Лариса Щирякова: «Я не давала согласия на освобождение»

Лариса Щирякова — белорусская журналистка, одна из тех 52 политзаключенных, кто вышел на свободу 11 августа после встречи Лукашенко и посланника президента США Джона Коула. Освобождению была не рада, так как ей до конца срока оставалось всего четыре месяца и она хотела остаться в Беларуси.

— Я свою часть сделки выполнила, отсидела почти весь срок, а режим не выполнил и выслал. Для меня это — второе наказание получается, — говорит Лариса.

Самая большая ее мечта — вернуться домой, побывать на могиле матери, которая умерла, пока дочь была в тюрьме. И пожить в демократической Беларуси, где не надо будет никого бояться и можно будет свободно говорить то, что думаешь.

Расскажите о себе.

— Я Лариса Щирякова. Мне 52 года. Я родилась в Гомеле и всю жизнь прожила в Гомеле, Беларусь. Это такой восточный город. Нам 30 км до Украины и столько же примерно до России. Вот и есть определённая специфика в нашем городе, потому что он такой вечно был на перекрёстке всех дорог, что называется, стоял, и через нас вечно кто-то туда-сюда ходил, и это оказало на нас определённое влияние.

Я училась в университете, получила специальность историк и преподаватель английского языка. Сколько-то поработала учителем, немного, не знаю, лет восемь, наверное, преподавала английский язык. Потом пошла в декретный отпуск, и мне мой знакомый предложил попробовать стать видеожурналистом. И как раз открывался этот проект «Белсат». То есть это такой аналог «Радио Свобода», только в видеоварианте. Поляки оплачивали его. Редакция находилась в Польше, а мы были региональные корреспонденты.

Нас прямо с улицы взяли без специального образования. Ну, понятно, что журналистика и история – это очень близкие сферы, потому что, ну, журналисты исследуют новейшую историю, да, а историки, естественно, тем же самым занимаются, но обучение составляло только три раза по неделе – мы проходили какие-то курсы. И вот прямо нас необстрелянных бойцов кидали в бой. И мы, ну, получалось, что обучались уже в поле. Я на «Белсате» работала с 2008 года, фактически с дня основания, с года основания «Белсата».

Кроме того, я сотрудничала с правозащитным сайтом «Гомельская весна». Ну, коль скоро он правозащитный, мы специализируемся на правозащитной тематике. Вот. А я очень люблю этнографию, фольклор. Я просто фанат этого всего. У меня большая своя собственная коллекция всяких артефактов. Я, особенно с фокусом, собирала коллекцию с фокусом на текстиль, на тканные такие вещи, вышитые и вытканные вещи. И потом даже я немножко этим зарабатывала.

Когда меня лишили возможности заниматься журналистикой, я занялась тем, что делала вот эти этнические фотосессии и фотографировала людей в этнической одежде Гомельского региона. То есть у меня была прямо специализация на наш регион. Вот таким образом я сотрудничала с этими СМИ как фрилансер.

В 2022 году я была арестована по двум статьям Уголовного кодекса — это дискредитация Республики Беларусь и содействие экстремистской деятельности. Меня приговорили к 3,5 годам лишения свободы, и я отбывала в колонии, которая находилась в моём городе, в городе Гомеле. В Беларуси только одна женская колония для первоходов. И она находилась в моём родном городе Гомеле.

11 сентября 2025 года, соответственно, два месяца назад, когда мне оставалось четыре месяца до освобождения, когда я должна была по концу срока пойти домой, меня вместе с тремя другими девочками посадили в микроавтобус. Сотрудники КГБ куда-то повезли, как потом оказалось, к литовской границе, и меня, так сказать, выслали, депортировали, как это называется, в Литву. И теперь я живу в Литве.

Вам оставалось 3 месяца до официального освобождения, когда вас обменяли. Вы расценили это как повторное наказание. Почему?

— Ну, потому что, вы понимаете, зачем я тогда пошла в тюрьму. То есть моё, ну, как это, конечно, звучит очень странно, я понимаю, но это было моё сознательное решение, что я в одностороннем порядке заключила сделку с режимом. Ну, режим про это, конечно, не знал ничего, но я заключила с ним сделку. Я сказала: «Так, о’кей, я никаких уголовных преступлений, естественно, не совершала. Журналистика никак не может быть преступлением». Ну, то есть может быть, конечно, там, если имеет место какая-то дезинформация, там что-то такое, но в принципе обычная журналистика, сбор и распространение информации не может являться никакой преступной деятельностью.

