Шушаник Аревшатян: «Ваша страна напала на другую, и вы еще жалуетесь?»

Шушаник Аревшатян — директор радиостанции Radio Van в Ереване. Она родилась в Одессе, и все детство провела там, потом переехала в Армению, в девяностые несколько лет жила в Москве. Шушаник рассказывает, что в то время слушала радио и мечтала, что в Армении тоже появится свободное и открытое радио, которое сможет поддержать людей в трудную минуту. Так и появилось Radio Van, которому уже более 30 лет.

По словам Шушаник, война России с Украиной — ее личная трагедия , потому что сформировалась как человек она именно в Одессе. Она считает, что сегодняшний мир находится буквально в шаге от ядерной катастрофы. «Я не понимаю, как человеческий разум сможет победить в этом паноптикуме!»

Война России против Украины как-то повлияла на вашу жизнь?

— Безусловно, конечно. Как она могла не повлиять? Во-первых, это моя большая родина, так сказать, это Украина, потому что я, как человек, могу точно сказать, состоялась именно там, в той среде, в той обстановке, в которой я родилась. Хоть я родилась в настоящем одесском дворике с настоящими одесситами.

Ещё у меня было такое счастье вкусить эту прелесть той самой Одессы семидесятых годов, когда в одном дворике проживали евреи, ассирийцы, и греки, и болгары, и армяне, и поляки, и люди всех разных вероисповеданий. Когда люди собирались, отмечали праздники, говорили на разных языках. К бабушке моей приходила пол-Одессы, которая разговаривала. Кто-то на идиш, кто-то на иврите, кто-то на польском, кто-то на русском. И всем было место жизни, и всем хватало теплоты, радости, советов и прочего. Конечно, моё самое счастливое детство — если считать, что фундамент человека — это его детство, я, конечно, сформировалась там, чему очень рада.

Армения мне дала тоже, безусловно, очень много, но самый основной фундамент вот этого жизнелюбия, может быть, оптимизма, отношения к людям — такого, как я, например, считаю, что я хорошо отношусь к людям, люблю людей — это, конечно, это Украина, это моя Одесса. И, естественно, то, что произошло, как оно могло не повлиять? Это моя родина, это мой дом, там могила моих предков, там живут мои родственники, мои друзья. Естественно, как могло не повлиять. У нас получилось так, что война Арцах и Армения, а потом сразу Украина и Россия. И до сих пор это всё не может не повлиять. Мы живём каждый день этими сводками, что происходит, и когда это всё закончится, и как так вообще могло произойти.

Естественно, и разговоры, и переписки, и целый день на связи, и помощь, и поддержка. Всё, что нужно нормальным людям в это время делать, мы, конечно, не могли не делать и делаем до сих пор. Всем помогали, устраивали своих родственников в разные страны, когда только началась война. Люди были дезориентированы, не знали, какими быть. Там маленькие дети были, отправляли к друзьям, к знакомым, отправляли помощь, отправляли какие-то деньги, чтобы люди могли как-то сориентироваться. Поддерживали всячески не только добрым словом, но и делом, потому что людям нужна была помощь. И каждый раз сейчас многие вернулись, те, кто уехал, многие вернулись обратно, кто понимает, что не может жить без Украины, без Одессы. Многие вернулись, продолжают жить там. Николаев, Харьков, Одесса — это моя, так сказать, география моих родственников.

Когда и как вы придумали создать радио One? В чём его миссия?

— Начиналось это в девяностых. В Армении в те годы была война, первая карабахская война. Здесь были тяжелейшие условия для жизни. Тяжелейшие условия — у нас не было. Практически происходило то, что сейчас происходит в Украине. Не было света, не было газа, была полная блокада, очереди за хлебом, квиточки, талончики. Это было безумное время, очень тяжёлое. И мы на какое-то время, у меня были маленькие дети, пришлось выехать в Москву. Мы очень многие тогда выезжали, потому что там было потише, не было войны, можно было как-то своё существование поддержать.

Ночами я слушала радио в полном одиночестве и понимала, что как бы мне хотелось, чтобы такое радио было бы в Армении для моих соотечественников, потому что тогда FM только-только зарождалась. И в Армении тогда была одна маленькая радиостанция, и то не в полную меру, так сказать, работала. И когда через пару лет мы вернулись обратно, эта идея создать радио у меня, конечно, она как болезнь, знаешь, она так залетела в меня и больше не вылетела. Хроническое заболевание на всю жизнь, знаешь, я заболела этой идеей, до сих пор болею уже лет тридцать, да.

