Франак Вячорка: «Мне повезло — дали всего 20 лет, а не расстреляли»

Франак Вячорка, главный советник Светланы Тихановской. У себя на родине, в Беларуси, он заочно приговорён к двадцати годам лишения свободы.

«Если бы не Лукашенко, возможно, Беларусь не была бы втянута в эту войну. А так за один день мы превратились из героев, которые борются с режимом, в ко-агрессоров. Все беларусы».

Поговорили с Франаком о том, почему потерпела поражение беларуская революция, почему ошибочно искать рациональность в действиях диктаторов и как команда Тихановской налаживает отношения с Украиной и доказывает всему миру, что Беларусь не равно Лукашенко.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Франок Вечёрко. Я родился в Минске в восемьдесят восьмом году. И у меня такая всегда была политически активная семья. Мама занималась белорусской культурой, папа — политикой. И я был всегда в такой общественной деятельности. А после девяносто четвёртого — в оппозиции против лукашенковского режима, много раз меня задерживали, садили. Всегда занимался молодёжной, медийной, информационной борьбой с режимом.

Ну а потом какое-то время работал на «Радио Свобода», в журналистике, потому что увидел, что там я могу приносить большую пользу. И после двадцатого года, когда начались все события в Беларуси, бросил всё. Ну и приехал помогать Светлане Тихановской, последние 6 лет работаю главным советником Светланы Тихановской. Но вся жизнь моя — это, ну, борьба с лукашенковским режимом, да. И моя главная мечта и цель в жизни — это жить в свободной, спокойной, мирной и независимой Беларуси.

Можно ли назвать офис Светланы Тихановской правительством Беларуси в изгнании?

— Дело в том, что нету юридического легального выхода, да, и статуса такого. И здесь всё по факту работает. Кто-то признаёт Светлану Тихановскую де-факто президентом и принимают её на президентском уровне. Некоторые страны не признают.

И поэтому, да, мы считаем, что это правительство в изгнании или протоправительство в изгнании, но мы понимаем, что в теперешней мировой правовой системе как бы нету места. Мы в такой серой зоне, потому что мы и не гражданское общество, но и не полноценное государство, потому что у нас нету территории там или своей армии. Вот поэтому мы где-то застряли между. Но цель наша — вот именно вернуть себе нашу страну.

Чем занимается правительство Светланы Тихановской? Цели понятно. А можно ли назвать какие-то конкретные дела?

— Цель — это провести свободные выборы в Беларуси, убрать лукашенковский режим, вывести Беларусь из войны и чтобы в Беларуси сами белорусы могли выбирать, кто у них президент, кто парламент. Этого сейчас нету. И задача правительства Светланы Тихановской — это офис, как офис президента, это кабинет, но и Координационный совет как парламент, протопарламент, избранный цифровым образом. Наша общая задача — это вернуться в Беларусь и вернуть Беларусь белорусам.

Ну, а что практически — здесь разные направления. Один представитель, как министр, отвечает за санкции, ответственность, привлечь Лукашенко и помощников к ответственности через международные там механизмы. Есть направление там обороны и безопасности. Это помощь белорусским добровольцам, которые воюют за Украину, например, сейчас или коммуникация с белорусскими военными, чтобы они переходили на нашу сторону, когда что-то случится.

Есть направление социальной защиты. Это помощь с паспортами, легализация, ВНЖ. И на это работает, в принципе, вся инфраструктура наша. Есть представительство по культуре и возрождению. Ну и каждый отдел, каждое министерство наше, оно отвечает за конкретные задачи.

И с одной стороны, мы помогаем тем, кто в изгнании, диаспоре и тем, кто выехал, но и тем, кто внутри страны, потому что всё, что мы делаем, оно доходит до людей, которые там, а им важна энергия, вдохновение и надежда в первую очередь. Поэтому вот эта наша роль — это вот сохранять легитимность, которую мы обрели в двадцатом году, когда Тихановская победила. А с другой стороны — поддерживать вот этот моральный дух и готовность людей использовать новое окно возможностей, когда оно наступит.

