Мария Алеф: «Мы были великими? Нет, мы были ужасными!»

Мария Алеф — культурный менеджер, издатель, со-основатель издательства «Vidim Books», координатор премии и книжных клубов «Просветитель». 

Родилась в Москве, хотела стать журналистом, но уже во время учёбы разочаровалась в профессии — и «ушла в книжки». Это отвечало её запросу «сделать мир чуть лучше». 

Несколько лет назад выиграла грант на учёбу в Германии, осталась жить в Европе ещё до начала войны. 

Сейчас в университете Сорбонны занимается исследованием русскоязычной культуры за пределами России, Украины и Беларуси. 

О книгах, как документах эпохи и инструментах душевной настройки; о цензуре и вымарывании текста, который можно рассматривать как вид акционизма; о репрессиях и возможности выбраться из авторитарной колеи, Мария Алеф говорит в проекте «Очевидцы».

А ещё Мария рассказывает о приложении-читалке «Переплёт» — совместной инициативе независимых русскоязычных издательств (Meduza, Vidim Books, ISIA Media, FRESH Verlag, «Бабель», издательство Свободного университета и др.), цель которой: дать русскоязычным читателям возможность оставаться в одном культурном контексте через доступ к литературе, по разным причинам не выходящей в России. 

Для читателей в РФ доступ ко всем книгам будет абсолютно бесплатным, для читателей вне РФ — по подписке с примерной месячной стоимостью как за одну электронную книгу + с опциями, недоступными для РФ. Сайт приложения: https://perepletapp.com/

Полный релиз доступен по ссылке.

Список книг в приложении здесь (библиотека будет пополняться).

Расскажите о себе.

— Меня зовут Мария Алеф, мне 37 лет. Я культурный менеджер. Я издатель, сооснователь издательства Freedom Letters / VМБКС, координатор премии «Просветитель» и книжных клубов «Просветитель». Курирую ассоциацию книгоиздателей на русском языке за пределами России, Украины и Беларуси. И я исследователь. Я занимаюсь исследованием русскоязычной культуры также за границами России, Украины и Беларуси. И это более-менее определяет то, кто я сегодня.

Я родилась в Москве. Я ещё израильтянка. И это не просто паспорт, а это действительно часть меня. Я россиянка. Как бы это сегодня ни звучало, а я немножечко немка, и это всё вместе намешано. Безусловно, есть какие-то вещи, которые мне в этой смеси нравятся. Есть некоторые вещи, от которых мне бы хотелось отказаться. Но тем не менее это то, кто я есть. Примерно 10 лет назад я выиграла грант и уехала учиться в Германию. Больше 5 лет назад я окончательно уехала из России до большой войны. Я живу здесь, в Баварии.

Вы собирались быть журналистом? Почему не сложилось?

— Я когда-то мечтала стать журналистом. Я выучилась на журналиста, окончила Университет печати. Но ещё в процессе обучения я ужасно разочаровалась в журналистике. Ну, в целом тогда уже всё становилось хуже и хуже, и вообще русскоязычной журналистики как таковой тогда особо не существовало. То есть было что-то, что как-то нам, как будущим журналистам, было приятно читать, но в целом мы не обольщались, потому что когда поступаешь на журналистику, тебе кажется, что ты сможешь сделать мир каким-то лучшим, не знаю, яснее, приветливее. В общем, ничего из этого, понятно, уже бы не получилось.

И где-то, наверное, к середине нашего образования стало понятно, что после нашего выпуска, по-моему, два или три человека остались журналистами. Все остальные себя нашли где-то в другом месте. Я ушла в книжки. Это абсолютная случайность. Ничего в этом не было такого закономерного, но в книжках я нашла что-то, что ответило вот этому запросу: сделать мир чуть лучше, потому что можно было издавать детские книжки, можно было вообще какие-то…

Вот книжка, которой я ужасно гордилась, когда работала в Москве, — это книга, которую мы издавали вместе с обществом «Мемориал». «Папины письма» она называлась. В общем, во всём более-менее, что делал «Мемориал», было очень много смысла и продолжает быть, по счастью, как бы их ни запрещали. И вот когда ты к чему-то такому прикасаешься, то есть ощущение, что не просто зарабатываешь деньги, чтобы потратить их, не знаю, в баре вечером с друзьями. И это чувство мне очень нравилось.