И вот, так сложились обстоятельства, что я очень захотела открыть такую радиостанцию, которая бы помогла бы людям в какие-то тяжёлые минуты быть собеседником, развлекать, дать возможность поделиться мыслями, просто разговорами, хорошей музыкой, позитивом неким заразить, да. И поскольку я сама человек русскоязычный, так получилось мне по жизни, естественно, я и набрала людей, единомышленников и людей, которые говорили со мной на одном и том же языке. У нас здесь работают люди из Украины, и кто хочет. У нас вот много полукровок, много людей, которые не здесь родились, потом переехали в Армению. Такой вот очень хороший коллектив, здоровый. Вот мы тридцать лет уже вещаем в эфире, поддерживаем.

Потому что, знаешь, радио — это больше, чем радио. Это же не просто эфир. Радио, в отличие от телевидения и прочих площадок, оно расширено, имеет ограниченную, так казалось бы, ограниченную сферу вещания, да, но тем не менее это безграничная коммуникация, безграничная площадка.

Вот ты спрашивал про войну. Огромное количество релокантов, людей, которые переехали из России в эти минуты, в первые минуты и после этого в Армению. И те, которые имели отношение к медиа каким-то образом, режиссёры, художники, операторы, звукооператоры, ведущие, продюсеры — не было человека, который не прошёл бы через эту радиостанцию, не пришёл бы сюда, не попробовал бы через нас на какие-то выходы трудоустроиться, помочь кому-то с пропиской, кому-то помочь с квартирой, кого-то поддержать, подсобить. Мы этим занимаемся. Естественно, это не наша, так сказать, работа, но это радио, оно оно такое. Тут люди такие живут, которым нужно, которые обязаны и должны коммуницировать со всеми. И и украинцев у нас много, и россиян у нас много, людей, которые ушли от войны и не хотят принимать в этой вакханалии никакого участия. Так что радио же не просто эфир, который вот выступили, вышли в эфир, закончился. Нет, это это гораздо большая площадка. Это такая человеческая медийная площадка, которая помогает и объединяет людей. Это это крайне важно. Это есть такой смысл в этой радиостанции.

Российская повестка как-то сказывается на работе вашего радио сейчас?

— Да. Вот после начала войны, да, естественно. Значит, расскажу эпизоды. Мы на втором радио транслировали «Русское радио» многие годы. Транслировали, когда это была частная радиостанция. Кожевников тогда, Сергей, занимался этим. Потом, когда она стала уже государственной радиостанцией, естественно, с началом войны вот эта вот голимая пропаганда в виде музыки, новостей и всего прочего, она заполонила, естественно, всю эту площадку. Мы приняли решение остановить это вещание. Оставили, оставили только русский формат, потому что для нас «Русское радио» — это формат российских песен, русских песен. И остановили эту вакханалию, естественно, прекратили этот плейлист и ставили музыку только ту, которая, в принципе, как оказалось, состояла только из одних иноагентов музыкантов, да.

И посыпались, конечно, зловещие письма. У нас даже посол России в Армении писал там на нас жалобы, что мы занимаем какую-то антироссийскую политику. Я им отвечала, что мы занимаем одну позицию, мы проармянскую позицию занимаем и мы против войны. Вот это наша позиция. И всё, что в эти рамки входит, то значит это наша, самое что ни на есть, и есть позиция. Вот такие злобные письма были, но, понимаешь, они на нас никак не могут подействовать. Мы закрываем «Русское радио» как бренд. До конца этого года у нас есть определённые обязательства. И со следующего года у нас как такового «Русского радио» в эфире уже не будет.

А как вообще вы бы определили отношения между Арменией и Россией сейчас? Какие они?

— Отношения между Арменией и Россией последние тридцать лет. Я не хочу заглядывать за сто лет вперёд, но за последние тридцать лет они, конечно, были такими, знаешь, уродливо-рабскими. Я бы их так назвала, уродливо-рабские отношения. То есть всё предыдущее руководство Армении сделало так, что мы были не партнёром, не союзником, не братом, как они нас называли младшим, а мы просто превратились в некую жуткую колонию, метрополию, которая теряла и уже фактически теряла свою независимость.

Все ключевые позиции в Армении, всё, что в экономике, посмотрите, всё вокруг было продано Россией и отдано, как называлось, за долги. Железные дороги, телекоммуникации, свет и газ, и всё, всё находится в руках Российской Федерации. Мы фактически как суверенное государство перестали существовать. И самое важное — это арцахский вопрос, который с подогрева Российской Федерации он подогревался и разыгрывался. Ровно в той ситуации, ровно так разыгралась та карта, как нужно было интересам Российской Федерации. Сколько людей погибло, сколько судеб покалечено было, никого это не интересовало. Ровно так же, как сегодня не интересует судьба Украины и людей, которые там проживают.