Есть ли у вас понимание, сколько людей вынуждены были покинуть Беларусь после двадцатого года?

— Это катастрофа. Это трагедия для всей Беларуси. Ну, потому что покинуло более полумиллиона человек. Это постоянно, двадцать четвёртый-двадцать пятый год. Сейчас цифра может быть 550–600.000. Там некоторые эксперты называют 700–800.000. Здесь сложно, но это точно — меньше 9 млн осталось в Беларуси.

И это отражается на лукашенковской экономике, потому что выехали кто? Учителя, доктора, бизнесмены, самая активная часть общества, айтишники. И мы сейчас видим вот этот эффект от массового исхода, вот этого выезда, когда людей силой даже выгоняли из страны.

То, что Лукашенко не может обеспечить функционирование государства в нормальном режиме, и он опирается сейчас только на военные рельсы. Вот на военку — это то, что удерживает и экономику, и государство на плаву. Но этих людей, к сожалению, становится больше каждый месяц, которые выезжают. Многие из-за отсутствия свободы, а многие из-за экономических причин, потому что, ну, это связано с состоянием свобод в том числе.

Говорят, что даже по прошествии 6 лет в Беларуси продолжают задерживать участников протестов двадцатого года. Это так?

— Ходят, ходят. Каждую неделю растёт количество политзаключённых. Вот было 800 после освобождения американцами, а пару месяцев назад уже 900. То есть освобождают кого-то или американцам отдают, а потом садят тех же самых новых. И они приколупываются ко всему.

Что ты написал в двадцатом году? Какой-то пост или фотка с каким-то публичным политиком или активистом. Виза может быть причиной для проверки твоей, комментарии в Инстаграме, поддержка Украины. Да там, Господи, любая причина. Кто-то донос написал.

Они развивают массово доносительство, когда соседи там или даже родные доносят на своих близких, что вот он мне то рассказал на кухне. Это такой сталинизм XXI века, и мы не видим никаких сейчас признаков, что этот режим собирается остановить.

В 2020 мы очень сопереживали протестам в Беларуси. Не случилось. Сегодня у вас есть понимание, почему сложно?

— Я думаю, что, во-первых, никто не готовился к этому. За пару месяцев до вот этого восстания, помню, с экспертами сидели за столом, все обсуждали, все говорили: «Никакого не будет протеста, у Лукашенко огромная поддержка, никто не выйдет». А потом 2–3 месяца — и вот этот взрыв социальный, это всё накопилось. Это реакция на ковид тогда была, реакция на неуважение. Я думаю, что это главное: народ не уважали, не слышали и не слушали.

Но после двадцатого года, конечно, мы увидели, что режим намного более жесток, чем нам казалось. Мы не думали, что будут убивать людей на улицах, что будут стрелять пулями, убивать гранатами, а потом тысячами задерживать. Я думаю, что мы недооценили жестокость и готовность режима любой ценой спасать себя и Лукашенко лично.

Второе — мы не знали, что Путин готовится к войне, и Беларусь нужна в качестве площадки, такого стартового полигона для начала войны. Если бы мы победили в двадцатом году, возможно, война бы вообще не началась, потому что невозможно дойти до Киева без прохода через Беларусь. А так бы он и завяз, как вот сейчас завязли российские войска, так бы это было и тогда. Но и Путин поддержал Лукашенко. Это вторая причина, конечно.

Возможно, раскола элит не произошло. Перешли некоторые чиновники, военные офицеры, там, как Павел Латушко, бывший министр культуры, перешёл, но не было такого, чтобы массово. Но многие, например, целые институции, там Следственный комитет вообще после протестов лукашенковский разобрали, потому что большинство там поддерживало протестующих, да, и саботировали приказы проводить репрессии.

