Ричард Волков: «В России ты живешь открыто только в кругу проверенных друзей»

Ричард Волков, музыкант, преподаватель гитары. Рассказал о том, как впервые поучаствовал в акции протеста – в дне поцелуев у Госдумы против закона об ЛГБТ-пропаганде. Тогда в них кидали яйцами сторонники закона. Это было еще до войны, которая дополнительно и очень сильно накалила в России нетерпимость к тем, кто хоть в чем-то не вписывается в одобряемую властями картину мира. Ричард думал, что война продлится месяца два, но теперь не знает, сможет ли он когда-нибудь вернуться. О войне, о плюсах и минусах жизни в эмиграции и о том, почему власти России нападают на ЛГБТК+ людей мы поговорили с Ричардом в новом выпуске «Очевидцев».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Ричард. Я музыкант. Преподаю гитару и пишу музыку на заказ. Я из Москвы. Мне 28 лет.

Как война изменила вашу жизнь?

— Во-первых, я живу теперь в другой стране. Я переехал сразу, как началась война. И, в общем-то, чувствуется, что в жизни стало гораздо меньше возможностей. То есть, если говорить про музыку, например, то, пока я жил в Москве, я был в большом музыкантском комьюнити. У меня было много возможностей для роста, разных проектов. Я, например, занимаюсь в основном инди-музыкой, такой, типа, некоммерческой, чуть менее популярной. За границей это вообще сложно. Ну, то есть заработать каких-то денег на этом практически невозможно. Найти каких-то людей можно, но, короче, гораздо меньше возможностей, вариантов. И в целом будущее теперь видится смутно и непонятно.

Я собираюсь переезжать в Европу. И сейчас я не уверен, что могу вообще рассчитывать, что смогу себя этим как-то прокормить. Поэтому нужно искать какие-то другие пути, чем заниматься, чтобы, в общем, как-то прожить эту жизнь.

Война, ну, ментальное состояние, конечно, очень подкосила на долгое время. Мне кажется, первые года два я как-то пытался с этим справиться. У меня были депрессии, проблемы с алкоголем, вот это вот всё. Но это как будто такой стандартный набор эмигранта в эти годы. Сейчас как-то стало лучше, честно говоря, но всё ещё очень сложно смотреть в какое-то будущее. То есть оно такое… ну, война, в принципе, разрушила очень многие связи и возможности в целом в жизни. И получается, что на какое-то время это был режим просто выживания, а сейчас это попытка что-то придумать, чтобы, короче, за что-то держаться и куда-то идти.

А как война повлияла на ваше творчество?

— У меня так вышло, что я буквально там за несколько месяцев до начала войны вообще начал заниматься своим творчеством. Именно там был мой первый концерт. Поэтому у меня всё как бы начало происходить только в эмиграции. Но на творчество конкретно повлияло то, что тематика войны как будто тесно включилась в творчество. То есть начали получаться песни об этом. Я вообще заметил, что я как-то начал, я обратил внимание, как много существует песен о войне и как я по-другому начал к ним относиться после того, как война началась.

То есть раньше мне казалось, что это что-то там, не знаю, про Великую Отечественную, условно, что это было давно, это какая-то вообще не моя история. Зачем вообще все эти песни? Так их много. Вот. А тут как-то прямо начал понимать, насколько это глобальная тема. Короче говоря, стало всё это актуальным.

Как в вашей семье относятся к войне?

— Более старшая часть семьи, мои бабушки, они поддерживают войну, но это, мне кажется, история такая практически у всех, ну, у моих знакомых, по крайней мере. Старшее поколение очень промыто российской пропагандой. И одна из моих бабушек шьёт маскировочные сети для российской армии. Вторая просто как бы поддерживает.

Мама против любого насилия, но её… она отправляла, в общем, посылки в поддержку украинцам, пострадавшим от войны. И она как-то на пути, она очень сочувствует этому всему. Ну, она не готова идти на какую-то конфронтацию, она такая: «О’кей, я живу как есть, привыкая к обстоятельствам, которые существуют. Просто мне от этого всего больно и хочется, чтобы этого не было».

