История бывшего полицейского, бежавшего из России

Владимир Бурмай — бывший полицейский и сотрудник Росгвардии из Ессентуков. Перестал работать на систему в 2018 году. Стал гидом. Сейчас в США он водитель трака.

Владимир  и его друзья- байкеры попали под каток репрессий из-за антивоенных высказываний. Двое его друзей  сейчас в тюрьме. Их пытали. Ещё один умер от рака. Он также подвергался пыткам. 

Владимир не хочет мириться с происходящим и считает, что нужно как можно больше говорить и освещать дело в СМИ, чтобы как-то помочь друзьям.

Более подробно о деле ставропольских байкеров читайте в статье «Можем объяснить».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Владимир Бурмай. Я из России, Ставропольский край, город Ессентуки. Сейчас проживаю в Соединённых Штатах Америки, штате Вашингтон. Уже проживаю больше 3 лет. Стал вынужденным переселенцем, эмигрантом, потому что подвергся преследованию со стороны ФСБ России.

Вы работали в полиции и Росгвардии до 2018 года. Почему?

— Ну, молодой, глуп был, скажем так. Ну и милиция, и полиция — это разные вещи были. Всё-таки милиция, она при всех её минусах всё-таки как-то старалась. Что-то похожее было на то, что ты служишь людям и как-то у тебя вот внутренне вот эти чувства, которые в тебе существуют, касаемо справедливости и борьбы с преступностью.

На тот момент она ещё разделялася между властью и преступными элементами, сейчас разделения не почувствуешь даже. Ещё это был, скорее всего, вот такой позыв и юношеский романтизм. Ну, вообще, это было классно. Те времена вспоминаем с теплотой. Я бывший сотрудник полиции, служил в Росгвардии, какое-то время даже с ФСБ работал по направлению оружия. Ну, это последние как раз годы службы.

И даже после увольнения ещё какое-то время продолжал с ними работать там по экономическому блоку. Я пошёл, во-первых, служить в милицию. Это было давно. Первый мой вообще визит и начало работы было в 2003 году. На общественных началах я начинал работать, пока закончил учёбу, пока проходил все эти комиссии. И в должность я заступил в июле 2006 года. Я работал в милиции в должности старшего участкового уполномоченного.

Ну, начинал ППС, почти 8 лет проработал старшим участковым уполномоченным полиции. И в 2014 году я перевёл себя в подразделение лицензионно-разрешительной работы, которая в дальнейшем была передана в ходе реконструкции и создания Росгвардии. И нас просто от МВД передали в Росгвардию. Это был как бы переход в связи с реорганизацией.

В восемнадцатом году в декабре месяце я уволился, потому что был жуткий скандал. У меня возник конфликт с ФСБ, уже тогда первая, грубо говоря, меня просто съели. Восемнадцатый год мне запомнился как год моего освобождения, потому что служба в полиции и в Росгвардии — это какой-то мазохизм.

Ну, это логически нельзя объяснить, что людей там держат сейчас, особенно в это время. Когда началась реформа МВД в одиннадцатом году, уже тогда было понятно, что ситуация была просто катастрофическая. И потом, когда начали приниматься новые законы, касаемо этой реформы, «закон Яровой» так называемый. Мы-то понимали, к чему он ведёт. И когда мы ещё до принятия обсуждали его в МВД, все старые сотрудники говорили, что это сильно развяжет руки силовикам и беспредел будет страшен.

Вы сказали, что с теплом вспоминаете те годы, когда служили в милиции, а не в полиции. Что было хорошего?

— Ну, во-первых, был хороший коллектив, были сотрудники милиции, которые служили ещё в девяностых годах, восьмидесятых годах — старая школа. У них были очень чёткие понятия, то есть не было, во-первых, таких гонок за показателями. Появилось вот это понятие АППГ — это аббревиатура, когда все показатели сравниваются с аналогичным периодом прошлого года.

То есть у тебя постоянно должно быть по нарастающей. Это где-то в 2008 году появилась такая система, и она сейчас прекрасно существует. То есть раскрыл 100 преступлений за год, в следующем году ты должен раскрыть 101 или 102, но не 100 и не меньше. А где ты их возьмёшь, уже не имеет значения. Приходили мы туда служить, а получается, просто прислуживали, делали грязную работу и участвовали в каких-то там интригах постоянно, в каких-то местных разборках между какими-то ветвями власти, бизнесом и такого рода.