Так что я думаю, что много причин, почему. Но я думаю, что сейчас мы более уже подготовлены. У нас не было таких структур, как теперь есть, и не было международной поддержки сразу. Никто не был готов. Все в шоке, когда восстание произошло, и 9 месяцев заняло у Европейского Союза, чтобы принять сильные санкции против режима, 9 месяцев! Когда это было бы сделано сразу в августе, сентябре двадцатого — ну, могло бы по-другому это всё пойти, а режим просто держался ещё благодаря неготовности мира поддержать перемены в Беларуси.

Насколько неожиданной для вас стала война с Украиной?

— Было чувство, что что-то затевается уже в конце двадцать первого года. Во-первых, интенсивные массовые учения, своз российских военных в Беларусь. Это уже зима, двадцать первый-двадцать второй, вот на стыке. Там уже было очевидно, что будут или провокации, или в Беларуси будет такая попытка тихой сапой просто военизировать и зафиксировать российский контроль над Беларусью. Поэтому мы до осени двадцать первого года, ну, не думали, что это возможно. Это было такой фантастикой. Как так? XXI век, какое вторжение, какое на Украину?

А это оказалось возможным, потому что мы бывает оцениваем диктаторов со своей точки, со своей перспективы рациональности: что рационально, что нет. Мы думаем, что они так же мыслят. Это нерационально, это не имеет смысла. А у диктаторов, как Путин или Лукашенко, у них нету этого. Они эмоциональные, нарциссические, у них «вижу цель, не вижу преград» любой ценой. И здесь цена — это жизни сотен тысяч людей.

Поэтому и Лукашенко, который также бы не хотел, возможно, но просто вот то, что он должен перед Путиным, — это была его плата за поддержку России и своей власти. Если бы это не Лукашенко, возможно, и Беларусь не была бы втянута в эту войну. Вот так мы за один день превратились как бы из героев, которые протестуют против режима, превратились в соагрессоров, все белорусы. И вот до этой поры, уже 4 года спустя, всё ещё приходится объяснять, что белорус и Лукашенко — это не одно и то же.

Как много белорусов воюет на стороне Украины?

— После 2014 года, начала войны, ещё до полномасштабного вторжения, ну, в общей сложности воевало там от 1.500 до 2.000 белорусских добровольцев. Первые отряды были созданы ещё в 2015 году, и потом они уже превратились в батальон Калиновского, полк Калиновского, а сейчас много уже единиц. Некоторые воюют в ротах беспилотных систем или других. Сейчас сложно посчитать, потому что нету одного единого юнита, по разным частям, по разным видам войск белорусские добровольцы разбросаны.

Но, к сожалению, также много завербовано и в российскую армию. Особенно из глубинки, бедные люди, их покупают дешёвыми зарплатами, большими выплатами. И это ужасно, что они едут — ну, вот зарабатывание денег, чтобы выжить. Лукашенко создаёт такие условия, что у людей нет выбора, кроме как ехать умирать за Путина. И потом, когда они попадают в плен, то никто их не спасает.

Но мы восхищаемся белорусами, которые воюют, ездим к ним, поддерживаем их, передаём, если есть возможность, помощь. Возможностей у нас мало, но мы агитируем диаспору, чтобы диаспора помогала. Или с Германией, например, там с бывшей министркой договорились, передали мобильный госпиталь белорусским добровольцам в Украине. Он продолжает служить, мы знаем.

В 2024 году белорусский суд заочно приговорил вас к 20 годам лишения свободы. Что вам вменили и как это сказывается на вашей жизни?

— По первому делу я был про свержение власти, измена государству, организация массовых протестов, оскорбление президента. Ну, как бы 11 статей, в том числе несколько из них — расстрельные. Поэтому мне повезло, мне всего 20 лет, потому что первый раз, наверное, отделся лёгкой. Ну я, конечно, шучу.

Но на самом деле — одна вещь, когда тебя вот дистанционно этими заочными судами, я понимаю, что если я буду аккуратен, то эти 20 лет они такие виртуальные. Но что говорить про тех, кто получает реальные сроки, которым дают 15, 20, 25 лет. Слава богу, ещё никого не карают смертной казнью.