Там мой младший брат, мне кажется, вообще никак не относится. Он как-то просто такой, типа: «Ну, есть и есть, как-то живу дальше». У него, в принципе, нет какой-то политической позиции. Он просто, ну, как бы смотрит на свою жизнь вот здесь и сейчас, там, что как, ну, денег заработать, что, куда съездить хочу, вот такое.

Есть ли среди ваших друзей те, кто участвует в войне?

— У меня есть один друг, который работает геодезистом, и в какой-то момент им на работе предложили добровольцами вызваться, поехать в Луганск работать геодезистами. И он согласился. Это было уже, мне кажется, два года назад. Да, мы с ним созванивались. Мы в то время ещё активно общались, созванивались, это всё обсуждали. И он, во-первых, рассказывал какие-то там ужасные истории, что там был комендантский час, и они его как-то нарушили с другом, с которым работали, и их остановили военные. Причём это были какие-то чеченцы, которые прям что-то там, в общем, опасное происходило. То ли им угрожали вот на месте убить, что-то такое вот. Но в итоге как-то они договорились и как-то их, в общем, отвезли туда, где они жили.

Но в целом у него такое впечатление сложилось, что российская армия пришла в Луганск, чтобы освободить тех, кто там живёт, и что местные жители очень благодарны. Он говорил что-то из серии, что все мужики должны идти воевать и защищать свою страну. И для меня это было странно от него слышать, потому что он казался мне всегда другим человеком, не таким, не мужицким мужиком, который такой: «Надо защищать родину и честь», а каким-то адекватно мыслящим человеком, не знаю, у которого как будто бы были другие ценности. Но оказалось, что нет. В общем, оказалось, что он такой, и мы с ним на этом поругались и закончили общаться.

Со многими друзьями пришлось перестать общаться?

— По таким принципиальным каким-то разногласиям — нет. Скорее из-за того, что мы в разных странах, многие связи потерялись. Меня удивляло, я летом двадцать второго года приехал в Москву и увиделся с частью друзей. И меня тогда удивило, что они все называют войну специальной — СВО. И какое-то было такое у них мнение, типа, что, ну, вот это вот не всё так однозначно, как бы они сами напали, вот это вот всё. И я прямо такой: «Блин, в смысле?»

Ну, то есть мне всегда казалось, что мои друзья думают так же, как я, что у них какой-то похожий взгляд на политику, вот это всё. Но, в общем, оказалось, что опять же нет. И прямая корреляция была у тех, кто смотрит телевизор. У них чаще всего была такая позиция, что не всё так однозначно. И мне, в общем, с этим было сложно. У меня это вызывало сильное отторжение от людей первое время. Но потом как-то я стал мягче к этому относиться, потому что, не знаю, связи, короче, стали важнее, наверное, да, чем пропаганда.

Сталкивались ли вы с дискриминацией из-за своей ориентации в России?

— Пока я жил в России, я ещё не совсем принимал и осознавал свою ориентацию. Поэтому, в общем и целом, не знаю, не сказать, что я сталкивался прямо с дискриминацией, но скорее в России так устроено, что есть ощущение, что если сказать об этом вслух не в том месте и не с теми людьми, то это будет опасно. Что тебя могут за это, не знаю, побить или унизить или ещё что-то. Ну, то есть как бы по дефолту ты знаешь, что ты живёшь открыто только в кругу своих проверенных друзей.

Сложно говорить про дискриминацию в стране, где такое категорически плохое отношение к ЛГБТ-комьюнити. Ну, я помню, я участвовал в акции «День поцелуев». Это было в день выхода первого закона о запрете пропаганды гомосексуализма среди несовершеннолетних. Это был, кажется, четырнадцатый или пятнадцатый год. Акция выглядела так, что протестующие собрались у Госдумы и начали целоваться. И нас было человек что-то типа 15. И примерно столько же человек приехало — категоричные православные. В общем, да, собралась тусовка православных ребят, которые привезли с собой тухлые яйца, начали закидывать ими нас, а потом начали драться.

И меня тогда удивило, что вокруг ещё было довольно много журналистов, мне кажется, примерно столько же, сколько протестующих. Меня удивило, что никто не останавливал эти драки. Они просто происходили, и люди это всё снимали. Журналисты… ну, короче, не знаю. Я тогда, наверное, первый раз видел такое. Это была моя первая, наверное, акция, да. И, в общем, как-то это всё было… ну, вот это как бы ты не называешь дискриминацией, но это жёсткое негативное отношение к сообществу.