Я ничего такого плохого не сделала. Но если эта плата, если надо пойти и посидеть, и если эта плата за то, за возможность остаться в Беларуси, потому что я понимала, если я сейчас убегаю, да, на меня возбуждается, возможно, та уже я буду в эмиграции, на меня возбудят, против меня будет возбуждено уголовное дело, то я не смогу вернуться. А я не хотела никуда уезжать, и поэтому я думаю: «О’кей, я иду, я сажусь, я отбываю срок, но потом я таким образом покупаю себе право жить в Беларуси».

Вся моя картина будущего, естественно, будучи в колонии, я думала, чем я буду заниматься, как я буду зарабатывать деньги. Ну, то есть как бы у меня было представление, что такое моё будущее, которое было связано только с Беларусью, потому что мне никогда не хотелось в эмиграцию. Я понимаю, что у нас авторитарная страна, что у нас бедная страна и так далее, но мне там было хорошо и комфортно.

Ну, и что? Я свою часть-то сделки выполнила. Я-то отсидела ну 2,8, но я готова была и до конца отсидеть, но режим-то не выполнил свою часть сделки. То есть мало того, что я ни за что сидела фактически, то есть это обвинение было абсолютно абсурдным. Ну, вы, русские, сейчас знаете, вы копируете, вы пошли, к сожалению, по нашему пути. И вы понимаете, что это, когда мы читаем все эти приговоры и все эти формулировки, они абсолютно абсурдные. То есть это вообще не про закон.

Я ни за что отсидела и вместо того, чтобы отпустить меня, ну, то есть помиловать и отпустить меня, высылают. То есть я воспринимала свою высылку как наказание, что это уже дополнительное наказание, потому что я не хотела, я согласия своего не давала. Я хочу жить дома, в своём собственном доме, не в арендованной квартире, как студентка какая-то, да, которая ещё стоит каких-то бешеных денег. Я хочу жить в своём двухэтажном доме, ездить на своей машине и быть окружённой своими друзьями и, естественно, родными, понимаете? И ходить каждый день и гуляться со своей любимой собакой, немецкой овчаркой, Лаймой. Вы понимаете?

И всё. И когда я, ну, нас только забрали из отрядов и поместили в карантин. Вот мы вчетвером стоим в этом, кто сидит, кто стоит в этом помещении. И как-то я понимаю, что вот это – это высылка, это депортация. И я начинаю сразу плакать. Заходит какой-то сотрудник, говорит: «Черякова, что вы плачете, что в колонии хотите остаться?». Ну, пошутил, конечно. Я говорю: «Не, в колонии не хочу, в стране хочу остаться». Вот. Ну, и с этим была связана моя реакция, потому что, ну, вот как бы я не хотела.

А как вы себе представляли жизнь при Лукашенко? Вы бы залегли на дно?

— Ну, всегда это, ну, исторически это же времена-то повторяются, да? И когда и в истории Беларуси уже было, например, после той же самой Первой русской революции 1905 года, которая окончилась поражением демократических сил, легальная политическая деятельность оказалась под фактическим запретом.

И вот эти демократические и национально ориентированные силы, они стали заниматься культурными проектами, там издательскими проектами. Фокус был на развитие национальной культуры. И, ну, и это, естественно, за это не преследовали. Этим можно было спокойно заниматься.

Я думала, если я, я уже упомянула, что мне очень нравится этнография, и у меня был миллион каких-то бизнес-проектов, связанных именно с тем, как можно на этом и зарабатывать. Не только, ну, как бы развивать, ну, кушать же надо что-то, да, надо зарабатывать. И поэтому я собиралась там за бесценок скупить все дома, такие, которые выглядят так аутентично. Какие-то дома скупить, сделать музеи под открытым небом, там каких-то ремесленников поселить, какие-то мастер-классы организовывать, какие-то там катания на возах, на конях, на дойку коров, я не знаю, там, мастер-классы по плетению, там по ткачеству, по чему угодно. То есть это, ну, реально это мне казалось, что это интересно и перспективно.

