Сергей Гирин: «Когда «родные» стали токсичными»
Сергей Гирин — филолог, публицист, писатель. Живет в Берлине.
Недавно опубликовал книгу «От 3+5 до Z: язык одной войны». Это своеобразный словарь новояза путинской России, история о том, как рождаются под воздействием войны и пропаганды новые слова и меняется смысл старых.
Вспомнили с Сергеем знаменитую книгу Виктора Клемперера «Язык Третьего Рейха», поговорили о сходствах и различиях того языка и путинского, той исторической ситуации и нынешней. Сергей считает что в нынешней России всё ещё существуют элементы «гражданского общества», а потому в будущем есть кому создавать другой язык и другую реальность.
Расскажите о себе.
— Меня зовут Сергей. Я сейчас известен как писатель. Вот у меня третья книжка вышла о языке войны, продолжающейся войны России против Украины. Но вообще я много чем занимался. Я изначально филолог, учил политологию, в отрасли пиар и связи с общественностью работал, занимался энергетическим и промышленным бизнесом, работал как коммерческий директор.
А с 2011 года — я изначально из Петербурга — я переехал в Пермь, и там началась моя гражданская деятельность. Я работал в некоммерческой организации. С 2014 года я живу в Берлине и тоже занимаюсь разными общественными проектами.
Как война изменила вашу жизнь?
— Она очень сильно повлияла, потому что до этого я довольно часто ездил в Россию, причём в разные регионы: не только Петербург и Москва, но и Урал, Сибирь. Добирался я до Красноярска — это моя самая восточная точка. И до Алтая мы потом ездили с моей первой женой.
Конечно, я никогда себя не ощущал эмигрантом, но 24 февраля 2022 года мне всё объяснили. Я понял, что какое-то время я не буду ездить в Россию вообще. Последний раз у меня был, как я сейчас ретроспективно понимаю, прощальный тур. Я проехался: Петербург — Пермь, где живёт семья моей бывшей жены, Сыктывкар, где был семинар, и Москва, где тоже часть моей семьи. В декабре 2021 года я возвращался в Берлин с намерением поехать в Россию в марте, но этого не случилось.
Если говорить не только о личной истории, на меня очень влияют судьбы друзей и родственников. Они остались в России. С кем-то я вижусь, а с кем-то не могу, потому что у некоторых даже загранпаспорта нет. Выехать в третью страну невозможно. Конечно, эта часть моей социальной жизни сейчас очень сильно проседает. Эти связи так быстро не восстанавливаются. Уходит время, которое я не провожу с мамой, отцом, братьями и сёстрами. Это очень сильно влияет на моё самочувствие.
Вы долгое время курировали европейские проекты, направленные на развитие российского гражданского общества. Но, увы, война показала, что никакого гражданского общества в России нет. Усилия были напрасными?
— Во-первых, я не согласен, что гражданского общества в России нет. Оно не может существовать только при очень жёстких диктатурах, типа северокорейской. В России оно по-прежнему существует. Есть организации и правозащитники, которые продолжают помогать заключённым, в том числе политическим.
Продолжают находить граждан Украины в тюрьмах совершенно случайно, потому что работают адвокаты. Благодаря им мы знаем о судьбах людей, о которых не было известно ничего, так как они находятся в режиме «инкоммуникадо». Часто адвокаты приходят к своим подопечным в колонию и узнают через них, что там сидят и граждане Украины.
Я лично не был в России больше четырёх лет и понимаю, что ландшафт сектора изменился. Приходят новые люди: или они просто подросли, или раньше не интересовались правозащитой, а сейчас столкнулись с несправедливостью по отношению к близким. Гражданское общество существует, просто его не очень видно по понятным причинам.
Усилия не были напрасны. Программы, с которыми мы работали в Пермском крае, стали для многих трамплином. У нас было сильное комьюнити молодых стрит-арт художников. Приезжал Александр Жунёв, который, к сожалению, уже не с нами. Но проекты продолжаются: языковые курсы коми-пермяцкого языка для мам с детьми и прочее. Эти ростки всходят и продолжают существовать.
Вы написали книгу «От 3 + 5 до Z, язык одной войны». Поясните название, что оно значит?
— Это даже два языка войны. Литера «Z» — это новояз, который использует власть: «специальная военная операция под литерой Z». А «3 + 5» — это сопротивление навязанному языку. Нельзя писать «нет войне», за это полагаются штрафы.
«Семиотические партизаны», как говорит антрополог Александра Архипова, придумывают способы обхода: три буквы в слове «нет» и пять букв в слове «войне». Пишут «35!», используют звёздочки или заменяют слова. Был случай, когда женщина в суде доказывала, что имела в виду «нет вобле». Сначала доказала, но потом её всё равно оштрафовали.
Это внушает надежду — люди сопротивляются навязываемому языку хотя бы на уровне символов, надевая жёлто-синюю одежду. Этого недостаточно для окончания войны, но каждый делает что может. Я могу писать и решил зафиксировать, как меняется русский язык в этих условиях.
Почему вам показалось важным зафиксировать, как меняется язык и смысл слов?
— Есть личная причина: я филолог, это вещь, которую я люблю и умею делать. Для меня это работа на будущее. Почему адвокаты продолжают защищать тех, кого обвиняют в дискредитации, хотя исход часто отрицательный?
Во-первых, случаются «баги» в системе, позволяющие спасти людей. Во-вторых, это фиксация преступлений режима. Позже все протоколы откроются и станет ясно, как судебная система служила власти. То же самое с языком.
