машине даже в Уфалей за продуктами постоянно. Там тоже без объяснения причин начали резко так наезжать, орать. Ударили меня в живот, потом посадили на стул и начали вот это вот: «Ты, говорит, куда звонил, кому звонил? Зачем звонил в Украину?». Там что-то такое вот такое пошло. Я говорю: «Так у меня родственники там».

Начали в телефоне копаться моём, у меня был закодирован. Один ко мне подошёл и давай орать мне прямо в лицо: «Код от телефона!». Пришлось сказать ему код. Иначе, думаю, просто будет ещё хуже. Они увидели все вот эти мои [видео], что я отсылал друзьям, знакомым видео. Я помню даже, какие-то видео были на тот момент: установка «Град» стояла в Белгородской области на трассе, колонна машин, которые ждут, и с неё просто шквальный огонь идёт. Я подписал это видео, что прикрываются мирными жителями, ведь будет ответ потом на это место, а там ведь ездят машины гражданские. Удар по торговому центру в Харькове тоже, где погибли люди. Мне хотелось поддерживать, и я полностью был на стороне Украины, потому что я понимал, что вот эта агрессия российская — это просто ну фашизм натуральный. Натуральный фашизм.

Они всё вот это увидели, увидели то, что я там японке написал. Я переписывался с японкой, познакомился просто на сайте знакомств, и с одной украинкой, которая живёт в Австралии. Мы с японкой переписывались ещё по электронной почте, а потом вот по вайберу. И вот это вот они всё увидели. Я ещё раз ей написал, что ФСБ — это преступная организация на службе власти. Ну это на самом деле так. То есть ничем не отличается ФСБ, КГБ, НКВД. Абсолютно одинаково. Это ну красный террор. Тогда был красный террор, а сейчас — репрессии. Я ещё в «Одноклассниках» писал тогда, но у меня ещё было — я просто не говорил, а вспомнил, что я писал, что я видел, как закручиваются гайки вот эти. У меня пост там такой стоял, что тридцать седьмой—тридцать восьмой год не за горами. И оказывается, вот так оно и потом начало происходить.

Вот этот старший там в полицейском участке — он начал меня бить по лицу. Я закрывался руками. Он: «Ах ты, ты родину не любишь? Да ты, значит, Владимир, любишь у нас всё западное? Так, значит, а чем тебе наш президент не нравится? Ты его Путлером называешь?». Всё было это очень… Я был, конечно, в таком, как сказать, в шоковом состоянии ещё таком. Не ожидал, что такое может произойти. Вот именно со мной может случиться такое. Я читал и видел видео с Ютуба с моих подписок, как это происходило с другими людьми. Не думал, что такое может произойти со мной.

Когда они всё-таки узнали и посмотрели в телефоне, что вот «Аня, Украина», да, у меня там было написано, узнали, что вот это родственница моя, что, то есть, я звонил им, звонил, поддерживал. Они пытались выяснить, думали, что я связан с какими-то там подрывниками, какими-то там, кто теракты устраивает в России. Но ничего такого не было даже близко. Ни с какими подрывниками я не был связан, ни с какими терактами. Ну то есть они вот уже сделали из меня какого-то — я вот смотрю — преступника какого-то сделали из-за того, что я выражал свою позицию, то, что я был против войны. Вот когда они узнали, что у меня родственники в Украине, да, и вот я заметил по ним: они начали перешёптываться между собой, перешёптывались, смеялись, даже вели себя очень нагло, очень нагло и развязано.

Так меня отвели в другую комнату, в другой кабинет, посадили. Там я так понял, что они что-то решают там, что со мной делать. Потом привели обратно. И вот этот, главный из них там — кстати, ещё был фээсбэшник вот этот, Иван, да, который мне показывал своей корочкой своей, тыкал, вот это с щит и меч там, щит и меч, красная такая — «Давай рассказывай, что ты делал, что кому чего отсылал и так далее, и так далее». Начали мне угрожать. Этот главный там, этот начальник оперативного отдела — этот начал мне угрожать, что: «Вот давай ты, мы тебе, говорит, раз зад тебе не запенивали никогда, ну вот попробуешь из пенного пистолета. У нас есть, говорит, тут вот камера такая с вагнеровцами, да, мы вот тебя туда посадим, и ты, говорит, будешь юбочку носить просто на следующий день».

