Илья Яшин: «После убийства Навального зэки говорили — ты следующий»

Поговорили с российским политиком и бывшим политзэком Ильёй Яшиным о том, насколько он был готов к тюрьме и боялся ли убийства. А также, почему поддержка ВСУ важна не только для Украины, в чем смысл антивоенных акций в Европе и что Илья делает для защиты прав Россиян, уехавших из-за войны. Илья из тех российских эмигрантов, которые относят себя к «партии первого рейса» — понятно, что спросили и том, при каких условиях этот рейс станет для него возможным.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Илья Яшин, я российский политик.

Было ли начало войны для вас неожиданным?

— Вы знаете, с одной стороны, я очень хорошо помню, как нагнеталась ситуация. Путин стягивал войска, и в западной прессе были алармические статьи о том, что война вот-вот начнется. Плюс было заявление президента США, который даже назвал дату, в итоге ошибившись на несколько дней. Нельзя сказать, что вторжение путинских войск в Украину было прям неожиданным, как снег на голову.

Но, откровенно говоря, я до последнего момента сомневался. Мне казалось, что все-таки Путин блефует, потому что развязать войну с Украиной казалось таким абсолютно апокалиптическим сценарием, который, ну, крутоват даже для Путина. Все-таки настолько масштабная кровавая авантюра казалась, ну, совсем безумием, даже по путинским меркам. И до последнего момента я рассчитывал на то, что еще немного, еще чуть-чуть, и все ограничится маневрами, и Путин отведет войска.

Когда ночью первые ракеты полетели на Киев, когда войска вошли на территорию Украины, прозвучало заявление Путина о начале так называемой СВО, я вот буквально до последней секунды следил за новостями. Это случилось поздней ночью, и я бесконечно обновлял ленту и буквально просто молился. Потому что уже с каждой минутой становилось понятно, что вот-вот начнется. Несмотря на то, что казалось, что все предрешено, новость о том, что война началась, все равно шокировала и просто буквально выбила из колеи.

Вы открыто выступали против войны. Наверное, понимали, что рано или поздно вас посадят. Вы как-то морально готовились к этому?

— Я не то что понимал, я был уверен, что меня посадят. Потому что буквально в первые дни войны Путин подписал законы о военной цензуре, и я понимал, что эти законы написаны буквально про таких, как я. Действительно, с первых дней войны я занял абсолютно четкую и публичную позицию, называл войну войной, Путина военным преступником и людоедом, и требовал вывести российские войска с территории Украины. Все это я говорю до сих пор.

В первый месяц войны уже более-менее стало понятно, что надо будет либо уезжать, либо готовиться к тюремному заключению. Я получал довольно много сигналов, на самом деле, и явных, и намеков, и угроз. Очень быстро посадили моих товарищей. Сначала был арестован Владимир Кара-Мурза. Пришли с обыском в наш муниципалитет. По итогам обыска арестовали Алексея Горинова за то, что он всего лишь объявил минуту молчания по погибшим украинским детям. Через пару месяцев, одним днем, меня оштрафовали сразу три раза за дискредитацию армии — это был административный штраф. Были подходы к моему адвокату, были подходы к некоторым моим друзьям с прямыми требованиями, чтобы я покинул страну. В противном случае я буду арестован. Я, конечно, все понимал и готовился.

Я эти четыре месяца старался сделать все возможное для того, чтобы явно выразить свою позицию и донести ее до как можно большего числа людей, потому что я понимал: в скором времени моя возможность для публичной деятельности будет сильно ограничена. Из-за решетки это делать гораздо сложнее. «Господин Путин, вы затеяли кровавую и очень опасную авантюру, у которой нет оправдания. На ваших руках кровь, а на вашей совести тысячи человеческих жизней. От имени антивоенного движения и как патриот России я требую от вас немедленно прекратить любые боевые действия на территории Украины. Я требую вывести войска за пределы ее государственной границы». Поэтому каждую неделю я проводил стримы, на которых рассказывал о том, что происходит на фронте, объяснял, почему эта война не только варварская по отношению к Украине, но и преступная по отношению к России. Работал над тем, чтобы хоть как-то поднимать антивоенное сопротивление.

Параллельно готовился, конечно, к заключению. Мои адвокаты были готовы, моя квартира была готова к обыску. Я психологически готовился. Через неделю после начала войны я пошел к зубному врачу, потому что я понимал, что в тюрьме мне зубы лечить никто не будет. И за пару месяцев привел в порядок свою челюсть. Кстати, было одно из самых лучших вообще решений в моей жизни. Ну, готовился морально, разговаривал с родителями, разговаривал со своими друзьями, разговаривал с близкими. И поэтому, когда за мной пришли, я, можно сказать, встретил следователя, оперативников с улыбкой.