Каждый сидит и ждёт пенсию. Все ждут. Эта пенсия как манна небесная, хотя она очень маленькая. В полиции очень маленькие пенсии. Они в три, в четыре раза меньше, чем у военных.

Что вы делали, чтобы закрывать годовые показатели, работая в полиции?

— Ой, что только не приходилось делать, на самом деле. Ну, учитывая, что я работал по линии общественной безопасности, мы занимались преступлениями небольшой тяжести: это мелкие кражи, в основном бытовые преступления. Бытовые преступления они все очевидны, их не надо раскрывать, они и так есть. То есть всегда и все стороны известны.

Криминальными делами, где кражи, разбои, грабежи, больше занимается уголовный розыск, криминальная полиция. Наша задача стояла в профилактике. То есть участковые должны были заниматься профилактикой, но мы занимались чем угодно, только не этим. Мы выполняли чужую работу, нами могли заполнить некомплект в других службах. Но требования по административной практике, административные протоколы по нашему направлению, наркотики — всегда требовали.

Причём, когда существовал Госнаркоконтроль, «делать» наркотики было практически невозможно по той причине, что все наркотики, которые продавались в городе, полностью крышевались руководством Госнаркоконтроля, а те уже крышевались со стороны ФСБ. И нам, простым сотрудникам низшего звена, даже запрещено было возле этих точек останавливать наркоманов. Мне мог позвонить замначальника Госнаркоконтроля и сказать: «Отпусти быстро человека, которого ты сейчас возле точки задержал».

Показатели, с одной стороны, требовали, а с другой стороны — как их делать? Было тяжело. Какой-то период в нашем городе, как и во всём КМВ (Кавказские Минеральные Воды), вот этот мак типа «кондитерский» продавался на каждом углу. Причём он уже продавался наборами: килограмм мака, растворитель нужной марки, сода — все ингредиенты для приготовления. Абсолютно была норма, и так жили всегда.

Вы долго служили в правоохранительных органах, знаете их нравы, тем не менее решили критиковать власть и открыто высказывать своё мнение. Почему?

— Ну, я это начал давно делать. Ещё, наверное, с года четырнадцатого было понятно, что происходит катастрофа. С каждым годом уровень беспредела поднимался. Внутренняя борьба, которая происходила в системе, показывала, что мы явно не туда идём. И мои открытые заявления по поводу моего мнения — я никогда этого не скрывал. Поверьте, внутри полиции очень много людей, которые на тот момент все смотрели Навального, поддерживали его расследования. Все понимали, что то, что он говорит — абсолютная правда.

Внутри коллектива всегда это обсуждалось. Даже для сотрудников полиции это был какой-то проблеск надежды. Но потом с этим жёстко стали бороться. Любые проявления лояльности — показательно увольняли людей, лишали пенсии. Эта внутренняя система как-то не освещалась никогда. Был один человек, прапорщик Росгвардии, он начал вести YouTube-канал и поддерживать Навального. Его с позором уволили.

Я вам могу даже данные прислать, какие у нас вывески висели в отделе с портретом этого человека, где рассказывали, какой он негодяй, что он там на Ютубе получает монетизацию. Когда начались эти показательные казни внутри системы, конечно, все замолчали. Полицейские — народ такой… настолько деградировала полиция за последние годы. Туда брали всех подряд, просто потому что больше никуда не брали на работу.

Процентов 60 попадавших ко мне на стажировку были непригодны к службе абсолютно. И эта система так работает давно. Показательно было, когда мы столкнулись с беспределом в восемнадцатом году, когда был Чемпионат мира по футболу. Жёсткая директива пришла сверху. Мы думали, что в Москве просто сошли с ума. Суды, прокуратура — все работали заодно. Любое проявление несогласия пресекалось.