Почему власть ополчилась на ЛГБТК+ людей?

— Ну, я считаю, что нужно с кого-то начать, с какой-то уязвимой группы, вот, чтобы потом распространить это на более большое количество населения. Там, где начинается запрет людям, по сути, любить друг друга, там можно подсунуть и другие всякие разные запреты и управлять людьми за счёт этого.

С какими трудностями вы столкнулись в эмиграции?

— Первое, конечно, это то, что приходится строить свой круг общения с нуля. Я приехал и не знал никого. На самом деле, это такая штука спорная. То есть здесь хочется какую-то часть позитива принести, потому что на самом деле в эмиграции, мне кажется, люди гораздо быстрее сближаются. У многих есть потребность найти своих людей, с кем-то общаться, поддерживать какую-то тёплую связь. Поэтому связи возникают быстрее и легче, чем это было у меня в Москве, например. Поэтому это реально — найти своих людей.

А про сложности — ну, с работой, как, наверное, у всех, кто изначально не работал на удалёнке или в IT. Мне кажется, первые полтора, наверное, года я жил на очень маленькую сумму денег, и было тяжело. Плюс ещё это всё под эгидой кризиса. Рубль, который практически в два раза обесценился с начала войны. У меня была зарплата в рублях в основном. В общем, вот это всё было сложно.

Какие плюсы в жизни в эмиграции?

— В начале, когда я переехал сюда в Грузию, я был на самом деле очень рад в каком-то смысле. Я ощутил свободу после того, как уехал из России. То есть в тот момент, в начале двадцать второго, Грузия казалась вообще очень какой-то свободной, своевольной страной, в которой действительно есть какая-то демократия, какое-то разделение властей. Вот я был просто впечатлён тем, что у них женщина-президент. То есть, ну, я этого не знал, когда ехал сюда. Плюс я видел рейв у парламента. Это в двадцатом, кажется, году. Они устроили огромную уличную акцию, протест, вот, рейв у парламента. И это выглядело, ну, вообще нереально с точки зрения россиянина.

И в общем, да, я стал меньше бояться полицию, когда приехал сюда. Чувствовать себя в целом… не знаю, в России как-то было ощущение, особенно после участия во всяких митингах, что небезопасно, что тебя в любой момент могут остановить, там какая-нибудь камера на входе в метро узнает твоё лицо, к тебе подойдёт полиция, задержит. Что-то такое как будто всегда могло с тобой произойти, а здесь как будто бы всем стало всё равно на меня, и я такой: «О, класс, типа, свободная жизнь».

Плюс, конкретно в Грузии у меня ощущение, что сюда приехали очень классные либеральные люди. Очень много творческих людей здесь, экспатов, много просто интересных, умных и классных. Но ощущение, что здесь собралось какое-то прекрасное общество из России будущего. Что-то такое, как будто люди, которые могли бы это всё построить вместе. И это очень крутое ощущение было, что реально, вот я с кем ни познакомлюсь, все какие-то интересные и классные.

Ну ещё, наверное, какая-то свобода передвижений. То есть я до этого не думал переезжать из России. А тут как бы я уже уехал. И раз я мигрировал один раз, то я могу сделать это ещё раз, но уже куда-то, где я вижу своё будущее, какие-то перспективы. Вот я сейчас усиленно учу английский и планирую, в общем, дальше как-то интегрироваться в международное комьюнити.

Почему многие музыканты прогнулись под власть?

— Ну, мне бы, конечно, хотелось считать, что это всё просто коммерческие проекты. И эти ребята, на самом деле, не несли в себе какие-то идеи, а зарабатывали деньги на музыке исключительно. И поэтому им удобно было занять такую позицию сейчас, чтобы продолжать жить в России. Но, объективно, есть часть людей, которые имеют пропутинскую позицию, и это просто факт, что они есть в любой сфере жизни, будь то там рок-музыка или, ну, что угодно, не знаю, какое-нибудь искусство.

