Марина Пилишникова: «Кладбище растёт, доходы падают»

Марина Пилишникова — бывшая предпринимательница из Саяногорска, мама троих детей. Сегодня она живёт в Лос-Анджелесе и работает поваром в доме престарелых. В её прошлом — жизнь в Москве и работа монтажёром на НТВ, возвращение в Хакасию и семейный бизнес в общепите.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Марина. Я родом из очень маленького российского города, который называется Саяногорск. Я из этого маленького города всегда хотела уехать. Я уехала. Уехала в довольно юном возрасте, в Москву уехала и там пыталась как-то организовать свою жизнь. Доорганизовалась до такого, что стала работать на НТВ. Но мой первый муж сделал так, что я вернулась с ребёнком опять в маленький город свой.

Ну и там я устроилась на телевидении работать, поработала на местном телевидении, увидела, конечно, эту колоссальную разницу. Вот. И встретила своего второго мужа, родила ещё двоих детей, то есть у меня трое детей, и не оставляла надежду уехать. Но вот не было бы счастья, как говорится, несчастье помогло. Война — она толкнула на этот шаг и меня, и мужа, который как-то все эти годы не решался, может быть, тоже уехать, потому что была стабильность какая-то, как сейчас я понимаю, мнимая стабильность.

То есть у нас было своё дело в этом Саяногорске. Мы работали в сфере общепита. У нас было несколько точек общепита. Оставляли мы этот город, будучи уже с накопленным опытом в области общественного питания. Вот поэтому сейчас это нам тоже помогает. Я сейчас нахожусь в Калифорнии, город Лос-Анджелес, солнечный город Лос-Анджелес.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Ну, кардинально повлияла, конечно, просто кардинально. Я вообще не знала, оказывается, жизнь. Вообще не знала людей, вообще не знала своих родственников. А ощущение, что это какой-то невозможный конец, то есть конец чего-то вообще хорошего, разрушенные надежды. Я тогда до конца не понимала даже, что конкретно плохого, но это было такое глобальное чувство. Мне же тогда казалось, как и многим из нас, что это ненадолго.

Ну не может же война в XXI веке Россия с Украиной продолжаться 4 года — просто немыслимо. Мне казалось: ну, неделю, ну, кто-то прижучит его, ну, кто-то скажет, ну, кто-то — общественность, в конце концов — возмутится: «Вы с ума сошли?» Ну, как-то сядут они там за стол переговоров, что-то должно произойти. Но даже если через неделю война бы закончилась, вот это пятно — оно навсегда вообще на российской репутации. И вот это меня, конечно, угнетало. Как так? Мы начали войну. Вот это наш президент. Вот мы — представители этой страны. Как с этим вообще жить? Как вообще украинцам в глаза смотреть, что мы это начали?

Утро я узнаю, что Россия напала на Украину. Я забегаю к мужу и бужу его. Просто бужу с таким ужасом: «Андрей, ты представляешь, они напали. Они напали». Мир тогда рухнул. Я собралась на работу, пришла на работу в очень подавленном состоянии и начала разговаривать со своими сотрудниками, с бариста, с поваром. И первым шоком, я очень хорошо помню, для меня стали слова моего повара: «А где вы были 8 лет?» Думаю, что это вообще, о чём? Что это такое вообще? Где вы были 8 лет? Какие 8 лет? А, ну ладно. И далее по тексту пропаганды.

Я была в замешательстве в таком, что я не понимала, как мне ответить. Единственное, только говорила: «Так а там люди гибнут». Тогда ещё, знаете, говорили о какой-то сотне, нескольких сотнях погибших, может быть, до тысячи. И я такую фразу наивную говорю: «Ты можешь себе представить эту тысячу гробов? Вообще тысячу гробов, представь. Это же вот как наш микрорайон». Она вообще это никак не откомментировала, отвергла вообще этот разговор. Ну а дальше я перестала уже представлять эти вот тысячу гробов. Дальше уже эта тысяча переросла в сотни тысяч. Тяжело об этом говорить, если честно.