Особенно ужесточился контроль за оружием. Мы просто забирали его без оснований. Все неугодные административно закрывались. У нас же не надо доказывать в суде, матерился человек или нет. По мелкому хулиганству закрывают всех, кого надо, чтобы было время сфальсифицировать уголовное дело. Ты просто пишешь, что он матерился, ставишь свидетелями любых родственников, и суду этого достаточно. Это происходит не с начала войны, такая схема работает года с двенадцатого.

Какие у вас были мысли и чувства, когда вы узнали, что началась война?

— О войне я узнал за два дня до начала, потому что был в гостях у сотрудника ЦСН ФСБ. Мы с ним хорошо дружили, я ему устанавливал видеонаблюдение. Он мне рассказал: «Всё, мы уже готовы, нас собрали, отправляемся на войну». Я не мог представить, как это возможно. Я был далёк от Украины, мне было без разницы, кто у них президент, но что такое «русский мир», я узнал в девятнадцатом году на Донбассе.

Я ездил туда как турист, отец просил свозить его на могилу родителей в Донецк. Мы пообщались с местным населением. Всех несогласных просто убивали, грабили, отбирали всё. Мой отец ехал с мыслью: «Проклятые украинцы убивают русских», а когда уезжал, сказал: «Боже мой, что мы натворили?».

Когда началась война в двадцать втором году, я понимал, что будет. Всем говорил: «Ребята, тише, никаких публикаций». Наша байкерская тусовка негативно восприняла новость, изливались желчью в адрес Путина и военных. В июне двадцать второго я выложил ролик в Инстаграме на свой день рождения, где сказал, что лучший подарок — если бы не было войны и был бы мир во всём мире.

Когда я вернулся из экспедиции, мне сразу позвонили фэсбэшники: «Что ты там говорил? Больше не говори». Даже за такую мелочь. На Кавказе у ФСБ всегда были развязаны руки. Помните, как пастухов в Дагестане расстреляли и назвали террористами? Я не предполагал, что это меня коснётся так жёстко. Позже один сотрудник ФСБ мне сказал: «Не ищи причину. Вас просто назначили. Взорвали Крымский мост, нужны были срочные результаты для Москвы, и под руку попались вы со своими постами».

Когда и почему вы уехали из России?

— 8 октября ко мне вломились. Я шёл домой, весь дом в камерах, я сам открыл ворота, не сопротивлялся. Сразу прописали по спине, положили на землю. Были эшники и ФСБ. Забрали телефон, адвокату позвонить не дали, посыпались оскорбления: «Никаких адвокатов тебе не положено, заткнись».

У меня было много зарегистрированного оружия, они всё перерыли, забрали компьютер, планшет, прибор ночного видения (который так и не вернули). Омоновцы украли деньги со стола. Один увёл жену на кухню, орал на неё, бил по столу. Когда приехали родители и адвокат, они немного поутихли.

Мне запустили утку, что мой друг вступил в СБУ, что задержали восемь человек, которые готовили теракт, а я прохожу как связь. Эту мульку запускали всем, у кого были обыски. На следующий день мы собрались с ребятами, и я им сказал: «Молитесь, чтобы эти восемь человек реально существовали. Если нет — ими сделают нас». Я предлагал на пару недель потеряться, но Николай Мурнев сказал, что ему нечего бояться.

Я остался, чтобы собрать информацию. Мои знакомые из ФСБ кормили меня дезинформацией, мол, всё нормально, проверят и отпустят. Но за мной уже ходил «хвост». Через три дня начались обыски у тех, кого в первый раз не тронули. У Булгакова «нашли» наркотики, он внезапно стал солевым наркоманом в особо крупном размере. У Мурнева тоже нашли соль и коктейли Молотова в гараже. Я понял: вот они, эти «восемь террористов».

Мне сообщили, что против меня готовится такая же провокация. В моём отделе не хотели этим заниматься, поэтому договорились с соседним районом. Это дало мне немного времени. Потом узнал, что Мурнев под пытками даёт на меня показания — его просто изуродовали. У меня было два часа на сборы. До границы с Грузией три часа езды. В 5 утра меня должны были выставить на сторожевой контроль, но в 3:30 я уже перешёл границу.