Мы расскажем что-то вот за Украину, там кричали, давили. Один ко мне подошёл: «Ты, говорит, знаешь, сколько наших пацанов на кладбище лежит?». Я молчал, я ничего ему не ответил. Но подумал, что: «А разве я виноват, что ваши пацаны лежат на кладбище? Кто их послал в мясорубку туда? Вы устроили такую мясорубку в XXI веке. Это просто чудовищно». После вот этого я даже вот думал, что Путин очень недалёкий, очень недалёкий человек, если это человеком можно назвать. Это не человек, просто кровавый упырь, как вот правильно сказал один человек. Как можно было такое устроить вообще? То есть это мозгов просто нет. Удовлетворение каких-то личных своих амбиций, захватить чужую территорию соседней страны, которую ты должен защищать, ты на неё нападаешь. Расширить свою власть.

Я понял, что я оттуда просто могу не выйти, и это закончится очень—очень плохо. Для вида я так согласился, что буду сотрудничать. Не представлял, как это, какие сведения я смогу какие-то получить от родственников. Это нереально просто было. Ну то есть… ну они тоже какие-то, мне кажется, недалёкие. Кто же даст какие-то сведения, если мы не связаны, и родственники мои не связаны ни с какими такими организациями, которые работают против России, абсолютно не связаны. То есть они мурыжили меня целый день. Вот где-то увезли в районе 11:00 утра, в районе где-то 8-ми вечера я оттуда вышел. Забрали, кстати, мой компьютер забирали. Там человек проверял его и говорит: «Там ничего нет в компьютере. Одна Австралия там». Ну я интересовался, как бы переездом вообще из России, да. Учил английский язык потихоньку, да. Ну то есть на этом они успокоились, вернули рабочий телефон, вернули мне компьютер.

Ну, и потом начали потихоньку дёргать, вызывать. На следующий день после того, как меня отпустили, звонит вот этот самый Иван и говорит: «Не вздумайте, Владимир, не вздумайте бежать. Граница закрыта, а машина ваша в ориентировке находится». И говорит, целый месяц никуда не выезжать с того места. Никуда не выезжать. Я не знал, что мне делать, где просить помощи, к кому обращаться. Он сказал, что каждый ваш шаг под нашим, как сказать, контролем, наблюдения. Интернет… я сейчас не мог заходить куда-то там что-то где-то искать помощи какой-то, потому что я думаю, они всё это отслеживали, и весь трафик, куда ты заходишь, чего, уж не говоря про то, что кому-то звонить, до ещё задержания. Вот я звонил родственникам в Украину сначала вот с рабочего телефона. На тот момент просто думал, что, ну, не у одного же меня родственники там находятся, ведь больше половины страны — там находятся родственники. Ну, люди же… началась война, как они называют её, «специальная военная операция». Это прикрытие, просто прикрытие агрессии против Украины. И потом начал звонить по Ватсаппу. Ну, потому что думаю, это как бы побезопаснее и не отнимает столько денег.

А когда у вас нашли порох и что было дальше?

— Порох… ну это вообще как бы произошло случайно, так скажем. Расскажу немножко предысторию, но отец мой был охотником всю жизнь. Он покупал это всё в охотничьем магазине. У него было разрешение на это всё, сам монтировал эти, собирал патроны, дробь у него была там, всё… ну всё делал сам, да, и привозил, конечно, добычу, там утки там. Я, когда на тот момент не знал, где найти помощь, да, я решил написать письмо в любое посольство, но на тот момент американское посольство не работало, но работало английское, я знаю, и написал письмо, то, что произошло в полиции, подробно написал и попросил политического убежища. И вспомнил как раз, что вот в вещах отца там в городе, незадолго до войны, так скажем, я обнаружил вот этот порох отцовский. Он оружие своё продал в Казахстане. Ещё я так подумал, он почему он не отдал всё, всё вот это вот хозяйство, вот этот вот порох, вот там буквально-то его было не так много. Попросил друга отвезти письмо, бросить в ящик посольства, потому что я не знал, что делать, честно говоря, где искать помощи. И, ну, всё-таки опасался, что вот они могут туда полезть, в гараж туда, и найти там всё это и что-то мне ещё припаять. Ведь этот порох действительно не мой, да? И я попросил этот порох выбросить. Письмо он бросил. Порох… но порох почему-то, как я понял, видимо, его заставили, наверное — потом я уже понял — что, видимо, его заставили привезти его туда ко мне на работу, где я жил в деревне, в частном доме.

