Все письма
«Я выбираю себя, а не кладбище»
Когда-то он таскал стулья на городские праздники, организовывал дискотеки, стал депутатом молодёжного парламента и пытался открыть для подростков компьютерный клуб за счёт города. В ответ услышал, что Хэллоуин — «не наш праздник», а игры хуже алкоголя. Сегодня Константин учит английский, делает игры на Unity и готовится к эмиграции. «Больше этой системе помогать не буду», — пишет он.
«Постоянно кажется, что меня подслушивают»
«Постоянно кажется, что меня подслушивают» Зинаиде (имя изменено) почти двадцать пять лет. Она выросла с ощущением, что война — это часть прошлого, а свобода — естественное состояние человека. Сегодня она боится говорить с друзьями, не может заниматься творчеством так, как мечтала, и не имеет возможности уехать из России. — Я росла в ощущении свободы. Родители […]
«Ненавижу всех, кто связан с войной»
В 2018 году ему казалось, что границы исчезают: иностранцы гуляли по Петербургу, друзья из Украины звали в Киев, а русский язык никому не мешал дружить. Теперь один знакомый погиб, другой перестал выходить на связь, а подруга каждый день ждёт новостей о муже и ребёнке. «Я ненавижу всех, кто связан с войной», — пишет Евгений, уверенный, что вместе с этой войной у него отняли страну, которую он когда-то любил.
«Я прогуливала “Разговоры о важном”. Это был мой протест»
«Я прогуливала “Разговоры о важном”. Это был мой протест» Война началась, когда Людмиле (имя изменено) было пятнадцать лет. Она росла в семье, связанной с правоохранительной системой, спорила с учителями о Буче и наблюдала, как страх постепенно становится нормой. — Добрый вечер. Я из маленького города на Урале, из Республики Башкортостан. Начало войны я помню отчетливо. […]
«Атмосфера робкого молчаливого соучастия»
«Из всего моего окружения нет ни одного человека, кто бы не стал так или иначе участником, соучастником, пособником или подстрекателем». Бывший педагог перебирает родных, друзей, коллег и учеников — и в каждом видит отголосок войны. Один вербует контрактников, другой играет на путингах, третий пишет программы для блокировки Telegram. Это письмо о том, что происходит с людьми, когда зло становится привычкой, а молчаливое соучастие — нормой.
«Последние пять лет я боюсь жить в этой стране»
«Последние пять лет я боюсь жить в этой стране» Нам написала Лариса (имя изменено). Ей 32 года. Она закупщик, а её муж — инженер. Они год как переехали с юга России в Петербург, опасаясь возвращения многочисленных военных домой. — Моей дочери 12 лет. Последние пять лет я боюсь жить в этой стране. У меня весьма […]
«Повзрослеть значит залечь на дно»
Бывший учитель из Красноярского края вспоминает время, когда они расклеивали листовки, спорили о сменяемости власти и верили, что могут что-то изменить. Теперь местные активисты читают новости об обысках с выбитыми дверями, автобусах ОМОНа, уголовных делах за донаты и всё чаще приходят к одному выводу: «Повзрослеть» в современной России значит залечь на дно и притвориться слепоглухонемым
«Их мнение – законное, а моё – нет»
Студентка и начинающая писательница из Беларуси рассказывает, как после 2020 года и начала войны начала «стирать себя из интернета»: удалять лайки, прятать старые посты и бояться, что за репост или разговор «по душам» можно получить срок. Она скупает квир-литературу «пока не успели запретить», носит пины и принты для своих, пишет автофикшн о пережитом и пытается выстроить вокруг себя «островок безопасности» в стране, где «их мнение — законное, а моё — нет».
«Я хотел просто уволиться, жить, найти любовь и воспитать сына»
Реальная история контрактника, которому грозит реальный срок по статье 337 за самовольное оставление части. Откровенная исповедь.
«Злость копится. Я мечтаю о революции»
24-летняя жительница Красноярска пишет о жизни, где приходится «затягивать пояса», выбирать между едой и одеждой, держать VPN включённым круглые сутки и тайком срывать милитаристские плакаты. Она наблюдает за птицами, ходит на концерты «музыкантов, которых ещё не запретили», пишет маркером антивоенные фразы на остановках и чувствует, что её поколение живёт «не в жизни, а в выживании».
«Мы на острове, у которого осыпаются берега»
Москвичка рассказывает о жизни семьи, которая решила остаться в России ради пожилых родственников. Это история про друзей, оставляющих вещи перед отъездом, купленный втридорога билет на случай мобилизации, страх открывать дверь незнакомым и постоянные попытки уберечь ребёнка от милитаристского «воспитания». «Мы на острове, у которого осыпаются берега», — так она описывает четыре года жизни среди потерь, тревоги и медленного исчезновения привычного мира.
«Дома нет. Нет детей. На это нет никаких сил»
Уехавшая в Казахстан иллюстратор рассказывает о несостоявшемся доме, детях, которых так и не решилась родить, и отце, оставшемся на Урале с пенсией в 15 тысяч рублей. Это письмо о разлуке, эмиграции, чувстве бездомности и попытке жить дальше под уже рухнувшим небом.
«Ощущаю себя крысой, над которой ставят опыты»
26-летний петербуржец рассказывает, как уже третий год судится с военкоматом, настраивает VPN «про запас» и живёт в режиме постоянного ожидания худшего. Это письмо о поколении, которое вместо саморазвития занимается выживанием: медкомиссии, гонорары юристам, страх закрытия границ, заблокированный интернет и ощущение, что «ты проклят».