Вы сказали, что вам предлагали уехать. Как это было?

— Был эпизод, когда моего адвоката вызвали в один из кабинетов, найдя благовидный повод, и открытым текстом сказали, что если я не уеду, то в течение нескольких недель, может быть, нескольких дней, я буду арестован. Попросили адвоката объяснить мне, потому что им казалось, что я не понимаю рисков, и им почему-то казалось, что я как-то там надеюсь проскочить между струек. Но я не надеялся проскочить между струек, я все прекрасно понимал.

Что было самым тяжелым для вас в тюрьме?

— Знаете, я очень социальный человек, и мне сложно находиться в одиночестве. Мне нужны люди. У меня часто дома бывали гости. Я часто проводил время со своими близкими, со своими друзьями. Ездил в гости к родителям. А тюрьма — это все-таки изоляция. И это, конечно, было довольно тяжело. Мне казалось, что я прямо вот совсем к этому готов, но на самом деле к этому невозможно подготовиться.

На самом деле, не так много было дней на протяжении тюремного заключения, когда я был один, вот в камере ШИЗО, например. Как правило, со мной были какие-то сокамерники, но ты же не выбираешь себе сокамерников. Это разные люди, которые могут быть не очень тебе приятны, не очень тебе близки. А общение с близкими строго регламентируется. Для того чтобы получить даже краткосрочное свидание с родителями через стекло, тебе надо писать заявление, тебе надо получать разрешение. Все это занимает долгое время и очень регламентированно, и ограничено по срокам. И всегда следователь этим манипулирует, или начальство в колонии. В колонии, например, был эпизод, когда мне в последний момент сорвали свидание с родителями. У меня должно было быть длительное свидание, трехдневное свидание с родителями. В понедельник, в пятницу вечером меня закрыли в ШИЗО таким образом, что уже не было никакой возможности предупредить родителей. И в понедельник они приехали рано утром к воротам колонии, их развернули, отправили обратно в Москву, потому что накануне меня отправили в ШИЗО. Это было тяжело.

Но я старался все-таки как-то удовлетворять свою потребность в коммуникации. И проявлял интерес к тем людям, которые меня окружали в тюрьме. Несмотря на то что я очень редко встречал в тюрьме прямо вот единомышленников, идейно близких мне, духовно близких мне людей, все-таки это были интересные люди. Это были люди с большим сложным жизненным опытом, это были люди, которые участвовали в войне. И с которыми в обычной жизни я бы вряд ли где-то пересекся и мог нормально пообщаться. Этот интерес к людям и общение, такое глубокое общение, необходимость налаживать контакты — и бытовые, и социальные — ну, это как-то сильно мне помогало.

Вы боялись, что вас могут убить или отравить в тюрьме?

— Вы знаете, я бы не назвал это страхом. Я этот страх как-то переболел, передавил в себе еще в 2015 году, когда стоял над телом Бориса Немцова на Большом Москворецком мосту. И вот тогда я помню какое-то, знаете, абсолютно оцепенение, ужас, настоящий страх. Это прямо такая была борьба с этим страхом. Это важная, на самом деле, очень для меня часть моей жизни, когда ты должен был этот страх побороть. Потому что, если бы я его тогда не поборол, он бы контролировал мою жизнь. Я бы не был хозяином своей жизни. И после того, как я справился с этим, я не могу сказать, что я испытываю страх.

Я понимаю свои риски, я испытываю опасения. Но в целом с 2015 года у меня такой, знаете, скорее философский настрой. Я понимаю, что может случиться все что угодно. После убийства Алексея Навального стало совсем понятно, что может случиться что угодно и что моя жизнь буквально находится в руках моих врагов. Ну и, кстати, тюремное начальство периодически на эту тему хихикало и гыгыкало. Например, я очень хорошо помню: через неделю после убийства Алексея я был в бараке строгих условий, нас там было семь или восемь человек, и приехал замначальника областного управления ФСИН. Нас выстроили линейкой, и один из молодых арестантов попросил возможности сходить в тюремный ларек в ближайший четверг. На что начальник усмехнулся и сказал, что «до четверга еще дожить надо». И, повернувшись ко мне, сказал: «Правда, Яшин?» Я жил в этой атмосфере. Ну, там и зэки тоже говорят: «Слушай, ну, наверное, ты следующий». Зэки же не самые деликатные в мире люди. И там тоже: «Слушай, ну да, наверное, даже непонятно, почему тебя еще не убили».

В этой атмосфере философское отношение к жизни как-то укрепляется. И ты понимаешь, что, ну, делай что должно и будь что будет. И на самом деле этот философский настрой сильно мне помогал адаптироваться, потому что если ты постоянно думаешь о том, что тебя могут убить, ты превращаешься в параноика, ты просто сойдешь с ума. Ну, я не сошел с ума.