То есть Армения — это в маленьком варианте, в крошечном варианте, это то, что происходит сегодня с Украиной. И я очень рада, что в восемнадцатом году произошла революция, которую, кстати говоря, радиостанция очень поддержала. Мы участвовали и помогали этой революции состояться. Я могу в этом об этом гордо сказать, хотя сейчас меня там, я не знаю, начнут в меня закидывать камни, но это их проблема. Я считаю, что мы сделали очень правильный выбор и последние шесть-семь лет показали, что выбор был правильный. Все те вопросы, которые не были решены, мы себя в добровольное рабство вогнали в некую, я говорю ещё раз, такую колониальную систему. Мы из неё потихонечку становимся, от неё избавляемся и отходим. Отходим грамотно, без обвинений, красиво отходим и всё. Договариваемся так, как бы хотелось договариваться с равным партнёром. Хочется видеть себя равными, несмотря на свою маленькую территориальную, так сказать, точку.

В глобальном мире кажется, что происходит некий поворот в сторону автократии, популизма и ограничения свобод. При этом есть ощущение, что Армения наоборот движется в сторону демократии. Это так?

— Конечно, да. Смотрите, мы, во-первых, мы всегда имели определённые свободы. Я хочу сказать, что даже во время Советского Союза, и всегда люблю эту фразу говорить, у нас в Армении, в Армении конкретно был всё-таки условный социализм. У нас того социализма, которым, который был в России, в Белоруссии, в Молдове и во многих других странах, он у нас был совершенно другим. Вы знаете, мы здесь не видели того ужаса, который нёс Советский Союз в плохом смысле закрытия, непринятие и так далее. Он у нас был совершенно условный. Может быть, благодаря ещё тому, что большая армянская диаспора всегда проживала вне территории Армении и всегда имела связь с исторической родиной. Это были приезды, отъезды, естественно, и привозы вместе с этим всего того загнивающего капитализма, который привозился сюда. Он был условен этот социализм.

Теперь и далее после, так сказать, приобретения независимости у нас не было таких ограничений, не было автократии. Здесь всё равно не было. При каждом президенте, при каждой следующей власти у нас были эти свободы. Мы могли свободно говорить, мы как медийная площадка абсолютно точно могли говорить то, о чём мы думаем.

У нас был однажды эпизод во время Роберта Кочаряна. Предвыборная была история. За полгода до выборов они объявили, что вот новости должны проходить цензуру и так далее, и так далее. И мы, знаете, что мы сделали? Мы просто стали выпускать выпуски новостей в полной тишине. Объявлялся выпуск новостей, и три минуты была тишина в эфире. Это был наш такой протест. Мы не могли не выпускать выпуски новостей у нас по лицензионным обязательствам. Обязательно должны были быть выпуски новостей, но мы не могли говорить то, что хотят они, и не могли не говорить этого. Просто мы выключали этот звук. Это прошло месяц. Это было очень большое влияние какое-то. Знаешь, это такой был бух, люди все слушали. Была тишина. Это было классно.

Всё при этой власти, при Николе, свобод много. Нас тоже сейчас не ограничивают. Если сейчас людей сажают и кажется, что сажают, потому что они не ту фразу сказали и не так сказали, это не так. Сажают не за это, сажают совершенно за другое. Фраза — это как бы повод к тому, чтобы обратить внимание на человека. Все, кто сейчас сидит и по другим политическим вопросам, значит, имеют какую-то связь с теми странами, с которыми нам сейчас нужно строить другие взаимоотношения. Мы свободны здесь, нас не ограничивают абсолютно ни в чём. И мы здесь видим в Армении очень явно реально, как меняется наша жизнь в лучшую сторону. Очень много чего происходит, того, чего не было. Нам говорили, что происходит, мы не видели этого. А сегодня мы видим реально то, что происходит.

Насколько устойчива демократия в Армении?

— Она настолько устойчива, что мы уже в другом обществе жить не сможем. Мы уже настолько привыкли к этой демократии. Мы говорим то, что мы думаем, но это не анархия. Значит, любая свобода — это прежде всего ответственность, да. У нас строятся взаимоотношения с нашими, так сказать, врагами. Наша третье, четвёртое поколение у нас враги: Азербайджан, Турция и так далее. Жить бесконечно в этой обстановке ненависти и неприятия невозможно. В конце концов, наше поколение тоже уйдёт когда-нибудь, и мы оставим своим детям снова эту ненависть и снова это неприятие. И снова и снова бесконечное кровопролитие, снова разрешение этих конфликтов только военным путём. Этому надо было поставить точку и остановить.