Он приехал перепуганный весь. Он сказал только одно, что его всю дорогу преследуют. И в этот момент я посмотрел в окно и вижу, что вот эта вот вся шайка вместе с этим Иваном — Иван там этот тоже присутствовал — все бегут в нашу сторону, в дом. То есть они ворвались в дом, повалили, руки за спину, наручники, порох лежал в мешке, и сразу ко мне начало — начали так вот орать опять: «Что в мешке находится?». Я успел всё-таки в этот мешок заглянуть. Я вижу, что это банки вот эти отцовские. Ну, они времён СССР ещё, вот эти банки. То есть они не распечатанные были. Нас развели: его — товарища — отвели вообще в сторону. Я ещё лежал на полу вот в таком в загнутом состоянии. Один пнул меня в ногу, чтобы я пошире ноги расставил. Ну то есть вот эта банда вся вот эта ворвалась, и вот этот Иван потом заходит и говорит: «Ну что, Владимир, мол, доигрались. Вы думали, мы не знаем ни про письмо, ни про порох?». Я такой сразу понял, что подслушали. То есть за домом велось наблюдение, хотя близко рядом я там никого не видел.

Ну то есть потом всё, всё то же самое пошло: «Будем сотрудничать, будем не будем». Ну, я так опять также как бы согласился, чтобы вся эта вот банда, вся эта уехала, чтобы всё это прекратилось, а формально, так скажем, согласился. Потом они уехали, я ещё какое-то время ходил — они мне разрешили встать в наручниках — ходил там во дворе дома. Потом наручники всё-таки они решили снять, сняли наручники. Потом приехала вот эта группа. Вот обнаружен в доме порох… давай фотографировать, тех же самых привели этих понятых, которые были в полицию, в полиции, когда меня возили в полицию. Я ещё удивился: смотрю, опять два этих пацана присутствуют. Мне ещё как-то странным показалось, что те же самые понятые. Один из них мне сказал из полицейских, что если я возьму всё на себя, то товарищу моему ничего не будет. То есть он не пойдёт как соучастник. Я вынужден был согласиться. Я не хотел никого — и не хочу никого подставлять. Человек абсолютно не имеет к этому отношение никакого.

День уже начал заканчиваться, и остался вот этот фээсбэшник, этот Иван, на полицейской машине. Меня сначала подозвал так к себе, а потом говорит: «Стой, стойте там». Он, кстати, так вежливо со мной разговаривал, на «вы». И я слышу, он по телефону разговаривает, сидит в машине, в полицейском УАЗике в этом, и разговаривает: «Да, товарищ генерал, слушаюсь, товарищ генерал». И как понял, там какие-то ценные указания ему даёт этот генерал. Потом он меня подозвал, я подписал вот всё то, что вот порох обнаружен. Уже через какое-то время меня начал вызывать к себе: «Что, давайте, Владимира, вот работайте, звоните, узнавайте, нам нужен результат». Я думаю: как, какой вам результат? Вот где я возьму вам каких-то там, как этот полицейский сказал, каких-то людей, кто связан с какими-то терактами в России? Где я их к вам возьму? Я понятия не имею. И родственники мои тоже понятия не имеют.