В какой-то момент я передумала заниматься книжками и ушла в маркетинг. Это мне очень сильно помогло. Ну а дальше как-то всё завертелось.

Вы ребёнок девяностых. Что пошло не так в те годы, когда в России был шанс стать демократической страной?

— Мне сложно отследить, в каком месте всё пошло не так. Сейчас я часто вижу тех людей, которые в девяностые пытались построить какую-то новую страну. Эти люди чаще всего не вызывают у меня, к сожалению, никаких положительных эмоций. Но могу ли я на основании этого судить, сделали они что-то правильно или неправильно? Нет, не могу.

До университета я вообще не вполне себе понимала, в какой стране я живу и что в ней происходит. И меня это не сильно интересовало, наверное, хотя мой папа очень много вложил в меня: ему очень хотелось, чтобы я понимала, он много со мной разговаривал о том, как всё устроено, рассказывал мне, как устроена политическая ситуация в нашей стране сейчас. И он довольно много тратил на это времени.

Мы, когда уже я поступила в университет, ехали очень большой отрезок от дома. Я жила в Бирюлёво Восточном, а училась я на Сухаревской. И мы с папой почти весь путь вместе ехали из дома до университета. И, как правило, это были мои полтора часа лекции о том, что сейчас происходит и как критически на это смотреть.

Мне кажется, что это, конечно, дало мне невероятный заряд и научило меня критическому мышлению — это, на самом деле, самое главное. И, наверное, как раз моё разочарование в журналистике, какое-то погружение в то, что происходит вокруг, и открытый разговор с моими близкими вызывали во мне сомнение: кажется, мне не очень нравится то, что происходит.

Но я, к сожалению, не могу себя назвать человеком, который, когда ему исполнилось 20, понял: сейчас я буду бороться за демократию. Нет, я думаю, что, как и многим в России, мне казалось, что кто-нибудь другой поборется, а я просто буду неплохо жить. Хотя, когда сменилась власть в двухтысячном, ощущение, конечно, тоже поменялось. Чем дальше, тем хуже.

Где-то, наверное, лет 10 назад, когда я стала работать с премией, когда я стала работать с фондом «Зимина», который тогда премию поддерживал, моё погружение и моё ощущение ответственности за то, что происходит в моей стране, что эта ответственность — она и моя тоже, вот тогда действительно стало формироваться всёрьёз.

Как в вашей жизни возникла премия «Просветитель» и чем она особенна?

— Случайность. Случайность и удача, которая в итоге привела к очень большому количеству дел и проектов, которые сейчас, по большому счёту, выросли из той случайности. Мне кажется, что в ней есть один важный компонент: созидательная сила ей движет.

То есть, с одной стороны, премия сама по себе ничего такого не производит. Она ничего не придумывает нового, благодаря ей не пишутся новые книжки, не поддерживаются какие-то… Ну, то есть мы не занимаемся релокацией или чем-то таким, а мы читаем то, что люди пишут, мы пытаемся сделать это более видимым. Мы защищаем научное знание, научно-популярное знание от пропаганды, которая сейчас пытается занять пространство даже тех наук, которые… Ну, с другой стороны, в Советском Союзе генетика тоже была специфической наукой. Ну вот, и теперь пропаганда тоже этим занимается.

Вымаранные из книг куски. Не знаю, мне кажется, сейчас очень сложно в России, например, выпустить какую-нибудь книгу, посвящённую гендерным исследованиям. Как ты её выпустишь так, чтобы цензура её не расценила как что-то преступное? Сложно. А мы пытаемся защитить науку от этого влияния.

Мне нравится, что это большое сообщество. Мы же все выехали, кто премией занимается. Мы выехали из России, но на самом деле большая часть людей, которые на нас смотрят, наших авторов, — они в России. И мне нравится, что мы тоже немножко объединяем тех, кто уехал, и тех, кто остался.