И я — это политическая воля, которую эта правящая сейчас правящая верхушка Армении, я не знаю, какими нечеловеческими усилиями смогла это остановить. Ты знаешь, тридцать лет люди, сто, двести лет мы жили плохо друг с другом. У нас был образ врага. В советское время он был немножечко, конечно, потише. Явной войны не было, но у нас всё равно было неприятие, начиная с тех, с эпохи геноцида, с тех времён, когда был геноцид. И непринятие этого геноцида и привело к тому, что наша сторона себя чувствует неудовлетворённой. Надо было принять этот геноцид, его не приняли. Но тем не менее прошло уже сто лет.

Оставлять следующим поколениям это неприятие и эту ненависть я считаю неправильным. Поэтому политическая воля того, что сегодня мы пытаемся растопить этот лёд, пытаемся, во всяком случае, говорить друг с другом, начинать друг друга слышать, слышать, не слушать, а слышать, не сегодня, не завтра, но к следующему поколению обязательно приведёт к своим положительным результатам. Во всяком случае, не будет войны, когда не грохочут пушки, когда не летают самолёты, ничего не взрывается, можно говорить. Для этого человеку дано слово и возможность коммуницировать, говорить.

Соседнюю Грузию много лет считали более демократичной страной, чем Армения, но за последние годы Грузия развернулась в сторону России и, как следствие, автократии. Вы не боитесь, что в Армении могут произойти подобные процессы?

— Я хочу ещё раз повторить, что армянский народ уже не сможет жить в других в другой системе координат, понимаешь, не сможет. Поэтому сейчас любые попытки сейчас накануне выборов в следующих в двадцать шестом году, которые будут, любые попытки внести изменения в этот строй, я тебя уверяю, не окончатся никакой победой, потому что люди уже увидели реально конкретные изменения в свою пользу. Конкретно это не просто бла-бла и обещание.

Как обычно мы обратно уже с дороги этой не свернём. Слишком много крови пролита было. Слишком дорогая цена, слишком зашкаливает эта дорогущая цена за то, чтобы Армения пошла по этому демократическому пути. Я я очень верю. Это не просто какие-то пафосные, громкие слова. Я правда верю, честно ещё с восемнадцатого года, что у нас будет прекрасная страна, даже на своих 29 тысяч с чем-то километров будет замечательная страна, куда люди захотят приезжать. Им будет здесь безопасно, комфортно, хорошо. Страна-переговорщик, страна-перекрёсток, страна, где соединяется четыре стороны света в этой точке. И всем будет здесь очень комфортно и хорошо. И в это я свято верю.

Что касается Грузии, грузинский народ сам, он сам как народ очень свободолюбивый. И я знаю не понаслышке, потому что туда часто езжу, у меня много там друзей, сам народ крайне недоволен политикой, которую проводит государство. И бесконечные демонстрации. Ты видишь, там очень жарко иногда бывает. Народ не хочет этого. Народ не хочет этого. С одной стороны, не хочет, а с другой стороны, он позволяет, чтобы его покупали на эти решения. Понимаешь? Потому что когда тебе платят за свет, когда тебе платят за газ, когда тебе подкидывают постоянно какие-то ковришки, ты не можешь уже. Ты раз кто-то платит и заказывает музыку, ты должен под эту музыку танцевать. Поэтому пока грузинский народ будет принимать эти, так сказать, эту мзду, вот когда он перестанет это принимать и действительно все выйдут, встанут не на баррикады, но станут, как они это умеют делать, тогда у них тоже что-то изменится. А они одной рукой получают, а другой рукой хотят свергнуть. Не бывает так.

То, что произошло сегодня с Россией, виноват разве только один и вся эта система? Виновато общество. Общество, которое это всё видело, которое это всё, даже если не принимала, но тем не менее пользовалась, пользовалась всеми благами, которые им подкидывали. Ты понимаешь, коврижки подкидывают. Вы говорите: «Да, вы принимаете это, вы это всё принимаете, вы не сопротивляетесь». И поэтому произошло то, что произошло во всём, что произошло сегодня в России и война с Украиной. Виновата не просто система, а каждый человек в этом обществе. Каждый. Потому что мы это видели, мы это наблюдали.