Ну, в общем-то, у меня и так уже были мысли — сбежать, но ждать какого-то момента, чтобы вот сбежать, и от этих сволочей просто сбежать. Их работу, да, так скажем, я не могу назвать это работой. Это не работа, это мерзость. Вы занимаетесь всю жизнь мерзостью, занимаетесь шельмованием собственного народа. У меня всё время в голове крутились мысли — сбежать, сбежать, чтобы как-то был шанс какой-то, чтобы мне можно было спокойно как-то сбежать. По пороху было заведено на меня уголовное дело, следователь — вот Вишегородцева — я к ней ездил в Уфалей, всё рассказал как есть. То, что я говорю: «Порох-то вообще-то, я к нему не имею отношения никакого, это не моё». Я говорю: «Порох принадлежал моему отцу». Она говорит: «Ну, раз отец ваш умер и от него остался порох, значит, вы его как бы унаследовали. То есть он ваш». Показала мне статью там Уголовного кодекса, там то-то, то-то, то-то, то-то. Пришлось согласиться. У меня брали анализы ДНК. Они хотели понять, имею я к нему отношение всё-таки или не имею. Потом пришли анализы ДНК, ничего не было обнаружено. Моего ДНК там не было на этих банках абсолютно. Был назначен адвокат государственный, который меня заверяла: «Это, говорит, не «посадная» статья». Я уже потом понял, почему она так говорила. Потому что, как сказать, формально так согласился сотрудничать с этим Иваном, да, с фээсбэшником. Поэтому она так говорила, что это не «посадная» статья: там вам условно дадут, там и так далее, и так далее. Меня успокаивало, вроде как успокаивало.

Когда вот в полиции у меня был изъят телефон, да, целый месяц у меня не было телефона, мне ещё этот Иван говорил: «Да, он в Москву отправили, в Москву его, телефон». Потом, когда телефон этот пришёл, честно, вот я даже не хотел им пользоваться, этим телефоном. Они туда напихали, чёрт-те что могли напихать. И вот этот Иван, вот этот фээсбэшник, показывает мне флешку. «Вот, говорит, флешка. На ней всё, что вы удалили с Ватсаппа, всё, что вы отправляли. Если вы не будете звонить родственникам, это всё станет новым уголовным делом, даже, может быть, да, и не одним уголовным делом». Таким образом, он меня шантажировал.

Когда и как вы уехали в Армению?

— Я уехал, так как планировал побег. Я продолжал звонить родственникам, да, записывать разговор, на котором не было, собственно, ничего такого абсолютно. Общался так же, как и раньше, но уже не так. Общался, конечно, не так открыто. Когда мне уже можно было ездить в город — всё-таки за продуктами всё равно приходилось ездить на машине — я потихоньку начал собирать вещи, те вещи, которые я не мог оставить: там личные вещи, семейные какие-то вещи, там фотографии, родителей больше нет. И думал, как эти вещи отправить. Выбор пал на Армению, так скажем, спонтанно. Я хотел в Грузию уехать, но там не работала вот эта транспортная компания. Мне пришлось вещи отправить в Армению. И до этого я в интернете, помню, видел, читал, что Армения вступила в Гаагский трибунал и Армения всё-таки стремится в Евросоюз. Я думаю, ну, как-то всё-таки это уже не Россия, страна, которая вот хочет быть подальше от России, всё-таки на каком-то пути демократического развития находится. И я отправил вещи.

Но я всё-таки — у меня опасность такая, опасения были, что меня могут задержать на границе. Были опасения. Ну этот Иван, он такой, может быть, расслабился или что, я не знаю. У него ещё такая была какая-то особенность: он в пятницу вечером уезжал и приезжал где-то в понедельник—вторник. Это он мне писал вот так вот, что меня не будет, я приеду во вторник. У меня такая мысль появилась. Думаю, ну как, как сбежать? Как сбежать вообще? Сначала не хотел его предупреждать, да, хотел просто тайно уехать, покупал билет даже на автобус, чтобы пересечь границу с Казахстаном. Но потом всё-таки решил позвонить ему и сказать, что хочу съездить к матери на могилу. Э, мама похоронена в Казахстане, в Кустанае, на выходные. Он такой: «Ну уезжайте, мол, вы же подписку о невыезде не давали». Я говорю: «Нет, не давал». Он даже это не соизволил проверить.