Но это ужасно, потому что даже 3–5 лет в лукашенковской тюрьме — это потерянная жизнь. Мы же видим, как люди выходят сейчас из тюрем и не могут реабилитироваться годами.

В декабре прошлого года Лукашенко освободил более 100 политзаключённых. В марте двадцать шестого — ещё 250 человек. Можете объяснить, почему он это делает?

— Ну, Лукашенко хочет уменьшить давление на себя. Ему очень бьют санкции. Всё-таки Беларусь зависима от Европы, от европейского рынка. И сейчас он в полной такой ловушке. Экономически и политически он связан с Путиным. И вот это уменьшение санкционного давления в первую очередь — главная причина, почему он делает такие шаги.

Но второе — это легитимность. Его бесит, что его никто не уважает, не признаёт, с него смеются. Украинцы его с маленькой буквы вообще пишут во всех СМИ. Его это бесит. А он человек с большим эго.

Ну и сейчас он надеется, что сможет через администрацию Трампа уменьшить санкции против себя или выйти из изоляции, потому что американцы с ним встречаются. И ему это так важно, что он даже готов освобождать топовых политзаключённых.

Но мы сделали огромную работу: правозащитники, белорусы, диаспора. Мы каким-то образом смогли поставить тему Беларуси и политзаключённых на повестку Трампа, президента Трампа, потому что нету такой другой страны, где бы Трамп столько внимания посвящал, где ещё Трамп назначал спецпосланников. По Беларуси есть представитель, близкий к Трампу.

Я думаю, что это тоже результат нашей работы. Нам как-то удалось вот эти отношения построить и создать такой интерес в американской администрации к этому вопросу. И сейчас главное, чтобы благодаря коммуникации между американскими представителями и Минском вытянуть как можно больше людей из тюрем.

А как вам удалось заинтересовать Трампа белорусскими политзаключёнными?

— Ну, я бы сказал, что это стечение обстоятельств, потому что те люди, которые сейчас занимаются — это спецпредставитель Джон Коул, или его жена Грета, или бывший представитель Госдепартамента Крис Смит, который работает уже давно по Беларуси, — они эмоционально связаны, им Беларусь важна, они любят Беларусь, и это искреннее желание помочь нам. То есть они вытягивают наших людей ради нас.

Нету у Америки такого интереса к Лукашенко. Нету в Беларуси редкоземельных металлов, нефти, чтобы этим заниматься, а тут просто такая моральная тема, моральная проблема. И они согласились нам помочь.

И взамен они смягчают какие-то санкции против Лукашенко. Но в целом это немного даёт пока что Лукашенко пространства, потому что большинство санкций были введены не за политзаключённых, а за войну. И эти санкции не будут сниматься пока что.

Можете объяснить феномен Лукашенко, как ему удалось узурпировать власть и стать диктатором?

— Он политическое животное, как говорят. Он популист традиционный. Он вышел в девяносто четвёртом году вот на этой волне разочарования, что реформы мелкие, медленные, недостаточные. И он пообещал всё вернуть назад, как было.

Конечно, быстро пришло разочарование от этой эйфории, которая была во время выборов. Поэтому единственные последние выборы, которые были полностью свободные, ну или частично свободные, — это девяносто четвёртый год. А потом: девяносто пятый — изменения Конституции, девяносто шестой — изменения Конституции, роспуск парламента, карманный парламент, суды уничтожены, медиа уничтожены, и очень быстро построена вертикаль, абсолютная вертикаль власти, которую, собственно, потом уже копировал Путин.

И многие репрессивные практики сначала обкатываются в Беларуси, а потом приходят в Россию. Вот даже теперь Лаврова этого слушал: он там называет «беглыми» выехавших россиян. А это же первая придумка была лукашенковских чиновников! Беглые, как рабы, как крепостные крестьяне.

