Александр Руднев: «Я лучше умру под мостом, чем вернусь»

Александру Рудневу — 35. Родился в Москве, жил в Подмосковье. Отучился в строительном колледже, долго себя искал. Нашел, когда было 29 — в экологическом активизме. 

Вместе с российским Greenpeace участвовал в тушении ландшафтных пожаров — говорит, с тех пор многое про себя понял: «Моя суть — быть спасателем». Когда объявили частичную мобилизацию, из страны уехал. 

Сейчас находится в статусе просителя убежища в Германии. О том, почему считает себя для России «умершим», о коррупции, которая становится бизнесом, и о том, могут ли z-патриоты остановить войну, Александр говорит в проект «Очевидцы».

Расскажите о себе.

— Рудев Александр Владимирович, 1990 года рождения, родился в Москве в Подмосковье, отучился в строительном колледже. После этого долго искал себя. В 29 лет нашел себя в роли ландшафтного пожарного и начал развиваться в этой области.

Добрался, ну, по квалификации, по опыту до момента, когда я уже готов был руководить какой-то группой и получил образование руководителя тушения ландшафтных пожаров с применением беспилотных летательных аппаратов. После этого началась война. Мы прибыли на пожар. Сейчас поднимаемся в гору. Ситуация следующая. Большая кромка низового подходит где-то в 40 метрах. Сейчас мы пытаемся прорваться в глубину пожара. И сейчас у нас первый день тушения. Мы караулим вот эту кромку. Сейчас группа приступила к тушению. Всё, ребятки, мы вылетаем с пожара.

Почему вы занимались именно ландшафтными пожарами?

— В 2018 году я начал заниматься, можно сказать, таким экологическим активизмом. Занимался там плогингом, очищал от мусора окрестные леса. Но в какой-то момент мне просто этой деятельности стало мало. Я подумал, чем бы я мог профессионально заниматься и, возможно, даже когда-то зарабатывать этим деньги. Ну и продолжил себя искать.

В то же время обнаружил, можно сказать, лагерь Greenpeace, который как раз занимался обучением ландшафтных пожаров. После этого обучения я познакомился с людьми, которые занимаются этим по всей стране, и начал участвовать в деятельности различных организаций, таких как добровольные пожарные Кубани.

Самое главное, что меня, наверное, в этом цепляет — это то, что ты получаешь мгновенный результат своей работы. Большинство волонтерских каких-то деятельностей могут давать результаты спустя там 10 лет, может быть пять. Ну, какой-то требуется длительный этап, чтобы увидеть результат своей деятельности. И в итоге можно его не увидеть.

С ландшафтными пожарами, к сожалению и к счастью, всё происходит по-другому. Ты после окончания тушения сразу видишь эту линию жизни и смерти. И что тебе конкретно удалось сделать сегодня для того, чтобы наш мир стал немножечко лучше? Жизнь моей мечты — вот эти все клещики, вот эти походы с огромным оборудованием, там через реки, эти полёты на вертолетах в недоступные места, а и поездки там на вездеходах в этом дыму.

И вот эта вот вся история — тяжелая работа не по часам. То есть можно и 17 часов в день провести на тушении, и 18 — как пойдет, как карта ляжет в дальнейшем. Просто я понял, что это моя суть — быть спасателем, быть пожарным.

Что вы узнали о себе и о стране за время вашей работы пожарным?

— В целом в таких поездках открывается сама страна, настоящая Россия. Ты в ней общаешься с абсолютно разными людьми. Ты можешь послушать и увидеть, что говорят и делают люди из разных социальных слоев. Какое их настоящее мнение? Там не на камеру, страна живет достаточно бедно и, что называется, выживает.

Ну то есть простой человек выживает там в коррупционных каких-то схемах, в которые опять же его загнала преступная система управления. То есть я могу привести простой пример. Например, с юга России, где в 2019 году у меня был разговор с одним сотрудником МЧС, который получал на тот момент 17 000 российских рублей и вынужден был работать еще на двух работах: автомехаником и я забыл кем-то еще. Это в богатейшем Краснодарском крае.