Я не знаю, как, знаешь, говорят, лицом к лицу. Лица не увидать, большое видится на расстоянии. Мы это всё видели. Мы, так сказать, этнические меньшинства, которые приезжали в Россию, жили там какое-то определённое время, дети ходили в школу. Мы эти зародыши вот этого национализма и ксенофобии, мы видели на себе всегда. Всегда. Это вам было незаметно. Вы тогда жили, вам было комфортно, у вас было всё хорошо.

Сегодня я смотрю, как россияне возмущаются, что взрывают заводы на территории России, что там попало, попал «Шахед» в многоэтажный дом. Столько возмущения. Слушайте, люди, вы что, серьёзно? Вы серьёзно сейчас? А как вы хотели? Вы вообще понимаете, что вы находитесь, что это война. Это очень тяжёлая, затяжная, серьёзнейшая война. Ваша страна напала на другую страну. И вы ещё сегодня возмущаетесь, что ваши заводы сжигают или там разбомбливаются ваши многоэтажки, но общество само нездорово, понимаешь? Те, кто понимал, уехали. Те, кто понимает и не может уехать, их меньшинство. И они всё равно их голос не слышен. Не слышен. Может быть, молодёжь только. Вот я иногда наблюдаю, как молодёжь, да. А старшее поколение нет. Они привыкли молчать и тихо, тихо жить, спокойно.

Вы не боитесь, что Путину может не понравиться, что Армения смотрит всё больше в сторону Запада, и что его имперские замашки скажутся и на вашей стране?

— Знаешь, сейчас Украина играет здесь ключевую ключевую роль, самую ключевую роль не только в отношении России и Армении, а вообще мир и Россия. И сегодня так получилось, что Украина взяла этот удар на себя. Сегодня Украина воюет за то, чтобы у Армении не было больше таких страшных взаимоотношений с Россией, чтобы имперские аппетиты сегодня Путина, завтра другого человека, той системы, которая есть, были не направлены на территорию Армении. Сегодня вот эту историю, вот с этой историей борется Украина.

Я очень надеюсь, что сама Россия, сама Россия, само российское общество должно опуститься до нуля, до какой-то самой низшей точки, чтобы потом подняться. Это должно быть некое покаяние глобальное, национальное покаяние за всё, за всё, что происходило с этой страной, по большому счёту. И пока этого покаяния не произойдёт в глобальном смысле, понимаешь, когда каждый россиянин не поймёт, что происходило с ним, с его родителями, с его дедами, с тридцать седьмого года, дальше и ближе и ближе, пока это не сложится в один пазл и не будет покаяния, понимания, вот до тех пор Россия не возродится.

Я очень хочу, чтобы возродилась здоровая, настоящая, сильная, хорошая страна. Очень хочу, потому что российская культура, на которой я воспитана была и выросла, и этот язык моим родным стал, этот язык мой родной. Понимаешь, у армян есть слово «материнский язык», у армян нету слова «родной язык», у армян есть «язык матери». Майрины — это переводится «язык матери». Мой язык матери — это русский язык. Так получилось. Естественно, я его люблю и он мне близок. И язык, и сама литература, и вся культура, но не тот народ, который сегодня творит то, что он творит. Понимаешь?

Поэтому я считаю, что я так думаю, что когда-нибудь это должно произойти для самого российского народа и России тоже. Покаяние полное. Опуститься до нулевой точки, полностью покаяться, очиститься и только потом возродиться в нормальную страну. Иначе весь мир стоит на грани исчезновения из-за одной страны. Представляешь, одна страна вот такое может натворить во всём целом мире.

Это же не сегодня случилось. Это же не сегодня, не сейчас. Это долгие, долгие, долгие годы, столетия. Ведь сказать, что вы, россияне, вы в хорошем смысле россияне, вы жили там, это ваша родина, это ваша, каждая веточка вам знакома. Вам же какая боль жить в другой стране и не и не иметь возможности жить на своей родине. Ведь самое, ты знаешь, мне кажется, что самое большое несчастье у человека — потерять свою родину. Мне кажется, больше этого ничего не может быть. Это как потерять свою семью. Реально семья только в маленьком варианте. Жить не на своей родине, я так думаю, это моё личное мнение, жить не на своей родине — это большая трагедия. И эта трагедия становится трагедией, чем больше и дольше человек живёт.

Ведь те люди, которые уехали, миллионы людей уехало сегодня из России, каждому из из этого уехавшего миллиона очень хочется, чтобы и была возможность вернуться в нормальную страну. Правильно? В демократическую страну, в добрую, в хорошую, здоровую страну, разве нет? Нет. Разве вы оттуда уехали без до конца? Хотя, конечно, белая белая миграция когда-то, когда уезжала во Францию, тоже думала, что она скоро вернётся, так и не вернулась.