И я думаю, что этот ужас — как диктатуры быстро обучаются между собой, как Лукашенко у Путина, Путин у Лукашенко учится, — это помогало им выживать все эти годы.

И второе, что помогало — они пользовались такой слабостью демократии, что каждый избирательный цикл меняется политическая элита. И они пытаются, как мошенники, как банда, обмануть: поменяется власть, мы договоримся с этими и будем снова торговать с ними. И каждый избирательный цикл Запад с Лукашенко договаривался, и каждый раз снова проходило то же самое. И вот эти четыре-пять кругов: санкции, договорились, потом массовые репрессии, снова санкции, снова договорились… Это позволяло им выживать. Но после двадцатого года, я думаю, уже вряд ли Европа, свободный мир снова поверит Лукашенко.

Насколько Лукашенко зависит от Путина? Есть ли у него пространство для самостоятельной политики?

— Минимальное. Я думаю, что он контролирует только репрессии. Ну, это может быть преувеличение, но всё, что касается военной, политической, международной политики, — конечно, он полностью зависим. Мы видим, как они голосуют в ООН, Лукашенко и Путин, абсолютно одинаково, даже по таким голосованиям, где белорусский интерес может быть совершенно другим.

Мы видим, что экономически сейчас все белорусские товары, и сбыт, и транзит — всё зависит от России полностью. И от дешёвых цен на газ и нефть зависит выживание экономики. Или от военных заказов, которые сейчас приходят из России.

Сейчас сотни белорусских предприятий работают на российский военпром. Это вся линейка продукции, всё возможное: от колёс для «Орешников» этих ракет до каких-то микросхем и оптики, военной техники.

Ему это, возможно, некомфортно, но у него нету выбора. Это плата. Он платит суверенитетом. Для него главное — остаться при власти. И сейчас Путин — это гарантия для Лукашенко, чтобы день простоять да ночь продержаться.

Что вы думаете о транзите власти в Беларуси? Какие возможны варианты?

— Я думаю, что в Беларуси невозможно косметическое, эволюционное изменение, потому что вся система вертикали за 32 года была выстроена под одного человека. И ты не можешь, даже сбросив Лукашенко, в этой вертикали власти работать. Здесь нужна конституционная реформа. И мы сейчас работаем над этим проектом, который бы закрыл все лазейки для потенциальных диктаторов и гарантировал, что Беларусь не вернётся к лукашизму после него.

Я думаю, что транзит неизбежен. Как минимум это будет натуральный уход Лукашенко, он уже не молодой, и мы видим, что энергия уже не та. Это и люди вокруг него видят, замечают.

Но я думаю, что всё может произойти намного раньше, на самом деле. Потому что если брать огромную Россию — мне, например, сейчас сложно себе представить, как демократические перемены возможны сейчас в России. Возможно, мне тяжело, я мало знаю, но я очень чётко могу себе представить это в Беларуси, учитывая, что новое поколение — оно в целом праевропейское, нормальное. Это нормальное европейское государство могло бы быть. И там нормальное чиновничество, и бюрократия, и люди.

И когда появится это окно возможностей, я думаю, белорусский транзит может быть очень быстрым. На самом деле надо будет только быстро эту систему перестроить, чтобы сделать противовес потенциальной концентрации власти в одних руках.

А к кому придёт власть… Можно говорить про преемников, но я думаю, в Беларуси это невозможно. Нету такой традиции царской передачи власти, короны своему сыну. Это не азербайджанский сценарий, не казахстанский.

Я думаю, если он уходит, или его уходят, или что-то случается — конечно, это будет борьба разных групп внутри: в том числе пророссийской, в том числе проевропейской. И здесь наша задача — тех, кто выступает за европейскую, независимую позицию, — чтобы было больше союзников среди разных групп номенклатуры.

Вы не рассматриваете вариант, что Лукашенко назначит преемника?