Вещи я отправил за день, да, по-моему, за день до того. И на следующий день — то есть билет я купил на воскресенье, да, кажется… нет, не воскресенье, на субботу, да, на субботу. То есть вещи отправил сюда, в Ереван. И стоял у меня ещё вопрос: быстро нужно было как-то избавиться от машины, потому что денег у меня нет. Жаль вот это было. Ну думаю, надо, надо спасать свою жизнь как-то. Погрузил там зимнюю резину из гаража, всё вот это, запчасти кое-какие в машину. И поехал сначала в один автосалон. Там не получилось… ну предлагали очень мало. Потом поехал в другой автосалон. И там мы сошлись в цене. В цене хоть как-то сошлись. Это буквально заняло там, ну, несколько часов. То есть у меня автобус был на 10:00 вечера, а машину я продал, ну где-то уже в восьмом часу вечера, я уже практически избавился от машины. То есть деньги получил, всё, вещи отправил и всё. Поехал на автовокзал, сел на автобус и через Казахстан пересёк границу с Казахстаном. Опасение было всё-таки ещё, что на границе могут задержать, но всё прошло так спокойно. В общем-то, в Казахстане я купил билеты уже до Еревана через Астану, потом Актау, Ереван, и прилетел сюда.

Как и почему вас задержали в Армении?

— Хотел вылететь просто в Стамбул, в Турцию. Хотел немножко отойти от этого всего, хотел немножко отдохнуть, так скажем, развеяться, потому что состояние было у меня такое не очень хорошее, так скажем. Хотя вроде бы я с одной стороны вздохнул, то что нахожусь уже не в России. Вот так и задержали в аэропорту. Потом местная полиция — полиция аэропорта — отвезли меня в КПЗ. КПЗ, да, наверное, правильно будет говорить. Был так встревожен, конечно, то что вот это произошло, то что случилось. Я не думал, что такое может произойти. В полиции аэропорта мне объяснили, что вы находитесь в розыске. Отправили даже запрос туда, в Верхний Уфалей. То есть там сразу узнали, что меня задержали. 3 дня держали в этом КПЗ, где как раз пришёл мой адвокат из правозащитной организации, с кем я общался до задержания.

Ну, я был у правозащитников и всю свою историю изложил им. Вот так они объяснили моё задержание на основе того, что у меня нашли порох. Дальше — в КПЗ приехал адвокат. Ну мне, кстати, разрешили из полиции… я попросил позвонить. Они сначала перерыли все там мои вещи, вели себя, так скажем, сдержанно, отвязанно. Один сидел у компьютера, смеялся, составлял вот этот весь протокол. Он ко мне не прикасался, ничего, но вёл себя как-то так нагловато, как будто я вот уже преступник, да, у меня — раз я в розыске нахожусь — то есть со мной можно, значит, себя так вести. Вытряхнули у меня всё из сумок, из вещей, всё вот это осматривали, записывали, что у меня там есть. Ну, я не знаю, что они там хотели найти. Может быть, может, ещё что-то хотели найти, не знаю. Они все вещи мои вот так скотчем перемотали, снова посадили в свой этот обезьянник. И уже оттуда меня уже они отвезли на своей легковой машине в этот самый КПЗ.

Мне разрешили туда с полицией позвонить. Я позвонил правозащитникам, сказал, что меня задержали, и мне посоветовали написать заявление на политическое убежище. Я написал, в КПЗ отдал. Адвокат приходил и сказал, что будет суд сейчас из КПЗ, они меня везут в суд, и там просто, как вот по конвейеру какому-то, как-то вот мне сказал… думаю, что за суд? Что вы там будете решать? Вы уже меня там в какие-то преступники, в бандиты какие-то записали. Всё так ускоренно там происходило. То есть присутствовал мой адвокат, это судья. Судья, ну просто без разговоров: «40 дней, 40 дней заключение». Адвокат ничего не мог сделать. То есть раз-раз, раз-раз, быстренько меня и вот эти вот оперативники на своей легковой машине повезли меня вот в эту тюрьму, в этот Нубарашен, да, и всё. И там поместили меня в так называемый карантин. Это люди, которых вот задержали и так же, как меня, притащили туда. Абсолютно разные люди. Кто-то даже косвенно, как вот я понял, человек — таксист таксует на машине и говорит, с клиентом куда-то там они подъехали, он оказывается там брал закладку, а таксиста этого до кучи, до кучи и в камеру туда, в тюрьму. Что с этим человеком стало, я даже не знаю. Нас потом всех развели по разным этим по разным камерам, рассадили. Вот так я оказался в этой тюрьме Нубарашен.

Как к вам относились в Ереванской тюрьме Нубарашен? У вас были сокамерники? Если да, то что это были за люди?