Но я знаю, что для музыкантов, которые остались в России, поездка с выступлением на Донбасс стала в какой-то момент обязательным мероприятием в их карьере. Ну, в последние годы. То есть это просто информация, которую мне рассказывали, что, ну, тебе предлагают поехать: если ты едешь, у тебя всё нормально, если не едешь — всё будет плохо. Когда у тебя выбор, продолжать зарабатывать своим любимым делом или нет, ну, или потерять этот источник заработка и своё дело, ну, как бы я как будто бы могу понять этих людей. Хотя, конечно, уважение вызывают те, кто решился уехать в эмиграцию и продолжать своё творчество с гастролями по всему миру.

Зачем Путину война?

— У меня есть теория. Я просто чувствую себя таким малокомпетентным в политике в целом. Но я скажу свои мысли. Мне кажется, это стало удобной площадкой, с которой началась какая-то тотальная диктатура в России. И сильно ужесточились законы, сильно увеличился контроль над населением. То есть сейчас вот из последних новостей это там, да, даже государственный мессенджер. Это… но я не мог даже такое представить себе, наверное, там четыре года назад, что вот настолько всё будет. Да, там, ну, запрет иноагентов, прекращение финансирования всяких НКО.

В общем, по сути, он как будто бы просто сделал так… Ну вот у меня, да, ощущение, как будто бы он создал все условия, чтобы люди просто разъехались из страны, те, кто что-то делает в ней хорошее. И он там остался один со своими приспешниками и делает всё, как ему хочется. Конечно, у меня вызывает вопросы, зачем человеку в таком возрасте делать какие-то… как будто мог бы уже на покой уйти, короче говоря. А вот, но он решил, видимо, напоследок оставить след в истории. Не знаю. Ну, в общем, вот такое у меня видение.

Война надолго?

— Я понятия не имею. То есть, когда она началась, я думал, что это пара месяцев. Спустя время я просто в своей жизни делаю ставку на то, что даже если война закончится завтра, то курс страны уже взят на вот эту тотальную диктатуру. И, в общем, это то, что не изменится неизвестное количество времени.

И даже если бы вот завтра закончилась бы война, Путин умер и пришёл бы править, не знаю, кто-нибудь другой — непонятно, правда, кто, потому что как будто бы нету таких людей в России сейчас, кто мог бы заявить о своём желании с этим разбираться. В общем, короче, как будто бы там уже столько всего наворочено ужасного, что это ещё разгребать и разгребать много лет. И для меня это та причина, по которой я не планирую жизнь в России дальше. А сколько ещё будет война, вообще сложно представить, потому что, ну, судя по всему, до сих пор ни у кого нету желания её завершать. Вот всё только наращивается и наращивается.

Есть ли условия, при которых вы бы вернулись в Россию?

— Я бы очень хотел вернуться в Россию, которая была бы, ну, другой, наверное, такой, какой я её помню лет 10 назад. Ну, то есть если бы я увидел, что у России какое-то новое правительство, которое мне кажется каким-то адекватным, и что действительно происходят какие-то положительные изменения, и, ну, в общем, если бы, наверное, вернулась какая-то вера в эту страну, то я бы вернулся, конечно, потому что это, наверное, сейчас я понимаю, что это привилегия — жить в стране на языке, на котором ты говоришь, с гражданством, которым ты обладаешь, где у тебя есть какая-то семья. И, в общем, это, конечно, было бы супер, но это как будто бы очень нереалистично.

Чего вы боитесь?

— Если честно, больше всего боюсь не реализовать свой потенциал. В этом году я только пришёл к этой мысли, что мне важно много работать и делать то, что мне кажется интересным и значительным, потому что как будто бы только в этом я вижу какой-то вообще смысл в происходящем. А глобально, ну, я, конечно, боюсь ядерной войны, но я стараюсь об этом особо не думать, потому что я не могу ничего с этим сделать. И собак боюсь ещё. В Грузии немножко сложно с этим.

Что вас вдохновляет?

— Книжка «Кради как художник». Супер. А вообще, люди вдохновляют творческие чаще всего. Я, например, ужасно сильно вдохновляюсь Земфирой последнее время. Что-то прямо словил какую-то фиксацию, много чего посмотрел, концерты всякие. Мне прямо очень, очень нравится, что она делает. И, кстати, меня очень сильно вдохновляет тоже Татьяна Мужицкая, психолог. Она прям очень поддерживает своей позитивной позицией и нравится. Ну, в общем, да, люди всякие разные, которые мыслят как-то позитивно, что-то делают и двигаются вперёд.