Была ли у создателей премии «Просветитель» возможность остаться в России?

— Каждый из членов команды премии принимал своё собственное отдельное решение, где ему оставаться и где продолжать жить. У нас не было специального совещания: «А теперь мы уезжаем». Ну, так просто сложилось. Есть много людей, которые хотят помогать и помогают премии внутри России.

Мне кажется, что прелесть нашей премии ещё и в том, что она по-прежнему существует где-то вне пространства какой-то страны. Мы создаём какое-то вот такое воображаемое пространство. Это, в общем-то, часть моего исследования в том числе — как раз вот это пространство русскоязычной культуры, которое не присаживается на какую-то конкретную территорию. И премия в этом смысле тоже где-то таким зонтиком накрывает все те места, где русскоязычная аудитория живёт и читает научно-популярные книжки на русском языке.

Нет ощущения поражения? Делали хорошее дело, занимались просвещением, а оказались фактически в изгнании.

— Нет, это как в любой борьбе: иногда нормально, что получается побеждать чуть хуже. Но это же не значит, что битва проиграна. Мне кажется, если бы мы признали, что ничего не имеет смысла, мы бы ничего и не делали.

Я знаю, что есть очень частая позиция: все культурные деятели, которые занимались каким-то образом противостоянием авторитаризму и всем, что с этим связано, потерпели поражение, а теперь просто «доживают». Мне кажется, это неправда. И если мы так решим, то мы действительно проиграли.

Сейчас, когда мы участвуем во многих разных проектах — например, в приложении для чтения книг «Переплёт», которое бесплатно распространяется в России, это же тоже такая инициатива, вокруг которой объединились издатели. Нам хочется, чтобы хотя бы кто-нибудь, может быть, 10 человек, может быть, 100 человек, может быть, 1000 человек (это было бы замечательно), прочитали бы наши книжки и задумались бы о чём-нибудь помимо того, что им предлагает пропаганда.

А вы как человек, который потерял страну, не считаете лично себя проигравшей?

— Это потеря, которая останется со мной на всю жизнь. Пока я была юная, мне казалось, что уехать из России и жить где-нибудь в Европе, вроде Германии, — это отличная идея. Может быть, она и была бы отличной, если бы я могла возвращаться домой, когда захочу. А у меня такой возможности нет. Я чувствую, что у меня эту возможность отняли.Это очень болезненная часть меня, которая, я думаю, никогда не перестанет болеть. Даже если всё кончится, не знаю, диктаторы падут, все остальные освободятся, я не думаю, что что-то изменится, потому что той страны, из которой я уезжала, я больше не встречу. Это не значит, что я совсем проиграла. Это просто поражение какое-то на пути.

Что не так с просвещением в XXI веке? Почему оно не доходит до всех?

— Когда я была маленькой, моё первое столкновение со страшным фактом о просвещении произошло так: я смотрела какую-то передачу вместе с родителями, и там по телевизору сказали, что какой-то ужасный процент — чуть ли не половина, 40% населения — считает, что Солнце крутится вокруг Земли, а не Земля вокруг Солнца. И мне было, не знаю, лет шесть. Я спросила: «Мама, ну это же шутка?» Мама ответила: «Ну, ты знаешь, милая, наверное, всё-таки не шутка».

Мне кажется, что социальные сети немножечко смещают наш фокус в том, как мы представляем себе мир. Нам кажется, что больше людей умирает, что больше войн, что больше глупости. Да нет, войны были всегда. Глупость была повсюду. Я не хочу отрицать, что ничего плохого не происходит. Происходит, конечно.

Но я думаю, что то, как мы производим информацию, как мы её потребляем и чему мы доверяем, — это настолько быстро трансформируется, что действительно многим вещам становится легче поверить, потому что картинка похожа на настоящую. И, конечно, это тоже влияет на то, что нам кажется правдой. У меня нет ощущения, что всё прямо совсем плохо. Другое дело, что работы много, и это тоже неплохо. Зато можно довольно долго работать — ещё столько всего впереди.