— А вот как раз с того момента, когда меня повезли из КПЗ в тюрьму, в эту Нубарашен, привезли, уже был поздний вечер, это было 2 апреля. Я не думал, что столько времени мне придётся провести в тюрьме. В итоге получилось без 20 дней год. Я вообще не мог понять: как вот, почему Армения задерживает? Я ведь ни в чём не виноват, собственно, порох — отцовский, ДНК мы его там не нашли.

Относились ко мне в тюрьме, так скажем, пренебрежительно. Пренебрежительно и неуважительно. То есть я не уголовник, какого-то авторитета походкой у меня нет, как они говорят, «первоход», рассказывать какие-то уголовные байки, да, с которыми они постоянно между собой делились, как у них было на отсидках в одной тюрьме, в другой тюрьме, да, сокамерники. То есть мне вот слушать это было неприятно, мне это не нужно, это не мой мир абсолютно. Я уголовного мира не знаю. Попал в эту тюрьму из-за того, что, как сказать, пытался как-то донести правду до своих друзей, знакомых. Ну порох — это просто какая-то вот случайность, которая произошла, которая могло не произойти, если бы я на тот момент как-то не подумал об этом, что это может привести вот к каким-то таким вот последствиям. Но думаю, если бы вот не порох, я им просто подыграл — подыграл им, на руку просто сыграл — то они могли придумать какое-то любое другое уголовное дело, ту же флешку вот, которую он мне показывал. Ну как можно человеку угрожать тем, что он удалил? Ну оказывается, можно. Оказывается, можно угрожать.

Охранники в тюрьме, они какие-то такие, ну доброжелательно даже относились. Вот при утренней проверке, когда заходила проверка, они здоровались. Они со мной здоровались за руку. За руку здоровались. Просто я выходил, старался выходить на прогулку каждый день, занимался там, ну отжимался, чтобы не терять время, делал какие-то упражнения, там пресс качал. Даже вот чувствовалась какая-то вот такая, ну спрашивали: «А ты откуда там? А за что здесь?». Я говорю: «У меня политические мотивы, я против войны». И чувствовал какую-то вот я лояльность вообще. То есть они сделать ничего не могут, но сопереживают, так скажем.

Там у них главный, да, такой был, у нас при проверке заходил, он улыбался, со мной здоровался тоже и говорит: «Владимир, когда освобождаешься?». Ну, это уже когда прошло уже достаточно времени и когда я там находился. Я говорю: «Скоро». Он: «Ну давай, ну давай, освобождайся». Потому что, видимо, он видел, что я не уголовник, как вот каких какие там находятся. У них много таких, не бандит какой-то, никого не убил. Ну там сидят из-за кражи, и за разбой. Вот у них как-то больше общего между собой, чем… старался в стороне от них держаться, потому что мне эти люди были глубоко неприятные. Они играют на твоих слабостях, проявление какого-то там сочувствия, добра. Они это используют, играют и используют против тебя же. Там у них ну какие-то такие вот одни законы какие-то нечеловеческие присутствуют. Вот закон силы. Закон силы и силы в любом, силы физической, силы силы духа, там связи с преступным миром, кого ты знаешь.

Почему вас освободили и как это происходило?

— Освободили… то есть у нас вот эти судебные заседания тянулись, тянулись постоянно. Вот со стороны России вот эти вот были продления, запросы, ходатайства на продлении пребывания в заключении. Сначала как-то не видел, а потом всё-таки смотрю, ну правозащитники всё-таки работают, они сдерживают, просто миграционная служба сдерживает, и правозащитники потом начали сдерживать. Они вот со стороны России, они постоянно — вот как сказать — даже находясь далеко от меня, пытались мне вот усложнить жизнь. То, что я вот прочитал в бумагах, то, что вот не имеет права человек человека держать больше 10-11 месяцев. И я потом смотрю, что время подходит уже к этому сроку. Как раз вот февраль месяц, я ещё так напряжённо ждал. У меня уже миграционная служба отказала в убежище, и видел, что вот никаких движений нет. Если никаких движений нет — это хорошо, потому что правозащитники работают. Потом, когда ближе подходить к 10 месяцам, как писалось у них в бумагах, если человек не выдаётся в Россию, он освобождается. И я ждал этого момента.