Нет плохих слов, есть смыслы и коннотации. Моё любимое слово — немецкое «маршал». Раньше это был денщик, ухаживающий за лошадью («Мэры Шальк»), а потом смысл вырос до предводителя армии. Сейчас мы видим, как смыслы перевёртываются по Оруэллу: «мир — это война». Важно зафиксировать это, чтобы потом вернуть словам их исконные значения.
Можете привести примеры изменения смысла слов?
— Один из примеров — слово «родные». Путин часто повторяет: «родные», «дорогие друзья». Он говорит, что украинцы нам не чужие, мы связаны родственными узами. Но тут же добавляет: «Вы хотите понять, что значит декоммунизация? Мы вам покажем».
Это абсолютно абьюзивная риторика. Абьюзер использует «пряничные» слова — «милая», «родная», но за ними скрывается желание контроля. Само слово становится токсичным из-за вкладываемого в него смысла. Это переходит и в письма простых людей на фронт: «родные наши, вы наша защита от сатанистов». Извращённый смысл. Но, как сказала одна модератор, мы не должны отдавать эти слова. Мы понимаем, кто такие настоящие близкие люди.
В самом начале книги вы упоминаете «Язык Третьего рейха» Виктора Клемперера. В чём вы видите общность пропагандистских языков современной России и нацистской Германии?
— Да, книга «LTI. Язык Третьего рейха». Клемперер был профессором-романистом еврейского происхождения, прожил нацистский период в Дрездене благодаря жене-немке. Общее — это перевирание смыслов. Появляются специфические термины. В Третьем рейхе было слово «гляйхшальтунг» — принудительное единомыслие, когда вся страна должна петь в унисон, прославляя фюрера.
После войны Клемперер видел, что школьники продолжают использовать нацистские термины. Сейчас путинская система тоже пытается «заразить» этим языком молодёжь, начиная с детского сада. С этим потом придётся очень долго работать, чтобы такие смыслы ушли из языка. Это очень опасно.
Кроме искажения смысла слов, пропаганда ещё старается заменять слова. Зачем?
— Да, «не взрыв, а хлопок». Важно показать, что всё в порядке. Идёт «СВО», но она вас не касается: вот контракт, вот деньги, идите воюйте, но в целом — живите как раньше. Сначала эта иллюзия работала в Москве и Петербурге.
Потом начали прилетать дроны — появился термин «прилёт». Или «нештатная ситуация». Теперь вот «период охлаждения» на 24 часа. Это делается сознательно, чтобы не было паники. Многие включаются в это, чтобы сохранить ментальное здоровье: если осознать масштаб происходящего, находясь внутри страны, можно сойти с ума.
То, что власть так долго отказывалась и до сих пор отказывается называть войну войной, — это тоже трюк?
— Думаю, если был расчёт на блицкриг, то это был «гениальный» трюк: быстренько проведём операцию, свергнем режим и всё. Но постепенно в риторике Путина и окружения слово «война» стало проскакивать. СВО, которая идёт третий год, — это уже не СВО. Разница в том, что власти можно случайно сказать «война», а обывателя за это оштрафуют за дискредитацию.
Как вы объясняете то, что Путин никогда не называл фамилию Навального?
— В книге я отшутился, что это как Волан-де-Морт — «Тот-Кого-Нельзя-Называть». Российская власть живёт в магическом реализме. Есть ритуалы: если не называть угрозу по имени, то её как бы и нет. Его называли «персонаж», «пациент берлинской клиники», «этот человек». Говорят, что в окружении Путина его тоже часто называют просто «он» или «дед».
Все говорят, что никто не ожидал войны в Европе в XXI веке, но выяснилось, что Европа не готова принимать реальных мер. Почему?
— Есть ощущение, что это большая война, но мы не хотим посылать туда своих детей. Пусть Украина и Россия как-то сами закончат, пусть Россия заберёт часть территорий, лишь бы не было ощущения начала глобального конфликта.
Это иллюзия. Мы видели это по Крыму, Абхазии, Осетии. Если потворствовать диктатору, будут новые войны. Это уроки истории: сначала Гитлеру «отдали» Австрию и Чехословакию, надеясь пересидеть. Но диктатор всегда идёт дальше.
Война ещё надолго?
— Сложный вопрос. Я думал, что к 2025 году всё закончится. Путину наверняка делали предложения, от которых невозможно отказаться, в духе «реал-политик». Но, возможно, из-за одержимости идеей возвращения в «совок» он продолжает.
Отвлечение от внутренних проблем на внешние всегда работало у него: Грузия, Крым, полномасштабное вторжение. Пока есть ресурсы, он будет продолжать, чтобы не допустить взрыва недовольства внутри. Когда ветераны СВО возвращаются, они знают, как убивать и оставаться безнаказанными. Власти сложно их контролировать, несмотря на риторику про «новую элиту». Мы не видим, чтобы их массово пускали в структуры управления — Путин сам их опасается.
Чего вы боитесь?
— Больше всего боюсь, что умрёт близкий человек, а я не смогу поехать на похороны. В 2023 году это уже случилось. Боюсь, что если режим затянется, ситуация повторится.
О чём мечтаете?
— Я не мечтаю. Живу здесь и сейчас. Условия выживания постоянно меняются. Это осознание пришло во время пандемии. С тех пор я живу по принципу «Carpe diem». Если есть окно возможности — нужно его использовать.
Когда началось вторжение, я сказал маме: «Встречаемся в Турции сейчас». Она предлагала подождать, пока всё закончится, но я настоял: мы не знаем, когда это будет. Я надеюсь, что мир, основанный на правах человека, который сейчас трещит по швам из-за действий России, Трампа и кризисов в ЕС, вернётся. Но кажется, мы ещё даже не достигли дна в этой тёмной бездне.