Как вашу жизнь изменило 24 февраля 2022 года?

— Накануне, когда Совет Федерации заседал и я понимала, что сейчас всё будет совсем плохо, я не верила до последнего, что всё будет так. Я проснулась очень рано, посмотрела новости и увидела, что самый худший сценарий сбывается прямо сейчас.

Позвонила своей лучшей подруге, она тоже была уже не в России. Провела день в оцепенении, а потом ещё неделю, а потом ещё месяц и ещё. Я, честно говоря, не помню, когда оцепенение меня покинуло. Был какой-то момент, когда кончилась юность, когда кончился самый главный отрезок молодости, когда тебе кажется, что ты бессмертный и впереди только лучшее, и вдруг ты понимаешь, что всё это больше не существует.

Мне кажется, я была не одна в таком настроении в этот день. И ничего уникального я не пережила. Только ужас. Мне казалось, что мне надо срочно перепридумывать, кто я такая, что, наверное, мне больше нельзя быть россиянкой совсем никак. Наверное, я теперь только израильтянка, но там тоже что-то не вязалось. Это было довольно мучительно. Но со временем как-то всё сгладилось. В смысле — я адаптировалась, действительно что-то перепридумала.

Как думаете, зачем Путину была нужна эта война?

— Людям, которым в принципе нужна война, они думают как-то по-другому, не как я. Я не могу их понять. Мне кажется, что ни один повод, ни один аргумент не стоит того, чтобы начать войну. Я не знаю, я не понимаю этого человека.

Надолго ли эта война?

— Скажем так: у меня есть мечта, чтобы она закончилась сегодня. У меня есть мой обычный пессимистический подход к жизни, который говорит: «Всё ещё будет долго». И есть понимание, что история учит нас: любая война заканчивается. Мне кажется, надо просто знать, что она закончится, и делать всё, что можешь.

Расскажите об издательстве Freedom Letters / VМБКС, как оно возникло и чем занимается.

— VМБКС — это издательство книг на русском языке, которые не могут быть изданы в России. Не могут они быть изданы по разным причинам: и потому что наши авторы — иноагенты, «террористы», «экстремисты». Все эти книги отвечают нашим ценностям. В какой-то момент мы решили, что хотим поучаствовать в том, чтобы сформировать пространство, в котором свободные тексты будут находить читателей.

Идея была нашего соучредителя и партнёра Александра Гаврилова. Сейчас мы делаем издательство втроём — почти сразу к нам присоединился Данил Стратович. Мы все живём в разных местах. У нас порядка двадцати человек в издательстве: есть люди, которые работают в России, есть люди в Украине, в Европе и бывших странах СНГ. Это удивительная штука: мне очень нравится, что мы все настолько разные. Объединить в одном проекте и россиян, и украинцев, и тех, кто посерединке просто в ужасе смотрит на всё происходящее, — это сложная задача.

У нас порядка тридцати книг сегодня. Мы все охотимся за теми именами, которые знаем, и очень гордимся, когда кто-то выбирает нас. Многие выбирают именно нас, и это приятно. Но нам хочется дать возможность и людям, которых ещё не знают, тоже найти свой путь и быть услышанными.

Сейчас у нас выходит книга Дины Кабуловой «Первый Ц», основанная на её опыте преподавания в цыганском классе. Удивительно интересная книга! Мы выпускаем её в партнёрстве с мастерской Евгении Бабушкиной, где молодые и начинающие авторы учатся превращать свои тексты в книги.

Сложная вещь для издательства в эмиграции — это экономика. Издательский бизнес не прибыльный. У нас есть книги, которые мы издаём просто потому, что понимаем: они должны быть изданы и сохранены. Например, книга «Северный маршрут» — это книга свидетельств российских волонтёров, которые вывозят украинцев с оккупированных территорий в Европу через территорию России. Очень опасное занятие: эти люди постоянно ездят через границу и рискуют многим. Они пришли к нам и сказали, что очень хотят, чтобы из их свидетельств получилась книга, потому что они писали посты в Фейсбуке, что казалось рискованным, но они не могли молчать.