— Мне кажется это маловозможным, потому что система слишком персонализирована. И кого ни поставишь — это сразу будет дестабилизация, его не будут слушать. Я думаю, Лукашенко не доверит даже своим детям, потому что они не имеют такого авторитета, уважения или страха. Страха в первую очередь.

Никого другого, даже какого-то военного диктатора, не воспримут те элиты, которые сейчас вокруг Лукашенко. А если он сейчас назначит или покажет на кого-то пальцем, Лукашенко сам быстро потеряет власть, потому что его перестанут слушать.

Он в ловушке своей собственной системы: он не может отдать власть и уйти, потому что его сразу накажут, но и оставаться у власти… Он понимает, что всё идёт к печальному концу для него самого. Поэтому он будет держаться до конца. Вот синими пальцами — как он говорил: «Я синими пальцами за власть не держусь», — а он как раз этим и занимается.

Рассчитывать на его личную трансформацию не стоит, но и на преемника я бы не стал. Я думаю, надо искать влиятельных фигур внутри системы, которые могут помочь нам, демократическим силам.

Что у нас есть? У нас есть легитимность двадцатого года, которой нету ни у кого из этих чиновников. У нас есть международное признание, контакты со всем миром, которые поддержат и откроют возможности для белорусов.

Представьте: Тихановская возвращается в Беларусь, появляется возможность реформ, транзита. У нас сразу доверие с Европейским Союзом, Соединёнными Штатами Америки, полмира контактов, визафри, снятие санкций. Снять санкции будет самой главной проблемой — как Сирия сейчас больше года борется, чтобы сняли санкции. Мы покажем, что участие демократических сил может помочь быстро привести Беларусь в порядок и поставить на демократические рельсы.

Вы помогаете Светлане Тихановской выстраивать отношения с лидерами разных стран. С кем легче найти понимание, а с кем сложнее?

— На самом деле в Европейском Союзе очень большое понимание, тем более большинство стран сами проходили периоды диктатуры в своей истории. Взять Францию, Португалию, Испанию, Италию — везде у кого-то был свой диктатор. И ты можешь легко им объяснить. Польше, Литве, Латвии легко объяснить, потому что это безопасность, это совместная граница. И они понимают, что им выгодно, чтобы Беларусь была свободной и независимой.

Я думаю, что тяжелее всегда объяснять тем, кто ничего не знает. Там даже в Штатах бывает надо начинать с начала: где Беларусь, что Беларусь — не Россия. Вот такую базовую азбуку готовить, не говоря уже о Латинской Америке, Юго-Восточной Азии или Африке, где вообще нету понимания. Но это то же самое, что и мы: мы же мало знаем про Сальвадор или что там происходит.

Но мне кажется, мы многое сделали за эти годы, чтобы вообще вернуть Беларусь на карту, показать, что это государство де-юре независимое, которое борется за свою свободу. И мы везде находим союзников. Даже в Латинской Америке нам очень помогает параллель с Венесуэлой. У них есть Венесуэла, которая в каких-то чертах борьбы за свободу схожа с Беларусью, только нефти нету. И мы через эту призму рассказываем нашу историю.

Чехия скоро будет выдавать визы родственникам белорусов, которые проживают в Чехии. Родственникам россиян таких поблажек нет. Как вам удалось этого добиться?

— Это также работа и отношения. И это добрая воля чешского министра Липавского. Они встретились в Мюнхене в начале года, тогда министр сказал: «Я посмотреть, что можно сделать». Потом в этот офис, где мы сейчас, министр пришёл — он очень редко ходит в такие представительства. Он пришёл сюда с официальным визитом к Тихановской, провёл переговоры и сказал, что к сентябрю сделает. И он сделал.

Я уверен, что было огромное сопротивление и было сложно. И не уверен, что это самое популярное решение, потому что в Чехии настроения антимиграционные в целом. А он решил, потому что пообещал.