Ну далее я увидела, что все мои друзья этому подвержены. То есть я стала выставлять какие-то посты и сторис в Instagram и получать комментарии. То есть остались только самые близкие, но у кого есть путинский налёт, мы с ними эту тему стараемся не поднимать, чтобы совсем не поругаться. А у кого не было желания тоже сохранять отношения — с теми мы их и прервали.

У нас была очень интересная история, я вам сейчас её расскажу. Мы купили дачу. Дачу мы купили по соседству с нашим другом. Друг наш — заядлый путинист, у него и кличка среди друзей такая военная. Я не буду озвучивать, просто чтобы этого человека не обозначать. И мы купили дачу по соседству просто для того, чтобы дружить семьями. Мы очень любили на его даче проводить время, а тут его сосед продал, и мы её купили, и я была так рада.

И вот наступила война. И я понимаю, что эти люди — они на стороне зла, так это назовём. И разговора между нами не произошло никакого на эту тему. Мы просто замолчали. И я знаю, что за глаза и он, и его семья, и наши общие друзья — они нас смешивают с грязью, потому что мы вот не хотим зиговать.

Что мы сделали? Мы взяли две краски, жёлтую и синюю. И для того, чтобы как-то выйти на этот разговор, обозначить свою позицию и в конце концов поставить точку в этой истории — мы с тобой на каких сторонах, так скажем, вместе или раздельно. И вот для того, чтобы обозначить ещё сильнее свою позицию, мы раскрасили этот бак в блакитно-жёлтый цвет. То есть верх бака был голубым, низ был жёлтым. И этот бак — он вот зиял просто у него перед глазами, когда он выходил во двор своей дачи и смотрел вдаль.

Что он сделал? Он купил платье для своей дочки. Не помню, сколько ей было — ну, 4 годика, допустим. Он купил платье в триколор и её к нам отправил в гости. Наши дети дружили. И вот я смотрю на эту картину. Значит, это девочка, которая бегает в этом триколоре по моей даче на фоне этого моего бака, который раскрашен в украинский флаг. Думаю, боже мой, какое вот кино просто происходит — кино. И стало всё понятно, без слов вообще понятно. То есть на какой стороне он, на какой стороне мы. Мы не ссорились, хотя это был довольно близкий друг, семья нам довольно близкая была, но наши позиции были предельно понятны после этого. Общение сошло на нет.

Вы интересовались политикой до полномасштабного вторжения?

— Я до войны, разумеется, понимала, куда мы вообще идём, кто такая «Единая Россия», кто такие эти жулики и воры, кто такой Навальный. И на меня большое влияние оказала история Ирины Славиной, которая подожгла себя. Почему-то у меня такой был невероятный просто в душе отклик. Этот отчаянный поступок на меня повлиял очень сильно. Я просто не могла больше ни о чём думать. Как человек, который, будучи журналистом, довольно известным, смогла себя поджечь, у которой были дети?

Я просто проецирую это на себя: как бы вот я могла бы это сделать, когда дети, семья, работа? А вот такое отчаяние и такая жуткая депрессия у человека была, что она это сделала. Причём как она это сделала? Можно ли это сказать — красиво? Не знаю. Но то, что это был призыв её к нам всем очнуться, открыть глаза и на эту власть, наверное, начать бороться… Она себя подожгла ведь напротив здания МВД возле этого знаменитого памятника, где тройка ментов сидит. И это, конечно, для меня было просто такое символичное событие. Я начала углубляться в политику и доуглублялась до того, что сейчас я — политический беженец.

Какой бы была ваша жизнь сейчас, если бы не война?

— Я бы продолжала работать в Саяногорске, скорее всего, и подождала бы, когда подрастёт мой младший сынок. И, скорее всего, я бы мужа подтолкнула — ну, или бы вместе. Уже, знаете, были мысли такие, когда третьего ребёнка родили, что надо бы оттуда уезжать, потому что город откровенно затухающий. Мы рассматривали Калининград, рассматривали Сочи, может быть, Москву даже.