Мы решили, что эта книжка обязательно должна быть. Она не бестселлер, и это понятно. Видно, что за последний год людям стало совсем сложно читать книги про текущую войну — люди исстрадались. Но мне кажется, эта книга должна подождать, когда всё кончится. Это будет важное свидетельство. Тем более что свидетельства таких волонтёров непонятно где хранить: ни в какой российской юрисдикции невозможно представить институцию, которая будет это сохранять, и никакую украинскую институцию невозможно представить, которая будет сохранять российские свидетельства. Это невозможно.

Ну и, конечно, всякое прекрасное издаём: например, только что объявили предзаказ на новую книгу стихов Демьяна Кудрявцева. Моя услада! Я так мечтала об этой книге, так рада, что мы наконец сдали её в типографию. Много всего в планах, но это немножко стихийный процесс поиска текстов, который опирается на наше чувство: что сейчас важно и уместно.

И, конечно, то, что приходит само по почте. Иногда это даёт идеи, а иногда мы находим удивительные тексты. Например, книга Сергея Савельева — невероятная история, «Граф Монте-Кристо», укравший терабайты видео пыток из российской колонии и вывезший их. Он просто написал мне на почту: «Здравствуйте, я Сергей, может, читали про меня в Le Figaro? Это я, а ещё у меня есть книжка».

А как расшифровать название вашего издательства — VМБКС?

— Да, «Во имя добра и мира». Эту аббревиатуру придумал Данил Стратович. Когда мы решили делать издательство и понимали, что всё уже завертелось, Данил сказал: «Я понял, зачем я это держал в себе». Он придумал это давно, но не знал, что так назвать. Название просто нас ждало. Так что да, теперь мы издаём книжки.

Легко ли было вам с российским бэкграундом войти в зарубежный книжный бизнес? Может ли такой эмигрантский бизнес быть успешным?

— Во-первых, в России у меня был опыт: я была редакционным директором издательства Индивидуум, работала в издательстве АСТ в редакции Елены Шубиной. Ничего такого специального придумывать было не нужно. Единственное, что нас ошарашило, — насколько сложно управлять логистикой, когда ты в Европе, а твоя аудитория рассредоточена по всему свету. В России почтовая издержка отправить со склада в Подмосковье в Красноярск — это просто издержка. А здесь таможни, утилизация мусора от посылок — куча всего, чего ты не понимаешь, когда в это вступаешь.

Не очень хорошо понимают и налоговые консультанты, потому что «какие-то русские книжки, какой-то маленький бизнес» — всё это вызывает много скепсиса и сложностей. Когда мы начинали, ни у кого не было готового решения, как правильно. Мы набили много шишек. Безусловно, всё это не может купить виллу в Испании ни одному из нас. Ну и в России книгоиздание, за исключением больших холдингов, никогда не было суперприбыльным проектом. Как говорит моя коллега, мы все немножко волонтёры с небольшим бонусом.

Кто ваша аудитория?

— Это очень разные люди из разных волн миграции, что самое сложное. Эмиграция девяностых и эмиграция XXI века — это совершенно разные люди. Те уже более-менее ассимилировались где смогли, а иногда, наоборот, принципиально нет. Это очень разобщённое сообщество, которое объединяется какими-то практиками, но не всегда формулируемыми. Они все говорят по-русски, но, может быть, это и всё. А дальше происходит суперсегментирование.

Даже эмиграция двадцатых годов после начала большой войны тоже довольно сегментированная: есть люди идейные, а есть те, кто просто уехал от мобилизации. И среди них тоже есть сегменты: «мне всё равно, я вне политики, не хочу воевать» или «я в целом за этих, но воевать всё равно не хочу». Плюс кто-то решил оставаться, кто-то не знает, что с ним будет.