Ну и таких случаев и моментов было очень много по всей стране, когда ты общаешься с людьми, которые приносят огромную пользу государству, огромную пользу обществу вокруг. Это вот люди, которые там имеют семью, может быть, там и родителей тащат, и всё вот на плече одного человека. Ты смотришь и не понимаешь, как это возможно в одном из самых богатейших государств мира.

Когда по телевизору тебе говорят, как мы все встали с колен и какие мы великие, ужасные и прекрасные — вот это вот всё сумасшествие. И это никак не коррелирует, естественно, с тем, что происходит на самом деле в стране. Человек везде адаптируется: в любом самом ужасном месте найдутся хорошие люди, которые будут делать прекрасно. Но от этого само место лучше не станет.

Был период, когда вы работали в лесхозе, но позже уволились. В чем была причина?

— Я был бригадиром лесопожарной службы. Из-за того, что я там пытался создать профсоюз, постоянно проявлял неуважение к коррумпированному начальству, намекая ему на то, что давайте делать для людей, а не воровать. После того, как я начал в своей активистской среде рассказывать, как устроены лесхозы на самом деле, у меня начались большие проблемы.

То есть мне начали ломать автомобиль, морально на меня всячески давить, подшучивать, и в итоге мне пришлось оттуда уволиться. То есть там есть огромные коррупционные схемы, на которых эти люди воруют, зарабатывают деньги. И ты либо в этой схеме, либо ты молча там как-то участвуешь и надеешься, что тебе что-то перепадет, а может быть, со временем сам начинаешь что-то мутить, ну либо тебя увольняют. То есть вот меня уволили.

Существует такая схема, что люди поджигают лес и сами же едут его утром тушить. Вот сгорело 2 га — просто к примеру — а записывают, что сгорело 100. Эти деревья пилятся после этого и, естественно, продаются. Их же нет, они сгорели. То, что нельзя продать на доски, продается как дрова.

А что после этого? Землю надо обработать, правильно? Ну, то есть там как-то пилится. В эти детали я не знаю как точно. Но правильно — нужно восстановить. Закупаются семена, берется, не знаю, 60 000 на гектар для посадки, а до самой посадки доходит там 7–8, остальное уходит по карманам.

Я уже не говорю про семейные истории: что на территории государственного объекта сами люди эти устроили бизнес. Ну, как в целом все чиновники. Разве это какая-то новость для россиян, для России, что у нас страна — это просто место, где коррупция уже норма? Они называют это всё бизнесом. Воровство государственных бюджетов и прочую историю у нас называют бизнесом.

Они коммерсанты, понимаете? И они убеждены в этом. Что вот это норма — так жить. Что вот это всё в говне — это американцы сделали, а не они сами своим отношением к жизни и к людям вокруг. Я настолько устал с этим всем внутри всю свою жизнь как-то бороться, что я уже не хочу даже говорить об этом. Это такие очевидные вещи. Все завязаны, всем где-то что-то перепадает.

Вы пытались создать профсоюз. Как отнесся к этому коллектив? Почему не получилось?

— Люди неофициально все такие: «О, красава, Санчез, там всё, спасибо, вообще класс». А когда я говорю: «Давайте создадим профсоюз», они ответят то же самое. Официально — нет, их же уволят. На них надавят. У них там семьи, они уже, как я говорю, взрослые, пожилые люди, которым просто бы доработать, как-то дожить.

И когда уже доходит дело до того, что реально это всё начнем делать — это уже никому не надо, потому что все знают, что проблем будет больше, чем пользы. Пока всё вот так: ты там как-то собственной шкурой рискуя договариваешься, какие-то блага людям получаешь — они говорят «красава». Когда им нужно самим встать для того, чтобы это стало нормой, чтобы это каким-то образом нормализовалось и было бы постоянно — на это уже люди не готовы, потому что риски другие.

Когда и почему вы решили заняться гражданским активизмом?