Да не хочется, чтобы повторялась эта история. Люди должны проанализировать всё, что с ними происходило столетиями, покопаться в своих семейных архивах, просто посмотреть, посмотреть по-другому на всю свою прожитую жизнь в каждой семье, в каждом городе и вообще глобально в стране. И тогда всё, мне кажется, тогда это, конечно, очень долгий, может быть, это утопический процесс даже, понимаешь, но мне бы так хотелось, чтобы так произошло.

Как Армения воспринимает большой поток российских эмигрантов после начала войны России с Украиной? Больше плюсов или минусов?

— Только плюсы, большие плюсы от вас. У нас даже такая шутка была между собой. «Спасибо Владимиру Владимировичу за то, что такое количество россиян хороших приехало, качественных». Белая кость приехала. Я говорю, что сюда в Армению приехала белая кость людей думающих, понимающих и хороших специалистов. Армении, знаешь, именно в этот период необходимы были люди уже с другим опытом, с другой культурой, с другим видением, знаешь? Вот когда замыленный взгляд у нас изнутри, мы тут вот топчимся, топчимся, а вы приехали и так хоп показали, где хорошо, где плохо, где у нас слабые стороны, где у нас сильные стороны. Мы стали на себя смотреть иногда даже вашими глазами, стали видеть свои проблемы, и они нас просто поразили: «Вау, неужели так всё плохо? Неужели так всё грязно было? Неужели было так?»

И знаешь, вы нас многому чему мы вас тоже научили, и вы нас очень многому научили. Я когда смотрю, просматриваю, что какой силой, с каким рвением, с каким энтузиазмом, с каким, просто поразительно, как россияне, приехавшие сюда, самоорганизовались. И то открыли, и третье открыли, и для детишек, и для взрослых, и по музыке, и по танцам, и по чему хочешь. Столько сейчас разнообразных и бизнесов, и увлечений, и разнообразных всяких способов занять своих детишек.

Очень многому вы нас научили, правда, тому что у нас было плохо, потому что мы всё время война, всё время разруха, всё время блокада, всё время пропаганда, всё время Россия давит, всё время вот такая вот ситуация была. Мы были какие-то очень, не знаю, какие-то приниженные, что ли, неверующие в себя. Вы нас очень многому научили. Я тебе серьёзно говорю, научили работать нас в очень многих сферах. А научили нас ценить то, что у нас есть. Показали. Вы нам показали, кто мы на самом деле с хорошей точки зрения и с плохой точки зрения. Вы восприняли наше гостеприимство, вы вам понравилось, какие мы добрые, открытые люди. Мы к этому относились вполне естественно, как будто так и есть. Так и должно было быть. А оказалось, что это так здорово быть тёплым человеком, душевным человеком, помогающим человеком. То, чего не хватало вам и того, чего не хватало нам, когда мы жили в России.

Вы очень были закрытыми, очень были недружелюбными с нами. Вы очень недружелюбные были. Вы нас так прямо игнорировали, отталкивали. Мы себя всегда считали вторым-третьим сортом. Это было так. Но тем не менее мы очень любим гостей. Вообще армяне любят гостей. Армяне хлебосольные, гостеприимные. В домах любят гостей. И в страну, когда приезжают гости, мы тоже всех любим и хотим, чтобы вам было здесь уютно и хорошо. Так что приезд вас нас тоже обогатил во многом. Мы очень довольны, очень рады.

Просто мне жалко, что на государственном уровне, когда, конечно, мы об этом говорили только в начале войны, государство не поддержало, особенно не поддержало. Были очень хорошие специалисты, которых надо было брать на работу, давать хорошие зарплаты, удерживать здесь всячески возможности, возможно и невозможно удержать хороших специалистов. Здесь что-то было сделано, что-то было упущено.

А много ли украинцев приехало в Армению?

— Да, много украинцев. Особенно смешанные браки, когда там армяно-украинские семьи. Таких очень много приехало сюда. У нас были много случаев, кому тут помогали, собирали то деньги, то игрушки, то подарки, то что-то ещё. Но в основном Украина, конечно, сюда не приезжает. Украина в основном выезжает в Европу. А сюда в основном приезжают смешанные браки. Так вот, чтобы чистые украинцы, да, мало. Были тут девочки, которые поприезжали, поженились уже, вышли замуж за армян, да. Так что у нас есть смешанные семьи, семей очень много стало здесь. И тоже очень хорошо, наша старая кровь будет немножечко другой, другими генами обогатиться.