Или какие-то делать, я не знаю, вот эти корпоративы этно-корпоративы. То есть все приходят в вышиванках, в льняных каких-то сорочках, понимаете, танцуют краковяк, польку, поют какие-то песни, ну, народные белорусские. Никакой тебе водки, никакого там коньяка или что-нибудь там, медовуха, крамбамбуля, всё такое национальное. Ну вот как-то я так себе представляла. То есть, ну и, конечно же, фотографирование во всех этих этнических костюмах.

Ну, с погружением, я думала, приходит группа такая туристическая, то есть мы им там сразу наливаем какие-то наливочки, какие-то там сало, ну, всё такое, закусочку какую-то. Они имеют возможность дегустировать все эти белорусские «прысмакі», как мы называем их. Потом можем предложить им потанцевать наши белорусские танцы. Можем предложить что-то поделать своими собственными руками там. Ну, вот такие были проекты.

Я думала, что мне режим позволит этим заниматься, потому что здесь нет ничего политического. Здесь, ну, вот этнография, культура в чистой форме. Я думаю, что сам режим тоже был бы заинтересован, если бы такое место, такое сильное туристическое место было, потому что у нас сейчас туризм за счёт русских очень сильно увеличился за счёт русских туристов. И поэтому мне казалось даже, что и режим был бы не против, если бы я, хотя человек страшно неблагонадёжный, но мне казалось, что даже, может быть, мы могли бы и сотрудничать.

А как вы объясняете для себя, зачем вдруг Лукашенко вас освободил?

— Давайте всё-таки немножко я уточню, что не 50 человек политических в этой группе было, а 40 человек или даже 38. Потому что 10 человек из этих людей, 10 или, ну, вот примерно 10 человек, это были иностранцы, которые совершили преступление на территории Беларуси. Не политическое преступление. Ну, там кто-то наркотики, там у кого-то с собой марихуана была. Ну, то есть это не политические в чистом виде.

Для режима это абсолютно нормально – набрать политических заключённых и потом их менять и с их помощью добиваться каких-то санкционных послаблений. Ну, то есть это уже было, мы проходили это в 2011 году, когда у нас тоже были политические заключённые несколько сотен, и их меняли, их выпускали под гарантию снятия санкций. Евросоюз снимает санкции и выходят на волю политические заключённые.

Поэтому ничего нового. Мы товар, и мы даже с девочками смеялись. Я никогда не думала, что у меня на груди будет такая табличка for sale. Ну, так что нас поменяют там на какие-то винтики, не знаю, там запчасти для БелАЗа или ещё чего-нибудь.

Я не знаю, почему Трамп вписался за нас, честно говоря, не очень знаю. Возможно, это с подачи, ну, и не возможно, а скорее всего, это с подачи наших вот демократических активистов офиса Светланы Тихановской. Ведь это самые большие наши лоббисты за границей. То есть они обращаются к… Откуда Трамп знает, что там Черякова сидит и надо её в список внести? Трамп-то меня не знает. Мы незнакомы, не представлены.

Короче, конечно, это в том числе и благодаря усилиям демократических сил, которые добиваются нашего освобождения, будучи, ну, вот в Америке или в европейских странах. И, ну, возможно, здесь какие-то ещё причины. Возможно, у Трампа есть какие-то ещё глубинные какие-то причины, по которым он вписался за нас и добивается нашего освобождения. Вот это я точно не знаю.

Но здесь, коль скоро это товар, мы товар, то у каждого товара есть срок годности. И мой срок годности истекает через четыре месяца. И через четыре месяца ты меня никому не продашь уже, потому что я вышла и пошла, то есть я уже не товар.

В нашей группе были люди, которым реально оставалось мало. То есть надо было, и это такие достаточно известные политические, их надо было спулить, потому что, ну, в первую очередь, потому что срок годности истекал. Вот. И кроме того, там был большой транш журналистский, именно восемь человек было журналистов, и, по-моему, это всё были белсатовцы. Вот, вероятнее всего, была какая-то договорённость, что будет журналистский транш. Но мы же не знаем всего этого. Вот то, что я смогла проанализировать.

А за что вас посадили в декабре двадцать второго года?

— Две статьи мне инкриминировали. Это дискредитация Республики Беларусь, которая в чём проявилась? Они взяли несколько моих интервью, которые я давала сама уже на протяжении нескольких лет разным СМИ. И, ну, так как это совершенно такие абсурдные обвинения и сами формулировки, и в самом приговоре там непонятно было, что именно, какие именно высказывания, то есть там большое интервью, я говорила, что прямо всё-всё дискредитация или не всё дискредитация. То есть и то, что меня зовут Лариса Черякова, я журналистка и так далее, это тоже дискредитация.