Бумажная книжка — это важный заземляющий артефакт. Если ты начал покупать бумажные книжки, то, скорее всего, ты принял факт, что эта квартира — твоя, что ты будешь в ней жить. Людям, которые родились и выросли в Советском Союзе или сразу после него, тяжеловато выбрасывать бумажные книги. У нас нет встроенного разрешения по умолчанию. Ты должен взять их с собой, а это тяжело — пересылать, раздавать… Все эти хлопоты и практика «гнездования» — это то, что объединяет нашу аудиторию.

Но это касается бумажных книг. Мы выпускаем и электронные книги. Плюс наша аудитория — те люди, которые ходят на наши онлайн- и оффлайн-ивенты. Поэтому аудитория очень разношёрстная, и мы стараемся поработать со всеми.

Я придумала метафору: если ты лектор и приходишь в аудиторию к студентам, которые пришли просто поставить галочку, твоя задача — заинтересовать каждого хоть чем-нибудь. Вот этим мы и занимаемся.

Вы пишете научную работу в Университете Сорбонны. Вы исследуете именно эту аудиторию?

— Мы довольно много общались с европейскими фондами и коллегами, пытались объяснить, почему книга — это важно. Когда началась война, европейские коллеги разумно решили, что надо поддерживать свободную журналистику, потому что она обеспечивает прямой доступ к объективной информации. А зачем поддерживать книги — было непонятно.

У нас появилась формула: книга даёт возможность для медленной рефлексии на сложную тему. Скажем, если ты думаешь, что твоей стране подходит «твёрдая рука», и тут тебе попадается статья в «Новой газете», где говорят, что всё это ужасно, ты думаешь: «Да что ж вы за люди, я-то знаю, как правильно!» — и закрываешь её.

А книга с тобой не спорит. Она не пытается тебя в чём-то убедить, как статья в газете. Книга даёт возможность возвращаться к ней долго. В книге есть возможность говорить на более спокойном языке и открывать пространство для обдумывания. Книга — это объект немножко сакральный, и у неё больше потенциала для переубеждения. Я так долго объясняла это другим, что подумала: надо про это написать. И теперь под руководством Элен Мела я пишу эту работу.

Мой фокус — на том, как мы, уехавшие из России, формируем пространство русскоязычной культуры вне любых границ. Понятно, что человек не может находиться без доверия к социальным объединениям, и сейчас такие инициативы, как издательства, берут на себя высокую институциональную нагрузку.

Я интервьюирую деятелей культуры и задаю разные вопросы. Занимательный вопрос с всегда интересными ответами: «А где вы живёте?» Люди впадают в разные состояния. Редко у кого есть четкий ответ: да, мы зафиксированы в какой-то новой стране, но наша ассимиляция проходит сложно. Россия где-то позади, и есть зонтичное культурное надпространство, которое определяет многое в нашей жизни.

Есть ли в этом культурном надпространстве подобие каких-то институций?

— Не так давно мы разговаривали с Александром Архангельским, который хочет выпустить книгу, помогающую сориентироваться, что читать на русском языке подростку, который в России не живёт. Мы начали обсуждать, что должно быть в этой книжке, и все растерялись.

Покуда мы жили в России, у нас было Министерство образования, школьная программа, и траектория была понятна. А здесь Министерство образования покинуло нас. На что мы ориентируемся? И тут выступает новый «министр образования» Александр Николаевич Архангельский, который нам это расскажет. Доверяю ли я его выбору? Конечно. Вот он — новый министр воображаемого пространства.

В моём государстве нет президента, у меня парламентская республика. Но я знаю, что у моих коллег президент — Екатерина Михайловна Шульман.

Сейчас в России многие книги цензурируют, иногда часть текста вымарывают. Как вы относитесь к этой практике?

— Вымарывание — это такой акционизм, понятный компромисс между тем, чтобы ничего не делать, и тем, чтобы делать что-то, что пока можно. Те, кто выпускают книги с вымарыванием, делают рискованный шаг, потому что цензура работает не по учебнику, а по чувству. Мне на это больно смотреть.