— Само желание что-то менять родилось у меня в юности. Тогда я уже начал задавать вопросы себе: что-то идет не так. И, наверное, гражданским активизмом я начал заниматься как раз в 2018–2019 году.

Когда просто вопреки непониманию людей вокруг начал убирать вот эту посадку леса, откуда я вынес полторы-две тонны мусора, у меня начались проблемы с местными ответственными за эти мусорки. И так я узнал, что на самом деле есть мусорная мафия. И многие люди выступали против вот этой мусорной реформы, которую нам навязывали.

Я, например, начал это делать после того, как увидел, что у нас в селе с людей собирают деньги за вывоз мусора, а мусор никто не вывозит. Люди ходят по 1,5–2 км с этими мешками до тех мусорок, которые сохранились. Мало того, после выхода этой реформы они начали еще сокращать количество мусорок.

Я начал выходить в одиночные пикеты к администрации, ходить снимать демонтаж этих мусорок. Пытался как-то донести до местного управления, которое постоянно насмехалось надо мной. Я говорю: «Вас сюда выбрали?», а они такие: «Нас никто не выбирал. Ха-ха-ха-ха». Прямо им очень нравился демонтаж демократии. Они были в восторге, что плебс вроде меня не может повлиять на то, что они там находятся. Я понял, что мне бы хотелось еще что-то попробовать. И так я оказался среди ландшафтных пожарных.

Почему россияне, обычно довольно пассивные в плане гражданского активизма, охотно откликаются на экологические проблемы?

— Наверное, потому что это больше всё-таки мирная акция. Благое какое-то дело. Защищать свою землю — это прямо вот то, что можешь пощупать, это то, что ты видишь. Давайте возьмем тех людей, рядом с домами которых построили мусорные полигоны и которым дышать нечем. А с политическими историями чуть-чуть посложнее: и определиться труднее, и риски выше.

Протесты одиннадцатого-двенадцатого годов сошли на нет. Что было сделано не так?

— Вот, вы знаете, чтобы попить из бутылки, есть определенный механизм. Можно открыть пробку, можно взять ножик и срезать горлышко, можно пробить гвоздем. У революции или у смены режима, который не хочет добровольно уходить и делать что-то для людей, тоже есть определенные механизмы.

Тот механизм, который был предложен и на Болотной, и в других местах, не подходил для этого. Мы пытались попить из бутылки при помощи телепатии. Силы были достаточные, но средства и методы тушения — решающее направление выбрано неверно.

Мне понятны вещи про жертвы, я не сумасшедший, но мы видим результаты этих ненасильственных методов: они в итоге привели к тому, что мы имеем войну в Украине, на которой уже погибли и покалечены миллионы людей. Сами люди с мирной повесткой говорили: «Ой, не надо лишний раз что-то с полицией, того не кричите, туда не ходите». Сами этот протест усмиряли. Усмирялись — убили потом Немцова, сейчас убили Алексея Анатольевича.

Война с Украиной стала для вас неожиданностью?

— Такой подлости я не ожидал от режима. Я не собирался никогда до этого уезжать из страны, но жизнь научила: никогда не говори «никогда». Вот началась война, и я не сразу уехал. Это произошло по двум причинам.

Во-первых, я наконец-таки оказался в лучшей противопожарной команде страны как работник. Это была моя цель, я этого добился, и там была работа в поле — нельзя было релоцироваться. Во-вторых, я обещал себе участвовать в революционных действиях. Я был глубоко травмирован самим фактом начала этой войны.

После Бучи и Ирпеня я надеялся, что это будет какой-то перелом для общества. Что эти преступные действия российской армии вызовут человеческое отторжение. Мы все в едином порыве выйдем и скажем своё «нет» этой власти, и она наконец-таки упадет. Но я ошибался. Полгода до мобилизации показали мне, что широкий пласт российского общества абсолютно равнодушен к этой войне.

Когда и почему решили уехать из России?

— В сентябре эти подлицы после того, как извратили понятие нормы, говорят: «Вот тебе автомат, парень, вот тебе повестка, иди убивай украинцев». У меня дед украинец. Для меня это было неприемлемо, это была семейная трагедия. Мобилизация стала красной чертой.