Последним нашим заведением был бургер-бар «Мясорубка». Мы этого названия потом очень сильно стеснялись, когда началась война. Работали мы просто как проклятые. Я не чувствовала, что я предприниматель. Я не чувствовала, что я владелица бизнеса. Я чувствовала, что я просто раб — раб этого бизнеса. Я всё время закрываю дыры собой, своим временем, своим здоровьем. То за повара работаешь, то за официантку, то за кассира, то за бариста, то за доставщика, то за закупщика.

Платить достойную зарплату людям не было возможности, потому что это ведь такой замкнутый интересный цикл: когда ты продаёшь какой-то качественный продукт — а мы продавали очень классные бургеры, это были одними из лучших бургеров в Хакасии. Мы очень сильно заморочились на тему создания рецептов. И бургеры хорошего качества не могут быть дешёвыми, а народ позволить себе дорогие на их взгляд бургеры не может.

Очень частыми были ситуации, когда в наше заведение заходила какая-нибудь бабушка с внуком — порадовать внука в выходной день, купить бургер. Наше заведение было в центре города, и она просто не может себе этого позволить. Она подходит к меню, начинает ахать-охать, закрывать рот ладошкой от этих цен, хотя они, откровенно говоря, не были дорогими. Просто либо разворачивались и уходили, либо она покупала что-то совсем дешёвое, картошку фри, какой-то небольшой совсем бутербродик.

Исходя из этих доходов, мы не могли позволить себе платить высокую зарплату. Соответственно, ты работашь с тем слоем населения, который не очень притязателен к зарплате. И в этом кругу очень много людей, которые не заинтересованы в профессиональном росте. Нет стабильности. Чтобы этот поезд ехал, тебе нужно быть локомотивом. Невозможно думать о развитии, если ты постоянно чистишь картошку. Вот это именно так. Тяжело было.

Расскажите о Саяногорске. Что вам вспоминается о нём прежде всего?

— Город Саяногорск — это город в Республике Хакасия. Хакасия находится в хроническом дефиците бюджета. Зарплаты у людей маленькие, исключая предприятие под названием Саяногорский алюминиевый завод. Это предприятие Олега Дерипаски. Там довольно хорошо платят в сравнении с другими зарплатами горожан. Конечно, там они полны сейчас путинского патриотизма и упоротые настолько, что просто не прошибёшь.

И вы знаете, интересный такой факт: эти люди, с которыми мы, заводчане, наши друзья, с которыми мы когда-то на кухнях и режим ругали, и власть — после войны как-то так лихо переобулись и стали вдруг поддерживать режим. Для меня это было большим удивлением. Думаю, как так? Мы же с тобой на шашлыках за стаканчиком пива буквально обсуждали, как невозможно тяжело жить, не построить ничего, ни детям купить что-то достойное. Про отпуск вообще молчу. Тут у пропаганды есть какой-то феноменальный эффект менять убеждения.

А город маленький, загнивающий, мерзость запустения вокруг. Я помню, как я катала коляску от одного микрорайона к другому. И вот там была такая дорожка, которая была разбита уже тогда, когда у меня первый ребёнок был. Это было 18 лет назад. Через какое-то время родила второго — она ещё более разбитая. Потом третьего — и она уже просто никакая, там невозможно ездить. А всё ещё по ней ходят мамочки. И вот это хирение города — оно настолько очевидно, просто невозможно дышать.

Конечно, надо сказать, что руководство завода как-то старается привнести в жизнь людей какую-то нотку радости. День металлурга, приглашают звёзд… И это прекрасно, конечно, но это капля в море. Бывают на Новый год установят иллюминацию, ледяные фигурки, но это всё замыливание глаз. По большому счёту город бедный и несчастный. Сейчас зарплата у человека, который не работает на заводе — 25, может быть, 30 тысяч. Мои друзья из Саяногорска рассказывают, что буквально выживают. Цели развития нет совсем. Есть цель просто прожить.

В начале 2010-х вы работали на НТВ. Как вы туда попали?