Всех родственников запугали. Позже ребята рассказали мне, что там происходило — это жесть. В гараж Мурнева за полтора часа до обыска заходили оперативники со своими ключами, есть свидетель.

С чего всё началось? Что послужило поводом начать дело против вас и ваших друзей?

— 24 февраля оперуполномоченный Осенний зарегистрировал первый рапорт на Дудченко за антивоенный пост. Один из наших, Шаулов, сразу согласился сотрудничать и дал показания против нас, поэтому его из дела вывели. В обвинении сначала была работа на СБУ, сотрудничество с «Азовом», попытка взорвать суд в Ессентуках и захватить ОВД.

Представляете, группой «хулиганов», которые в армии не служили, захватить ОВД? Там 50 человек спецназа нужно. Потом говорили, что мы поезда под откос пускали. Сейчас в деле осталось только то, что мы якобы пили пиво у Булгакова и обсуждали поджог военкомата. Фэсбэшники, вы как-то обмельчали — от международных террористов до попытки поджога.

Причём вменяют поджог Пятигорского военкомата, а Мурнев ходил в Ессентукский по вопросам мобилизации (у него четверо детей). На суде охранник военкомата сказал, что его просто попросили подписать показания, а Мурнева он никогда не видел. Всё дело строится на признаниях после чудовищных пыток.

Как вы думаете, что могло бы помочь сейчас вашим друзьям и всем тем, кто сидит в тюрьме за антивоенные убеждения?

— Навальный говорил: «Не надо бояться». Как только мы предали дело огласке, в СИЗО Пятигорска прекратились пытки. Огласка — это самое главное. Те, кто это творил — следователь Белоглазов, оперативник Осенний — они боятся. Белоглазов даже просил Мурнева передать мне, чтобы я не упоминал его фамилию: «Коля, пойми, мы перестарались, не разобравшись закинули тебя в дело, но изменить ничего нельзя».

Они боятся огласки за границей. Я передал в международные организации копии их удостоверений и фотографии. Они не хотят быть «героями», потому что у них есть семьи, и неизвестно, как дети отреагируют на «подвиги» родителей через десять лет.

Один из ваших друзей умер от онкологии. Его пытали, можете рассказать о нём?

— Кирилл Бузмаков. С ним были особо жестоки. Ему лицо проломили трубой в кабинете начальника управления ФСБ. В ролике ФСБ его лицо заблюрено, потому что оно было изуродовано. Ему сломали челюсть в трёх местах и лицевую кость. В больницу не везли, обещали помощь, только если подпишет показания.

Он превратился в живой труп, похудел до 40 кг. Когда его привезли в суд, он был почти без сознания. Судья Давлабикян отпустил его под домашний арест. Кириллу удалили язык и челюсть. Последнее его сообщение было: «Удалили язык, удалили челюсть, буду жить». Через 10 дней он умер.

У вас политическое убежище. Насколько трудно его было получить? Вам пришлось сидеть в тюрьме?

— В тюрьме не сидел, приехал легально. Мне помогли, когда узнали ситуацию. Я предоставил огромный кейс доказательств — более тысячи страниц. Живу в прекрасном демократическом штате. В Россию меня не депортируют, здесь правовое государство, всё изучают досконально.

Чем вы занимаетесь сейчас и какие планы у вас на будущее?

— Работаем, жизнь налаживаем. В Америке, если есть потенциал и ты не строишь иллюзий стать миллионером за год, всё получится. Отработал на фуре два года, сейчас купил маленький грузовичок, переделываю под мастерскую — занимаюсь ремонтом бытовой техники, хендименством.

Здесь очень просто вести бизнес по сравнению с Россией. Налоговая система интересная: если мало заработал, государство может вернуть часть денег.

Чего вы боитесь?

— Я боюсь умереть в тишине, не довести это дело до конца. Боюсь не увидеть развязки. А остальное — нет. Убьют, не убьют — пускай. Ценность жизни изменилась. Раньше были дома, мотоциклы, проекты, я считал, что жизнь удалась. Но всё может рухнуть в один день.

Я свою страну любил и верю, что когда-нибудь она станет нормальной. А тем, кто молчит и думает, что за ними не придут — поверьте, придут. Рано или поздно придут за каждым.