Я решил: у меня есть 800 баксов, фотоаппарат, пару вещей — я поехал. Мне в этой стране больше делать нечего. Я лучше умру за границей в нищете под мостом. Я не нашел в себе сил на внутреннюю миграцию. Когда я пересек границу с Казахстаном, это был один из самых счастливых моментов в моей жизни — я почувствовал, что свободен.

Я добровольно в Россию никогда не поеду. Моя цель одна: отказаться от российского гражданства. Когда я сделал шаг за границу, я умер для государства, а оно для меня. К сожалению, нельзя просто сказать «я не хочу быть россиянином». Это черная метка. Плюс государство делает всё, чтобы не отпускать тебя и портить жизнь за границей. Я лучше на чужбине умру, чем буду в своей стране непонятно кем.

Что не так с людьми, откуда в них равнодушие?

— С людьми всё по большому счету так, с системой проблемы. Причина основная — в устройстве общества. Всё остальное — следствие. Война, нищета, наркотическая эпидемия — следствие путинского режима.

Назовите мне хоть одну институцию в РФ, которая не пронизана коррупцией и обманом? Везде сидит человек из вертикали, который решает за всех. Это имитация жизни. Мы живем в голове Путина. Он свое видение жизни трансформировал на целую страну. Это катастрофа. И я благодарен каждому человеку, который находит в себе силы говорить, что это ненормально.

Вы запросили в Германии политическое убежище. Как идет процесс?

— Мне BAMF отказал. Адвокат предыдущий испортил дело, я сейчас об этом пишу в своей книге. Сейчас с новым адвокатом подаем апелляцию. Параллельно учу язык.

Я теперь в Красном Кресте, в немецком Красном Кресте — это мой первый шаг. Мне хватает языка для коммуникации, я могу обеспечивать медицинскую безопасность на мероприятиях. Кому-то стало плохо — мы помогаем. Это в целом то, чего я хотел. Я наконец-таки на своем месте.

Как вы считаете, война надолго?

— Если не прилетит какой-то «черный лебедь», я не вижу причин для остановки войны. Он живет этой войной, перестроил на нее экономику. Самый парадокс в том, что войну могут остановить только участники войны.

Никакие либеральные силы не могут этого сделать. А вот Z-патриоты могут взять оружие и направить его против государства, которое отправляет их в мясные штурмы и сажает в ямы.

Какой будет Россия по окончании войны?

— Ничего там не будет, к сожалению, хорошего. Это будет разрушенный социум. Понадобятся десятки лет спокойствия и демократии, чтобы что-то начало меняться. Людям внутри придется жить бок о бок с участниками войны. Мы это видели после того, как Россия уничтожала Чеченскую Республику. Последствия в виде криминала и неустроенных комбатантов — вот такая будет Россия.

Чего вы боитесь?

— Наверное, не реализоваться как человек. Я хочу стать спасателем. Если не стану, мне кажется, рухнет мир, хотя головой понимаю, что можно быть счастливым, не добиваясь ничего. Ну и пауков я боюсь.

Что дает вам надежду?

— Когда я вижу солидарность. В лагере беженцев люди, не имеющие ничего, очень сильно друг другу помогают. На социальном дне это отчетливо видно: несмотря на тяжелейшие условия, люди остаются людьми. Это дает надежду, что добро рано или поздно снова войдет в моду.

Вернетесь в Россию, если режим сменится?

— Я — нет. Добровольно я не вернусь. Мне это больше не интересно. Я жил там 32 года, хотел улучшать, но я там не нужен.

Нужно, чтобы система изменилась. Если мы просто поменяем персоналию Путина на кого-то другого, ничего не изменится. Мы сменили царский режим на советский, суть не поменялась. Союз развалился, появилась Россия — флаги поменялись, а через 30 лет мы опять империя, которая уничтожает соседей. Надо что-то менять в фундаментальном подходе, поэтому я не вернусь.