Короче, я пошла по такому принципу, так как презумпция невиновности у нас не работает, и мне надо было доказывать, что я не виноватый человек. Вот я пошла по такому принципу. Я выписала вообще всё там, всё, что на что-то может тянуть, что хотя бы критикой можно назвать. То есть это были стопроцентно классические критические высказывания в отношении правительства.

Ну, например, по-моему, я там насчитала шесть таких каких-то высказываний, которые, ну, естественно, никаким преступлением не являются, но за которые они могли зацепиться. Это то, что у нас массово нарушаются права человека в стране, политический режим – диктатура, зачищается медийное поле, фабрикуются уголовные дела и что-то ещё. Вот ещё какие-то два высказывания вот такого плана, понимаете? И это потянуло на полтора года лишения свободы.

Вторая статья – это содействие экстремистской деятельности. Я уже упоминала, что я сотрудничала с правозащитным сайтом «Гомельская весна», и материалы этого правозащитного сайта были признаны экстремистскими материалами. И я сразу перестала писать что-либо на этот сайт. Но всё, что я делала за полгода до этого, всё у меня было инкриминировано как содействие экстремистской деятельности.

И мы видим обратное действие закона здесь. Потому что я, когда я сотрудничала с «Гомельской весной», никакого статуса криминального это СМИ не имело. И никто меня не пригласил ни на какой суд. Этот суд был абсолютно закрытый, который признавал материалы. То есть у меня не было возможности доказать, что там ничего экстремистского в этих материалах нет. Это обычные журналистские материалы, вы понимаете? То есть абсолютно закрытый какой-то суд, который принимает какое-то непонятное решение и выносит решение, что это экстремистские материалы.

И всё, что я делала последние полгода до признания сайта экстремистскими материалами – это вот криминал. И получается, и за это мне дали 3 года. А путём частичного сложения двух этих сроков получилось 3,5 года на выходе.

Я не подавала апелляцию в Верховный суд, потому что, ну, с одной стороны, я не верила в белорусское правосудие, а с другой стороны, я верила в помиловку, и мне не надо было вот этот «день за полтора», потому что большая мотивация для людей, которые подают апелляционные жалобы, даже тех, кто не верят, то, что, когда ты сидишь в тюрьме, то это день за полтора получается. То есть я сижу в тюрьме лишние два месяца, значит минус месяц от срока. И, ну, так как я верила в помиловку, находясь ещё на свободе, то я подумала, что мне этот месяц не понадобится. Ну, как бы я и не ошиблась.

Расскажите про подставную фотосессию. Зачем она была нужна силовикам?

— Так как ко мне было такое повышенное внимание, это же уже не первый был обыск, ну, в качестве обвиняемой-то первый. А ещё они ко мне с двадцатого года, ну вот в течение полутора лет, они ко мне ходили просто с обысками, терроризировать меня. Это были просто обыски. Я типа свидетель по какому-то уголовному делу 1, 2, 3, 4, 5. Непонятно какое дело, какое вообще имею отношение к этому делу. Это неважно.

Надо докопаться до чего-нибудь. Надо иметь, ну, какую-то там мне показывали какую-то криминальную «справу». Дело какое-то, просто чтобы ко мне прийти и меня терроризировать и меня пугать, да, чтобы меня выжить из профессии. И как бы и уже были эти обыски, и они знали, что когда они приходят, я не сразу открываю дверь, а прячу оборудование. Ну, не потому, что у меня там что-то есть криминальное. А потому что, ну, это техника, с которой мне надо работать. Если у меня заберут фотоаппарат, то чем я буду снимать или заберут компьютер, то где я буду монтировать?

И поэтому мне надо спрятать, но, естественно, оповестить, так сказать, мировую общественность. Ну, я шучу – коллег оповестить, что у меня начался обыск. И поэтому, чтобы я этого не сделала, чтобы лишить меня такой возможности, они представились. Девушка мне написала, что она хочет заказать у меня фотосессию, и она приходит вместе с, ну, то есть приходит мужчина и женщина.