Мне вот эта вот компания, да, в которой я находился неприятная, уже так осточертела просто, чем они ночью занимаются. Они ломают режим. То есть когда человек должен спать, они шумят, голдят, как черти буквально. Вот просто черти. Как их ещё назвать, я не знаю. От некоторых из них какое-то было такое проявление чего-то такого нормального, человеческого, но такое небольшое. Но в целом они часто — вот я уже стал привыкать — что ночью, когда шумят, я стараюсь уснуть, потому что мне надо утром встать. Ну взять пайку я брал утром, бывало там вечером, в обед, и сходить на тренировку, прогуляться час. То есть ночью они шумят, голдят, там смотрят, музыку включают громко, там телевизор громко. Скажешь сделать потише, вроде сделают потише, так для вида, потом опять по новой. Там такие привилегированные такие были, да, которые себя считали там «воровской жизнью». Они живут на самом деле там. Воры-то так себя не ведут, как они. За ночь сжирали целую коробку сладостей.

Перед 8 марта тоже такой, можно сказать, международный женский день. Я так ещё как-то подумал, что вроде к женщинам это не имеет никакого отношения. Поздно вечером, 7 марта, зашёл охранник, ну вот «продольный», да, как они называют этого, и сказал, что в 5:30 утра чтобы я был готов. Они сразу такие заголдели, такие… Но я вижу, вот у них в глазах такая какая-то зависть, зависть такая вот, то, что вот они сидят, совершили здесь преступление, а я выхожу. У некоторых это особенно вот как-то было заметно. Не у всех, но у некоторых, да. Я толком, конечно, вот так немножко вроде поспал, собрался всё и продольный зашёл, открыл дверь, и я вышел.

Есть ли у вас обида на Армению?

— Обида… обида есть, потому что меня украли целый год жизни. То, что пришлось в тюрьме наблюдать, испытать, так скажем — демократическое государство не должно так делать с людьми. Зачем они вот это делают? То есть я вижу, что Армения удаляется от России, да? Вы же прекрасно знаете, какая сейчас ситуация в России, что там творится, вы должны знать об этом. Ну то есть Армения продолжает задерживать людей с политическими мотивами, а Россия она как делает? Чтобы не было запроса на политическим мотивом, они к человеку пришивают, как говорится, да, что-то уголовное, какую-то уголовную статью, чтобы по этой уголовной статье потом человека требовать. Так же, как и ко мне.

Там у нас ещё был человек, которому нужна помощь. Я правозащитникам об этом сказал. Родственникам этого человека в России я сообщил телефон этих правозащитников. То есть я не знаю, как он связывался, не связывался. Ну то есть это продолжает происходить. Это не совсем стыкуется с тем, что сказал президент: то, что здесь нет политзаключённых. Ну как же нет, если они есть? И миграционная служба, так скажем, предвзято подходит к таким людям. В моём случае, ну как я могу, я что, извините, справку должен принести от ФСБ, что я на них работал или не работаю на них? Какие я доказательства могу представить? Вот всё, что мог, я представил. Мне в полиции тогда не дали даже административного дела, которое завели потом на меня. Всё, что я говорил, всё что там у них составлено в протоколе, я так и писал — вот, писал японке, писал австралийке украинского происхождения, «рашисты-фашисты», «Путин-Путлер», так и есть. Такие вот косвенные доказательства. Но вы же прекрасно должны знать, что в России сейчас репрессии происходят, людей сажают в тюрьму, отправляют на войну. Не знаю, я не смог бы пойти на войну. Нет, нет. Ну просто в тюрьме просто бы убили и всё. Ну, забили бы до смерти.

Что планируете делать дальше?

— Дальше сейчас добиться какого-то статуса, уже уехать куда хочешь. То есть, как я понял, у меня сейчас статуса никакого нет. Без него просто не вылететь. Хотя уже по всем законам задерживать меня и сажать в тюрьму уже нет никакого права.

Зачем Путину эта война?