Зачем Путину война?

— Слушай, такой сложный вопрос. Я не знаю. Мне кажется, он просто погряз. Он даже не представлял, что такая война будет. Мне кажется, что взять Киев за три дня — это было самое верное того, то, что к чему он шёл. То есть он думал, вот сейчас его встретят с хлебом, солью. Он привык, что Россия — это империя. В больном мозгу человека складывается совершенно другая картина и реальная картина. Представляешь, человек живёт в другом мире, в другом измерении. Абсолютно это правда то, что я говорю. В другом измерении. Он думает, что он всеспаситель, чуть ли не Христос. Он спасал Украину от фашизма, от бандеровцев. Я просто не представляю, что могло произрасти в этом больном мозгу у человека. И это может быть и правдой, понимаешь?

Это может быть и правдой, что он хотел спасти Украину от фашистов и за три дня забрать Киев, как когда-то в сорок первом заходили в Польшу, в тридцать девятом и в сорок первом в Киев немцы. Понимаешь, у меня такое ощущение психического биполярного расстройства. Всё время, когда я читаю или вижу, что происходит во всех точках, во всех абсолютно, ну, прежде всего в России и Украине.

Мне кажется, что после того, как у него этот блицкриг не удался, он понял, что нужно, а как ему отступать, что делать? Вот за три дня не взял, что дальше? Отошёл, сказал: «Извините, я больше не буду». Что дальше? А дальше, мне кажется, это он считает, что это единственный выход просто просто сделать денационализировать, сделать её, так сказать, знаю, второй Россией. Я не знаю, я не могу представить, что ведь всё русскоязычное население, когда-то как которое лояльно относилось к России, говорило на русском языке, оно сегодня всё потеряно в этом смысле. Всё, мои все русскоязычные друзья перешли на мову. Всё, вот тебе произошла национализация, абсолютнейшая.

То есть эта война, я тебе хочу сказать, что она сделала Украину сильнее. Она сплотила народ и открыла эту чакру национализма вот этого в хорошем смысле, то есть принадлежности своей. Что такое украинская нация, что такое украинский язык и что такое украинский этнос. Ведь они очень долго сами украинцы не знали, они русские, не русские, кто они такие. И вот за эти четыре года, на самом деле, лет через сто, когда будут переписывать учебники истории, когда-нибудь кто-то скажет, что эта цена, заплаченная кровью, такое количество людей, которое погибло в Украине, может быть, ради того, чтобы эта нация начала наконец-то быть нормально настоящей украинской нацией, этносом, который был забыт, стёрт, просто был стёрт генетически.

А теперь этот народ понял, кто он, что такое Украина, что такое украинцы. Это украинцы не русские и не белорусы, понимаешь? Совершенно другой этнос, о котором они забыли сами, кто они. Это Гоголь. Вспомните ещё, откуда всё пошло. Они совершенно, они же абсолютно не похожи ни на россиян, ни на русских, ни на белорусов. Совершенно другой этнос. Но они-то уже об этом забыли. И каждое следующее поколение меньше, меньше и меньше помнило об этом. Поэтому, может быть, всё это не просто так. Для Украины, для украинцев, для того, чтобы эта страна действительно стала сильной державой, такой, знаешь, настоящей державой, может быть, такова была цена, плата за это вот такой.

И когда распался Советский Союз, ни одна страна эту независимость не завоевала. Это получилось как в фильме «Свадьба в Малиновке». Это тебе, это мне, это мне, это мне, это тебе. Это вот так происходило. Понимаешь, почему этот болевой синдром, вот этот болевой такой болевой синдром стал оказался постфактум по прошествии многих-многих лет, потому что и в Армении в том числе, потому что мы эту свободу не завоёвывали. Нас в двадцать первом году поставили красное знамя сюда, сказали: «Теперь это Советский Союз». А в девяносто втором нам сказали: «А теперь это Армения». Всё, мы её не завоёвывали, эту свободу, понимаешь? Мы её завоевали в восемнадцатом году, двадцатый год, война и так далее. А Украина будет завоёвывать её вот такой ценой, очень дорогой, очень.

Но это останется на поколение, я так думаю. Каждый человек, который сейчас хочет разговаривать на украинском языке, петь украинские песни, читать украинские книги, гордиться тем, что он украинец, вот это пробуждение самосознания национального своего этнического самосознания и делает народ народом, а не племенем, понимаешь? Пришло время каждому осознать, кто он есть таков и каково его место на земле.

Вы не боитесь ядерной войны?