Я их провожу на к тому месту, где это всё происходит. Говорю: «Переодевайтесь». Ну и всё. Мне показывает «ксиву», типа я, я из ГУБОПиКа, вы там обвиняетесь, вы в статусе обвиняемой теперь. Ну или я уже не помню, что он сказал, что сейчас будет проводиться обыск.

И вы знаете, так как я два года прожила в этом постоянном страхе ареста, то первая моя мысль была вот как бы облегчение, потому что мне уже не надо бояться за то, что меня арестуют. То есть всё уже произошло, и я немножко выдохнула, потому что, ну, это действительно очень, очень, очень было тяжело. Вот меня спасали, конечно, эти фотосессии, потому что я прямо фанат фольклора и этнографии. И меня спасало то, что я поступила в университет, хотела получить второе высшее как психолог. То есть это меня спасало и немножко прибивало страх ареста, но он, конечно, был. И поэтому, когда мне сказали: «Вы арестованы», то, ну, наконец-то.

Что для вас было самым ужасным в заключении?

— Невозможность видеться с родными. Ну, ты себе не принадлежишь. Ты делаешь то, что тебе не хочется. Ты работаешь там семь часов в день бесплатно абсолютно. Тебе платят 10 евро в месяц. И общаешься с людьми, которые тоже тебе не симпатичны. С тобой обращаются. Ну, не скажем, что там прямо было такое бесчеловечное обращение или там пытки, не дай бог, или что-то такое было грубое. Нет, ну они были довольно корректные эти представители администрации. Хотя, конечно, когда к тебе обращается человек, который тебе в сыновья годится, ну, оперативный куратор, например, на «ты», то, конечно, меня это так прямо немножко вымораживало, потому что, ну, мне это очень не нравилось.

Ну, сказать, что там глобально что-то такое было. Вот в 6:00 утра вставать напрягало меня очень сильно, потому что я не люблю вставать в 6:00 утра. Я люблю дольше спать, намного дольше.

Но меня очень-очень сильно критикуют за то, что я за то, что я не говорю, что тюрьма – это ад. Что я, ну, просто у меня такая установка по жизни: ищи, что бы с тобой ни произошло, ищи позитивное в этом. Что в этом хорошего? Что что вот что хорошего в том, что ты там находишься? Какую ты извлекаешь из этого пользу? Какая для тебя эта польза? Ну, чтобы не накрыл экзистенциальный кризис, надо найти, почему это хорошо, почему сидеть в тюрьме – это хорошо.

И я как бы прокачала это умение. И я действительно это мне это было полезно. И я, например, ну, например, я начала изучать иностранные какие-то языки. Ну, английский-то я знала, ну, например, там, не знаю, итальянский, французский, испанский. И хотя потом запретили нам их учить, но всё равно я обходила эти запреты и всё равно учила.

Я, например, я не переставала быть журналисткой, потому что там было очень много вот этих вот тем. Ну, которые я, свет людей, героев, в принципе, темы, каких я уже освещала на воле, а тут я прямо с ними вместе, у меня есть возможность делать с ними интервью, разговаривать там. Мне безумно было интересно с психологической точки зрения, кто становится преступниками, почему люди становятся преступниками. Вот какой вот рецепт, как чтобы человек сформировался как преступник, чтобы он нарушал законы там.

Или там очень много было женщин с этими зависимостями. Это тоже было интересно изучать. Вот мне даже как-то дали задание, ну, я участвовала в конкурсе сочинений на вот эту вот по наркозависимости. Я там прямо подошла к этому очень ответственно. Я всех девчонок с нашего отряда, а у нас, ну, в колониях много сидит по 328. Вот, поэтому по этой наркотической статье я всех опросила. Я там прямо опросник большой составила. И там у меня была, ну, очень такая, знаете, я гордилась собой, хорошая такая аналитическая получилась работа.

Ну, и не только по и 328, там много чего я исследовала. Я была очень удивлена, насколько домашнее насилие в белорусских семьях распространено, потому что вот с кем бы я ни разговаривала, 80% опрошенных мною женщин, они подвергались насилию, и психологическому. Ну, я уже про психологическое, наверное, и 100%, и сексуальное, и физическому. То есть их всех били мужья.

Вот. И я это исследовала, я с ними разговаривала, я спрашивала про семьи самих этих агрессоров. Мне интересно было, почему почему мужчина вот так формируется и бьёт свою жену? Вот. И я не переставала быть правозащитником и журналистом. То есть, на самом деле, когда ты когда ты занимаешься тем, что тебе интересно, и ты считаешь, что это важно, то, чем ты занимаешься, то, конечно, намного легче сидеть. Намного легче сидеть.