— Украина стремилась в Евросоюз. У них же из этого случился Майдан, то, что им надоела старая власть, вот эта воровская. Путину не нужно демократическое государство у себя под боком. Украина ещё хотела потом в НАТО вступить. НАТО ведь не угрожает России. Нет даже никаких признаков. А Россия — это вообще имперское такое государство с какими-то имперскими амбициями постоянно. Ну для расширения власти своей всё-таки и какие-то личные амбиции у него — вот это всё надуманное, какие-то там нацисты — абсолютно нет ничего там такого. Вот я, когда ездил в семнадцатом году к родственникам в Украину, практически все говорят на русском языке, ничего абсолютно такого не заметил. Ну всё-таки, я думаю, ему расширение своей власти нужно было. Ведь Россия и так территория необъятная, да, вот этому недалёкому существу, так скажем — человеком я не могу его назвать, это какой-то упырь — ему нужно ещё больше территории, больше власти, соответственно. Ну власть ради власти. Украина, если бы вступила в Евросоюз, ему этого абсолютно не нужно было.

Как думаете, война ещё надолго?

— Мне кажется, война идёт к какой-то всё-таки развязке. Россия, она поломает свой хребет об Украину. По всем признакам вижу, что, ну Россия, хотя ещё сильна, да, достаточно сильна, но нужно дальше продолжать помогать Украине тем, кто делал это ещё в самом начале. Хотя в самом начале Запад как-то вот неуверенно всё это и делалось очень медленно. Они, видимо, потом осознали, что всё-таки Украина как щит она их прикрывает. Просто как, как долго, не могу точно сказать, но в России, как я понял уже не только людям, да — хотя люди зомбированы очень пропагандой — ну и каким-то там элитам путинским, это уже поднадоело. Может быть, оттуда начнётся какое-то движение, я не знаю. Но мне кажется, вот этот год он покажет, что будет дальше.

Чего вы боитесь?

— С России когда бежал, было опасение, что меня задержат, поймают. Здесь тоже было опасение, когда находился в тюрьме. Но вижу, что у них ничего не получается и не получится. Их репрессии всё-таки они происходят. Об этом нельзя забывать. Я боюсь, что всё-таки чтобы не пострадали мои родственники. Всё-таки им до сих пор приходится как-то прятаться в подвале, когда летят — как мне родственница пишет — что летят «Шахеды», у них звучит сирена, и они постоянно прячутся. Потому что вот кроме родственников моих, у меня никого нет практически.

Родственники в Казахстане зомбированы. То есть у нас даже не получилось найти какой-то общий язык. Когда меня родственница провожала, я уезжал с Казахстана, уже провожала, ну в квартире такой нехороший взгляд у неё был: «Вот ты Путина, значит, не любишь, да?». Я говорю: «Нет, не люблю. А за что его любить вообще? И Россию не любишь?». «Нет, не люблю Россию. А за что её любить?». У меня Россия только вот отобрала. Последние деньги потратили, чтобы купить дом, да, в Белгородской области. Пришлось очень неплохо «подвинуться», чтобы кое-как продать там дом. За что спрашивается? Было тихо, мирно, спокойно. Люди туда ехали, покупали недвижимость. Сейчас ничего не продать. И сидят, и так бы и я сидел у разбитого корыта. Работы почти нет, копеечная работа. И пришлось бы сидеть там, если бы я не продал, не уехал.

Что даёт надежду?

— Надежду даёт то, что всё-таки людей здравомыслящих намного больше, чем «зомбиленд», этот зомбиленд российский. Ну, это территория вот такая вот. Я не хочу, конечно, оскорблять тех людей, которые против войны, а зомбиленд этих вот зомбированных людей — их меньше всё-таки во всём мире. Весь мир понимает, что происходит. А те твердят своё. Вот даже в тюрьме, в камере, вот эти вот уголовники, они постоянно смотрели Скобееву. Это же ужас какой-то! Это настолько невозможно вот это смотреть. То, что здравомыслящих всё-таки больше, и те, кто против войны стран, тоже больше. Те, кто помогает сейчас Украине. Вот, кстати, японка писала, что Япония тоже очень хорошо помогает Украине. И всё-таки надежда на нормальных здравомыслящих людей, добрых людей, которых большинство всё-таки. И несмотря на то, что Трамп так себя ведёт, и какой-то он пророссийский вообще, как мне кажется, президент — с Путиным там поделили, наверное, всё — но ведь народ-то ведь в США думает большинство совершенно по-другому, независимо от того, что Трамп творит. Надежда только вот на большинство, на большинство здравомыслящих людей.