Подруга, которая ведёт книжный клуб в Аргентине, рассказывала: «В бумажных и электронных книгах цензура есть, куски вырезают. А в аудиокнигах — ещё нет. Приходят люди на книжный клуб, и я сразу знаю, кто слушал, а кто читал». Это звучит как грустный анекдот, потому что люди получают обрубленную информацию. Но когда видишь, что есть сопротивление, проще наблюдать за происходящим. Сопротивление есть, поборемся.

Расскажите подробнее про проект приложения «Переплёт».

— Это приложение, которое можно бесплатно поставить на телефон в России. Оно безопасное: его можно удалить, и никаких следов не останется. Там есть все книги, которые в Россию не привозят или привозят окольными путями задорого. А здесь всё бесплатно.

Главная цель — дать доступ к текстам, которые в России недоступны из-за цензуры. Но там появляется и просто хорошая художественная литература, классика. Когда у тебя есть возможность почитать то, что нравится, и заглянуть в то, что заставит задуматься о гражданских ценностях, — это другой разговор.

Сейчас у приложения порядка 10 000 пользователей, каталог постоянно обновляется. Это результат самоорганизации людей, не прибыльная штука. Были опасения, что это обрушит продажи, но нет — проект работает.

Есть мнение, что России нереально выйти из авторитарной колеи. А что думаете вы?

— Если у вас что-то не получается, а вам это очень надо для хорошей жизни, что сделать: сложить лапки или попытаться научиться? Мне кажется, надо пытаться учиться. У нас была империя, потом советы с маленькой передышкой свобод. Потом Советский Союз развалился, стало посвободнее, сейчас — хуже. Ну ничего, и это пройдёт.

Мне обидно, когда про россиян говорят, что они ни на что не годятся. Нет, они умеют делать много хорошего. Отсутствие навыка критического мышления и вовлечения в политику — это проблема. Разговаривать про политику считалось неприличным, а в Германии или Франции — это норма. Это просто «мышца», которую нужно тренировать. Когда за тебя всё решают, ты теряешь мотивацию. Одно из мощнейших чувств, которые я пережила в Германии, — это осознание того, что ты как гражданин можешь влиять на мир вокруг себя. Это было как чудо.

Я не думаю, что мы, россияне, совсем бесперспективны.

«Мемориал», который сделал очень много, чтобы открыть людям правду о масштабах репрессий в СССР, сейчас фактически вне закона. Репрессии возвращаются. Почему это стало возможным?

— Вряд ли есть что-то в России, что кажется мне таким же великим, как «Мемориал». Моего прадеда репрессировали, и я познакомилась с ними, когда нужно было помочь с книжкой. Они помогли мне найти документы прадеда.

Они делали огромную работу, но масштаб преступлений и отсутствие раскаяния на государственном уровне были таковы, что «Мемориал» не мог справиться в одиночку. Их вклад неоценим, и, как бы их ни запрещали, они продолжают работать.

Большое горе, что мы не справились с тем, чтобы нести ответственность за последствия. Люди тяжело разделяют вину и ответственность: кажется, если ты понесёшь ответственность, то ты непременно виноват. Если бы в девяностые руководство страны стало нести ответственность и исправлять ошибки, мы были бы сейчас не в Германии, а в России.

В книге Николая Эппле «Неудобное прошлое» показано, что каждой стране есть за что покаяться. Страна, которая оставляет прошлое в прошлом и не прорабатывает его, обречена. В Германии свобода и борьба с ультраправыми — результат огромной работы и постоянного напоминания «никогда больше». В России ничего подобного сделано не было, отсюда и фраза «можем повторить». Люди думали, что мы только ангелы, несущие добро, но на войне и в репрессиях проявляются и ужасные вещи.

Чего вы боитесь?

— За тех, кого люблю. Всё остальное не очень страшно. Если в течение моей жизни ничего не изменится к лучшему — ничего страшного, кто-нибудь после меня присмотрит, и что-нибудь изменится. А за близких страшно уже сегодня.

Что даёт вам надежду?

— Большая война подсветила и хорошее, и плохое в людях. К моему удивлению, хорошего среди тех, кто меня окружает, стало заметно больше. Я вижу готовность помочь, раскаяние, доброту. Это и даёт надежду.