Насколько неожиданным для вас было нападение России на Украину?

— Ну, шок был. Я, ну, понятно, что, что все мы читали про эти учения, да, и понятно, что и были вот аналитические записки американцев, и американцы предупреждали, что будет вторжение, но я не верила. Ну, этому не, в это невозможно поверить, хотя я историк по образованию. Я просто это до такой степени не укладывается в голову.

Зачем? Ну, как бы это не поддаётся никакому рациональному объяснению, зачем там русские, что им надо. Ну, что территории не хватает? Но предположить, что русским не хватает территории как-то, ну, странно, потому что Россия очень большая страна и территории там. Вот, пожалуйста, наведите порядок у себя, зарабатывайте там. Ну, и славяне, это же наши братья славяне. И, ну, я не, это невозможно никаким образом объяснить. Я и сейчас не могу объяснить.

Ну, неужели только из-за того, что у Путина просто Путин просто «кукуха» съехала, и просто или у него эти вот мессианские какие-то интенции и он мнит себя каким-то Владимиром Мономахом, там, собирателем русских земель, но просто из-за этого одного, извините меня, сумасшедшего, разрушаются города, гибнут люди, и идёт война.

Просто я, да, я до сих пор, я не понимаю, я я не могу серьёзно про это думать, и я даже не пытаюсь следить за всем этим, потому что эмоционально это невероятно тяжело. Вот просто если если позволить себе в эту тему углубиться и вот там я даже про Бучу знаю, ну, как вам сказать, так очень поверхностно, потому что ну это просто это рвать душу, это рвать сердце и рвать душу, и потому что, ну, понятно, военное преступление есть военное преступление, это очень тяжело.

Тем более нам, женщинам, вот такие истории связанные с насилием. То есть это у войны не женское лицо, как писала наша нобелевская лауреатка Светлана Алексиевич. То есть женщина и война – это очень-очень, это абсолютные антиподы. То есть это мужчинам надо все эти вот мужские забавы, вы понимаете, там стрелялки, убивалки, а женщинам эти темы даются очень тяжело.

Поэтому стараюсь не углубляться, чтобы не не рвать сердце, не рвать душу, потому что ресурсы нужны для собственной собственной жизни.

Считаю, что нам там в заключении очень-очень хорошо нам заходил Ремарк, его беженские романы, потому что это очень резонировало. Хотя я на тот на тот момент не была беженцем, но в изгнании не была, но всё равно я уже знала, что многие коллеги в изгнании. И, ну, там же у него не только про изгнание, но и про людей, которые стали жертвами вот нацистского режима, как мы стали жертвами вот лукашистского режима. И очень-очень популярно среди среди сидельцев было были вот эти ремарковские романы.

Но я считаю, что надо вот «На Западном фронте без перемен» – это надо просто всем, всем читать, всем изучать, всем, кто романтизирует войну, кто героизирует войну, кто вот кто пишет на своих машинах: «Можем повторить» и «На Берлин». Вот всем этим надо просто в обязательном порядке читать такую литературу, понимаете, которые хотят повторить. То есть что ты можешь повторить? 50 млн ещё уложить? Зачем? Зачем?

И у нас были в колонии были очень много было дискуссий по Второй мировой войне, потому что там это вот, ну, просто война не кончалась. Это дополнительное наказание для меня было. Я не помню, вы вроде спрашивали, что было очень, что было тяжело. Вот я вспомнила. Это просто, ну, были перерывы небольшие, но чуть не каждый день были фильмы про войну и про геноцид белорусского народа во время Второй мировой войны. Ну, просто я вешалась уже. Я просто это было невыносимо. Каждый божий день шла война. Она не заканчивалась. Я я пересмотрела все российские фильмы, а их там после, я так поняла, после двадцать второго года стали снимать просто пачками. Я все их пересмотрела. Ну, то есть нам показывали на векторе, и мы не могли отказаться. Это был обязательный просмотр такого душеспасительного, так сказать, контента.