— Я очень хотела уехать из этого города. Он мне всегда был не по душе. Я ещё жила в таком микрорайоне, называется он Южный — Южный, никому не нужный. Там очень всё грустно и печально: гаражи, какие-то здания разрушенные с советской эпохи. Однажды я поняла, что больше не могу. И я решила поехать в Москву.

Поехала. Конечно, у меня сразу спали розовые очки об этой жизни. Приходилось буквально выживать. Ехать в Москву без денег я никому бы не рекомендовала. Мы сняли квартиру, жили как студенты — на гречке, на хлебе. Пока не нашли работы. Волей случая я попала на НТВ. В этом помог мой первый муж. Там открылась вакансия, и набирался новый отдел. Мы работали вместе с новостниками.

Наш отдел не относился к новостям напрямую, но мы делали оформление канала. Я пришла работать с документацией, а так получилось, что меня научили монтировать видео. И вот я занималась монтажом. Я очень хорошо помню это время. Мы активно делали новости про преемника Путина, да. Но тогда я ещё не понимала ситуации. Я была молода, мне хотелось жить. Я не замечала происходящего в политике. И я не смотрела телевизор, в том числе НТВ — только когда на работе бываешь. Возможно, это повлияло на то, что я не зиганула в конце концов.

Почему вы вернулись в Саяногорск?

— Я встретила своего первого мужа, родила ребёнка. Мы жили в Подмосковье, потом в Москве в красивой сталинской квартире. Но потом случился развод, я с маленьким ребёнком на руках была вынуждена вернуться к маме. Не все мужчины красиво расстаются со своими женщинами. Я стала одной из тех, с кем некрасиво расстались.

Когда ребёнку исполнилось 3 годика, я снова вернулась на телевидение в Москву. Но тогда у меня уже завязывались отношения со вторым мужем, и у меня был первый мой серьёзный жизненный выбор: строить ли семью в Саяногорске либо строить карьеру в Москве. Я выбрала семью. Первые месяцы мне было так грустно, что я не могла даже по городу в машине ехать с открытыми глазами. Я ездила с закрытыми глазами, чтобы только не видеть эту разруху, из которой я так долго хотела уехать.

Но потом всё устаканилось. Мы с мужем довольно быстро нашли новое дело — общепит. Открыли столовую. Но столовую у нас благополучно отжали люди из девяностых. Просто один телефонный звонок — два месяца на выезд. Я не стала уточнять, сказала: «Хорошо, всё понятно». Силы бороться не было. Мы открыли бургерную и стали работать там.

После начала войны вы ещё 2 года оставались в России. Как за это время изменилась атмосфера в вашем городе?

— Ощущение вот этой безнадёги, безысходности, беды — оно стало постоянным. Мерзость запустения, обветшание постоянное. Кладбище растёт, доходы падают. Люди приносят из магазина маленький пакетик купленной еды на 3 тысячи рублей. У одной подружки перестали приходить клиенты. Я каждый раз слышу от неё: «Мы так плохо ещё никогда не жили».

Когда закрываются предприятия, становится грустно. Какая радость жизни — сидеть дома, варить макароны? В город приходили гробы. В доме культуры собирались люди прощаться с этими «героями» — всё это в кавычках берём. Меня это всё очень раздражало. У меня есть родственник — молодой парень, 31 год, он убил женщину ножом несколько месяцев назад. Всегда носил с собой охотничий нож. На попойке что-то произошло, и он её зарезал. А у неё двое детей.

Он покалечил детей так сильно, что девочке, которой 6 лет, он отрезал пальчик, он висел на сухожилии. Там ещё старший братик был — они её пытались защитить. И вот это чудовище даже не прошёл через суд. Сначала его не хотели отправлять на войну, потому что очень громкое дело. А потом он подписал контракт. Его увезли на войну, он уже там всем позвонил, он уже кум королю. И он сейчас поехал в зону боевых действий. Вот эта моя личная история такая страшная.

Вы сталкивались с преследованиями за антивоенную позицию в своём городе?