И таких кейсов много: в Испании в этом году тоже просроченные паспорта начали признавать, в Дании, Швеции в позапрошлом и прошлом году тоже. Это много таких маленьких побед, но работы ещё намного больше. Пока война продолжается, проблема с легализацией, с паспортами, с визами будет оставаться.

Мы объясняем белорусам, что из-за Лукашенко мы вынуждены страдать, к сожалению. Но практические вопросы, где можем решить, — конечно, решаем, и людей спасаем, и вытягиваем от Интерпола.

Благодаря чему? Благодаря тому, что у нас есть институты. Есть институт Светланы Тихановской, избранной лидерки, что она может с министром напрямую обговорить вопрос. Есть Кабинет, где по отдельным направлениям могут решить проблемы белорусов. Есть Координационный совет, где все собираются вместе. Это всё нам помогает. I я думаю, это помогло в том числе здесь, в Чехии, решить проблему.

Как складываются отношения вашего офиса с руководителями Украины?

— Отношения улучшились очень сильно. Потому что в начале, после двадцать второго года, особенно, вообще всё белорусское, все белорусы — сразу враги. И вот 4 года такой информационной, политической работы… Я сам ездил в Киев с начала войны раз 7–8. Куча встреч, коммуникаций, выходы в прессу.

Я думаю, эти отношения начали улучшаться примерно год назад: были встречи на полях у Тихановской с Зеленским, потом встреча в Вильнюсе в январе, потом приглашение в Украину. Ну и на самом деле такой феноменальный визит, когда Украина де-факто выбрала сторону, когда Украина показала белорусам, послала сигнал, что мы разделяем вас и Лукашенко, заняла жёсткую позицию в отношении Лукашенко и ввела санкции дополнительные против режима. Это всё такая огромная перемена.

Сейчас мы открываем миссию в Киеве, чтобы присутствовать на месте. Готовим новый визит в Украину, решаем практические вопросы, особенно с документами, с паспортами теми же. Люди не имеют документов, не могут обновить свои ВНЖ. В Украине это сложно.

Практически каждый день-два мы на связи. Украина назначила посла по работе с демократическими силами, с которым мы на связи тоже каждый день. Но всё равно Украина занята войной. Украина не будет заниматься Беларусью. Сейчас главное — Украине помочь защититься. Поэтому мы ничего не просим от Украины. Мы часто спрашиваем: что мы, не имея практически ничего — ни пространства, ни ресурсов, ни «хаймарсов», — что мы можем сделать для вас полезного? И я думаю, они это ценят.

Чего вы боитесь?

— Лично — это огромный мой кошмар жизненный, то, что я никогда не смогу вернуться в Беларусь. Вот это то, чего я всю жизнь не хотел. Я и учился за границей, и жил и в Праге на радио пару лет, и в Америке учился пару лет — где только я не бывал. Но я всегда мог вернуться в Беларусь, а сейчас этот страх, что нету дома… А это всё, ради чего я живу, — для своей страны. И поэтому вот этого я боюсь.

Ну и, конечно, боюсь за людей, потому что это такая огромная боль, когда люди страдают, и ты понимаешь, что ты не можешь им помочь. Я думаю, вот это тоже такой страх — что будет какой-то момент, когда мы не сможем людям помочь или не сможем продолжать. Всё-таки сейчас мы держимся достаточно стойко, мне кажется, уверенно, учитывая весь контекст, уже 6 лет. Но удерживать дальше — мы понимаем, может быть сложнее.

О чём мечтаете?

— Прогуляться по Минску своему любимому, по своим местам, встретить друзей, выпить шампанское на ступеньках здания КГБ как символ победы над диктатурой лукашенковской. Я думаю, что это самое большое счастье для человека.

Только потеряв дом, ты понимаешь, насколько он ценен и как его сильно не хватает. И я думаю, это переживают сейчас сотни тысяч белорусов. Вот такую же самую боль, которая, с одной стороны, конечно, бьёт тебя, кусает, но с другой стороны — мотивирует, чтобы не остановиться и не опустить рук.