И это невыносимо, потому что сцены насилия там, жестокости, вот уничтожение этого всего, ну это очень-очень тяжело было переживать просто. Ну, я уже я уже просто делала вид, что я там куда-то смотрю, потому что нельзя было чем-то другим заниматься. Возьму какие-нибудь иностранные слова, учу вот как-нибудь так in a secret way. Вот. Потому что просто до сумасшествия каждый день война.

Я я поймала себя на мысли. Я иду по коридору и слышу там «Nicht verstehen», там «Nicht schießen» и так далее. Ну, все вот эти вот, знаете, такие высказывания, которые ассоциируются там «Гитлер капут» с войною. Так, и мне хочется уже на пол упасть и закрыть и закрыть голову руками, потому что я уже чувствую, что это такой какой-то, как будто я с войны вернулась, вы понимаете, или как будто я на войне. Потому что наша психика, даже когда мы смотрим на эти сцены насилия, она всё равно воспринимает это как стресс. И у меня было такое, как будто я на войне побывала. Понимаете, у меня было поствоенное какое-то уже расстройство, но я уже я уже речь не могла немецкую слышать. Ну, правда.

Может ли Лукашенко присоединиться к войне против Украины?

— Нет, это самоубийство. Это для режима, я считаю, что это для режима самоубийство, потому что у нас очень маленькие людские ресурсы, насколько я знаю. 40 000 у нас срочники – это войско, да. И, ну, если их… Мне кажется, что это может спровоцировать волнение, какую-то даже революцию может спровоцировать. То есть белорусы не хотят воевать, ну, они просто не хотят.

И мы-то ведь это же наши соседи, то есть у нас большая совместная граница с Украиной и связи такие традиционно близкие. Очень много смешанных этих браков. Ну, особенно в Гомеле, вообще на Полесье вот это, которое вот с украинским Полесьем имеет общую границу. И у нас очень сильное антивоенное настроение. Я думаю, что вот использование наших войск это может быть триггером к массовым таким протестам. И это может окончиться для Лукашенко очень плачевно. Поэтому, я думаю, в этом он будет упираться до последнего.

А может Лукашенко кинуть Путина?

— Нет, о том, что режим зависит от… Режим, экономическая система, которая была создана режимом, она абсолютно неэффективная. Она существует только на халявных, это нефть, газ, ну, эти энергоносители, углеводороды. То есть она абсолютно неэффективная. Ни сельское хозяйство, ни промышленность, она не может не… И вот если энергоносители будут по такой же цене, как европейские покупатели покупают, то экономика упадёт сразу. То есть она не жизнеспособная, она может существовать только вот на этом, на этих дешёвых энергоносителях.

Ну, это всё, это вот это система, это вот госсобственности, которая очень сильно сохранилась в Беларуси. Это всё абсолютно неэффективный менеджмент. Это все рудименты этой советской системы, экономической плановой экономики. Это всё нежизнеспособно. Это всё абсолютно нежизнеспособно. И поэтому, ну, здесь они, конечно, в одной лодке, они потонут одновременно.

Как так случилось, что в наших странах власть захватили диктаторы?

— Потому что люди очень сильно, когда ведь капиталистические отношения в европейских странах, они развивались, то есть они развивались постепенно. Люди боролись за свои права, возникали профсоюзы. То есть вот этот не было такого прямо внезапного звериного капитализма, который обрушился на людей.

То есть всё это эволюционно складывалось и существовала, и развивалась. То мы жили в Советском Союзе, в этой патерналистской абсолютно системе, когда нас, неважно там эффективное производство, неэффективно, мы все были обеспечены работой, мы все были, мы были обеспечены зарплатой. То есть ты главное работай, да, и у тебя будет зарплата, а неважно, там продаётся, какая себестоимость. Ну, всё это абсолютно неважно. Ну, вот эта плановая экономика советская, мы всё про это знаем.

И вдруг на нас обрушился капитализм. Понимаете? Мы ведь не прошли все эволюционно. И вот и его самые такие страшные проявления, и очень общество мгновенно после вот этой ровности, как это равенства, да, уравниловки, которая была после уравниловки, которая была в Советском Союзе, вдруг очень резкое расслоение имущественное – возникают эти богатые, много богатых людей каких-то.