— Боюсь. Я очень боюсь. Я очень боюсь ядерной войны. И я думаю, что мы сегодня совсем-совсем близко к ней уже стоим. Ну, прямо совсем близко. Если не произойдёт какого-то вселенского чуда, это будет пришествие Христа, вот такого вселенского масштаба, что-либо такое. Или это комета, которая непонятно откуда летит, или что-то ещё. То есть я что хочу сказать, что мы настолько близко стоим в одном шаге от этой от этого конца. Реально, я реально тебе говорю, страшно жить, что я боюсь, что человеческий разум не победит, потому что всё, что я вижу, происходит на земном шаре, это отсутствие, полное отсутствие человеческого разума. Просто в этом паноптикуме я не знаю, когда он может и как он может победить этот человеческий разум. Поэтому, я думаю, если не произойдёт нечто вселенного, такого вселенского масштаба, может быть, это и случится со всеми. Когда-нибудь этому придёт конец? Очень скоро. Страшно жить, да.

Как вы думаете, у России может быть демократическое будущее?

— Как ты думаешь, вот в такой огромной стране, в таких тысячных тысячных километрах с людьми, которые живут очень плохо, очень бедные, бедные люди, очень много бедных людей в России, когда, знаешь, есть пирамида Маслоу, когда есть, да, когда есть основной базис, надстройки, основные — это была это жизнь, это еда, это безопасность, да. И человек вот так, имея снизу наверх, доходит до самоосознания и всего прочего.

Как ты думаешь, есть ли у России, сегодняшней России такой шанс решить эти базовые все настройки и решить в таком огромном количестве земли? Я помню, у нас был Сакуров и сказал, что трагедия России в её территориальном, огромная страна. Я не знаю, зачем такая страна огромная нужна, я реально не понимаю. Я думаю, что вот эта огромность территории и качество жизни не позволят России иметь демократическое общество. Всё-таки там должны быть другие предпосылки. Должна быть меньшая страна, видимо, по территории, где народ хорошо живёт, хоть у него другие запросы и потребности, помимо того, чтобы натопить печку и нарыть где-то картошку поесть. О какой демократии в таких условиях речь идёт, когда нету газа, уборных и света у людей. Какая демократия? Люди выживают здесь.

Чего вы боитесь?

— Я боюсь потери своих любимых людей. Лично я. Я хочу, чтобы люди, которых я люблю, которые составляют, так сказать, мою мою жизнь, жили бы долго и счастливо. И я боюсь этих потерь. Это лично для меня. Больше ничего не боюсь. А глобально я боюсь глобально того, что наш мир закончится на Земле. Вот этого я очень боюсь.

Я боюсь, что наши дети, перед которыми мы имеем такую большую ответственность вообще в этом мире, как их рожать сейчас, это очень тяжело. Я боюсь, что вся наша жизнь завтрашнего дня не будет. Боюсь этого. Я боюсь, что у моих внуков не будет будущего, что они не увидят то, что я очень хотела бы им показать и рассказать. Я боюсь, что все эти больные, больные политики, совершенно абсолютно больные люди, привели нас, обычных, простых людей, которые рождаются, чтобы быть счастливыми, к такому состоянию, когда мы живём и не знаем, что нас ждёт завтра, в буквальном смысле этого слова.

Я боюсь того, что всё, что чем жили наши бабушки, дедушки, чем впрыскивали нас, всё оказалось ложью и неправдой. Я боюсь того, что наши основные базовые настройки рушатся. Я боюсь даже оглянуться назад, потому что понимаю, что всё, что нам говорили, это не соответствовало действительности и полный хаос. Боюсь не того, что я уже не ориентируюсь в завтрашнем дне. Я не знаю уже, что хорошо, что плохо. Вот этого боюсь. Это как-то очень страшно.

О чём мечтаете?

— Я хочу, чтобы закончилась война. Я хочу, чтобы победил разум. Я хочу быть на стороне добра. Вот и всё. Хочу, чтобы закончилось это всё, чтобы люди вернулись к себе домой, чтобы люди, чтобы это всё закончилось, чтобы детки не погибали. Вот этого я хочу больше всего, когда я смотрю в эти детские глаза. Мне мне нравится, когда он говорит Путин, что Израиль — это террористическое государство. То, что творит с Газой, а что он творит с Украиной и со всеми остальными, это это равно то же самое. И это страшно. Просто страшно. Так что я хочу, чтобы была был мир везде, чтобы не было войны. Пусть люди договариваются, пусть научатся друг с другом разговаривать, а не мериться пиписьками.