— Конечно, сталкивалась, и не один раз. И дети мои сталкивались. Но я бы хотела этот момент не сильно раскрывать, потому что это является основой моего политического кейса. Давление росло. Мы уезжали, когда из Москвы, у нас была тревога в душе — удастся ли вообще покинуть страну.

Почему для эмиграции вы выбрали США?

— Мы купили с мужем дачу, архитектор сделал проект дома. И однажды я говорю: «Давай поедем на гору, посмотрим на наш участок с высоты птичьего полёта». И я смотрю на этот клочок земли: «Смотри, неужели мы здесь проведём остаток наших дней? Ни горизонта, ни речки». Стало так грустно. Мы этот участок продали и решили уезжать.

Война поменяла вектор. Мы рассматривали Сербию, Черногорию, Португалию, Аргентину. Но в конце концов помог Instagram. Я познакомилась с прекрасными людьми и мы решились. Полетели через Кубу — у России с ней тёплые отношения, документов не требуется. С Кубы полетели в Мексику и пересекли границу с США в Техасе.

На мосту жили под открытым небом с ребёнком. Это был день, когда убили Алексея Навального. Мы все были в очень подавленном состоянии. Если ты на мост зашёл со стороны Мексики, то ты уже на нём пребываешь, пока тебя американская сторона не пригласит. Рассчитываешь на водичку, которую тебе волонтёры принесли, лапшу.

Там практически открытое небо. Мы переехали всем составом: я, муж и трое детей — 16, 10 и 3 годика. И вдруг проезжает большая машина, в которой сидят женщина и мужчина. Спросили, откуда мы. Я сказала, что мы из России, только что перешли границу. Они сказали: «Прыгайте». И мы приехали к ним в дом.

Как проходит ваша адаптация в Штатах?

— У меня как будто бы и не было адаптации. Я приехала домой. Я американскую культуру очень люблю, на ней выросла. Я за 2 года жизни здесь ни разу не столкнулась с хамством. В России только и было: домой приду заведённая из поликлиники или сада — люди злые, недовольные, обругают матом. Боже мой, вспоминать тяжело.

Чем вы зарабатываете на жизнь?

— Я работаю поваром в доме престарелых. Через 3 месяца после приезда я устроилась на работу. Нам не дали никаких пособий, и я начала рассылать резюме. На собеседовании мой шеф — Native American — послушал мою историю, и ему понравилась искренность. Он сказал: «Приходите на работу».

Как справились с переездом ваши дети?

— Американская система образования очень комфортная. Никого не будут шеймить за оценки. Старший сын в лице учителей нашёл друзей. Система мягкая, всегда даёт возможность что-то пересдать. Педагоги очень помогают детям адаптироваться.

На фоне последних заявлений и действий Дональда Трампа как меняется ваше впечатление от Штатов?

— Очень неоднозначные чувства. Тревога, страх, надежды. Мы живём в состоянии волнения, что всё-таки беспредел со стороны Айс прекратится.

Будете приезжать в Россию, если ситуация там изменится к лучшему?

— Мне приснился сон, что я приехала в Россию и меня тут же начали преследовать полицейские. Я для себя отрезала эту дорогу. Я сожгла мосты. Я с девяностолетней бабушкой прощалась навсегда. Она сказала: «За меня не беспокойся, ты свою жизнь должна жить, должна сберечь детей». Вот с этим ощущением и уезжаешь — с огромной дыркой в сердце.

Чего вы боитесь?

— Я боюсь, что российская власть в таком виде, в котором она сейчас есть, не сможет быть побеждена, и мы упадём в состояние Северной Кореи. У меня душа за Россию очень сильно болит. И ещё сильнее болит за Украину. Я хочу, чтобы Украина вышла из-под гнёта России.

О чём мечтаете?

— Чтобы дети здесь нашли опору. Чтобы война немедленно закончилась. У меня есть мечта выучиться на психолога, чтобы помогать украинцам, украинским деткам справляться с посттравматическим синдромом. Я чувствую свою ответственность перед ними. Эта ответственность — за то, что я россиянка и от лица моей страны украинцы терпят столько боли — она меня толкает на эти мысли.