Население нищает, создаётся вот эта атмосфера какой-то нет уверенности в завтрашнем дне, для человека это очень важно, нет стабильности. Конечно, и людей это очень напугало. И вдруг появляется популист, появляется Лукашенко, который говорит: «Я знаю, как вы страдаете. Я запущу все заводы, у вас опять будут рабочие места, всё будет замечательно. Там плановая экономика, вспомните, как мы хорошо жили, там все были всем обеспечены там и так далее». Ну, и начинает людей искушать, и такой, знаете, чёрт с рогами появляется и начинает искушать и говорит: «Всё, вы вы испуганы, вы все вы напуганы этим вот капитализмом. Вы очень напуганы, но я всё верну. Вы опять будете жить в Советском Союзе, да, в капиталистическом Советском Союзе, но с гарантиями, социальной поддержкой. Там, весь социал сохраню для вас, всю медицину, там всё-всё-всё и запущу заводы».

Ну, естественно, что люди, напуганные вот этим диким капитализмом, они, естественно, они поддались на эти увещевания, и они проголосовали за вот этих людей. То есть, ну, это было искренне, это выборы первые не были сфальсифицированы. Это мы уже говорим потом, что все были выборы сфальсифицированы, но в девяносто четвёртом году Лукашенко ведь совершенно, ну, он реально победил. Он реально победил на выборах, понимаете?

И поэтому, ну, мы же и не боролись за свободу. Как бы свобода на нас как бы совершенно нежданно и негаданно обрушилась. То есть мы её не выстрадали, мы за неё не боролись. Ну, так получилось, так исторически сложилось, что называется, и мы её не ценили. Поэтому то, что даром досталось, и не ценится, понимаете? Поэтому мы так легко от этого отказались. Мы, которые вот 70 лет были в вот этой тоталитарной системе, которые не привыкли, которые привыкли слушаться, подчиняться, и не проявлять инициативу какую-то. То есть мы вот сколько-то сколько-то времени, мы эту свободу посмаковали, да, потом напуганные всем этим и: «Ай, лучше не надо, давайте лучше стабильность, давайте мы лучше выберем, зачем там эту инициативу проявлять. Это же надо выходить из зоны комфорта, лучше стабильность».

Чего боитесь больше всего?

— Смерти. Да, у меня страх, непроработанный страх смерти. Я боюсь умереть. Это единственное, что, ну, как бы только из гроба нет никакого выхода. Что бы ни произошло, выход есть. Стучи ножками, так сказать, и преодолевай трудности и решай проблемы. Только из гроба нет никакого выхода. То есть поэтому я боюсь умереть.

Боюсь состариться очень. Ну, то есть я вышла из колонии, и были первые фотографии, где я выглядела прямо 60+. Я очень сильно расстроилась, я даже не смотрела никакие видео, ничего, потому что просто мне не хотелось на себя смотреть. Поэтому я боюсь стать старой, прямо непривлекательной.

И вот, ну, что я ещё боюсь? Боюсь не вернуться в страну никогда, потому что у нас очень вот, особенно среди тех, кто вышел, очень мы часто задаём один одному вопрос: «А когда мы вернёмся?» И я слышу ответы, и есть такое осуждение, что никогда. И это, конечно, очень меня пугает вот эта фраза, что мы никогда или через 40 лет. Ну, для меня это никогда, мне 52. То есть для меня это никогда.

И вот умереть на чужбине, как у нас по-белорусски, на «чужыне», да, умереть в иммиграции, не увидеть… Просто когда я, ну, села, моя мама умерла в двадцать третьем году. Я, ну, получается, я не была на похоронах, и я не была на могиле. И, конечно, мне тяжело, что, ну, что я не не имею возможности хотя бы на могилу мамину прийти. Ну да, это я боюсь не умереть где-то не в Беларуси, ну, и жить не в Беларуси, потому что я уже говорила, что мне нравится моя страна, и как бы для счастья ведь много не надо. И ты с годами это понимаешь, что что счастье не так сильно детерминировано какими-то внешними обстоятельствами. То есть как бы у меня у меня в Беларуси было всё, чтобы чувствовать себя счастливой.

О чём мечтаете?

— Мечтаю вернуться. Вернуться хочу. Никогда и не видела себя нигде, кроме кроме там. И мечтаю туда вернуться. И не просто вернуться и сидеть там, как мышь под веником, а вернуться и строить демократическую Беларусь и вернуться в демократическую Беларусь. Не в диктатуру, не в диктатуру, где люди просто боятся, где основное доминантное такое ощущение в обществе – это страх, наказание за инакомыслие. Хочу вернуться в демократическую страну.