Вы получали много писем в тюрьме. Можете вспомнить самое важное из того, что вам написали?

— Не было самого важного письма. Было много писем от знакомых людей, от людей, которые давно со мной не общались, но написали. Было много людей, которых я совсем не знал. Были детские письма. Я помню, меня очень растрогало письмо, когда в одном из писем, оно было опубликовано, я писал свой сон о том, как я из барака вышел и оказался на набережной, увидел море во сне. Я рассказал об этом сне, это было опубликовано в моем блоге. И женщина прислала мне письмо своей дочки и рисунок. Девочка, восемь, по-моему, лет, нарисовала комикс по этому моему сну, по описанию сна нарисовала такой комикс, очень трогательный, очень приятный.

Это действительно очень сильно поддерживало. Я больше 30 тысяч писем и открыток получил за два года заключения. Я часто говорю о том, что есть такая тюремная присказка, поговорка о том, что арестантский сон свят. Нельзя будить арестанта, потому что пока арестант спит, он на свободе. Я могу к этому добавить, что когда арестант читает письма, он тоже на свободе. Поэтому из 25 месяцев моего тюремного заключения вы смело можете вычесть те часы, когда я читал письма.

А сами вы ведете сейчас переписку с кем-нибудь, кто находится в заключении?

— Я пишу. Регулярно пишу письма и стараюсь писать не только тем, кого я знаю, Алексею Горинову, например. Я стараюсь писать письма неизвестным политзаключенным, потому что важно понимать, что типичный, среднестатистический политзаключенный в России сегодня — это не публичное лицо. Это не активист, не журналист, не политик. Это самый обычный человек, который написал антивоенный комментарий, что-нибудь там написал в родительском чате, и на него настрочили донос. Или какой-нибудь лайк поставил. Это человек, у которого нет адвоката. Или появился недавно. Это человек, который не находится в фокусе внимания СМИ, про него не пишут журналисты. Это человек, который находится один на один с системой. Таким людям особенно нужна поддержка.

Поэтому я… у меня нет каких-то там постоянных переписок с такими людьми, но я стараюсь регулярно отправить либо открытку, либо небольшое письмо для того, чтобы просто человека поддержать, напомнить, что он не один и что надежда есть. Потому что для многих политзаключенных я и другие политзеки, которые были обменяны, мы являемся источником надежды. Потому что наш пример — это пример того чуда, которое возможно.

Прошел год после исторического обмена. Почему больше никого не обменяли? Нет шпионов, которые нужны Путину? Или недостаточное давление Запада на него?

— Во-первых, да, действительно очень скудный сейчас, к сожалению, на Западе обменный фонд. И таких фигур, сопоставимых с Красиковым, которые представляли бы большой политический и личный интерес в Кремле, к сожалению, нет. Было несколько фигур в американских тюрьмах, которые были обменяны в течение этого года, но, к сожалению, по очень низкому, простите уж за такую формулировку, обменному курсу. Например, Винник. За Винника я уверен, что Кремль мог отпустить сразу несколько политзаключенных, потому что он все-таки, конечно, это не интерес масштаба Красикова, который все-таки там близок лично к Путину, но тем не менее это была такая важная фигура для Кремля, для российских спецслужб, и за него можно было как-то поторговаться и добиться освобождения хотя бы нескольких человек. С одной стороны.

С другой стороны, мы видим, конечно, изменившуюся позицию администрации Белого дома. Мы видим, что администрация Трампа сейчас все-таки настроена в первую очередь вытаскивать американцев из тюрем. И судьба российских политзаключенных беспокоит нынешнюю администрацию, скажем так, в меньшей степени. Мы стараемся влиять, мы стараемся объяснять, и на самом деле ведется большая, огромная работа. И Владимир Кара-Мурза, и Юлия Навальная — люди, которые имеют возможность общаться с западными политиками на самом высоком уровне, постоянно поднимают эту тему. Я, конечно, эту работу веду и в Европарламенте, и в Штатах, я был. Мы делаем все возможное. К сожалению, пока результат нулевой, но я думаю, что все-таки есть шанс двинуть эту махину с мертвой точки. И у нас есть некоторые идеи, некоторые соображения, потому что вы знаете, что был меморандум, который Мединский из Москвы привез на переговоры в Стамбуле, и со стороны Путина было предложение обменять политзаключенных, правда, в кавычках, с Украиной. В общем, я бы хотел сказать, что ситуация не безнадежна. Это очень тяжелая ситуация, пока мало что получается, но все-таки надежды терять не стоит.

Вы провели год на свободе. Что больше всего запомнилось?

— Ну, самые запоминающиеся, конечно, были первые дни. Совершенно невероятно было. Очень был такой трогательный момент, когда родители приехали ко мне в Берлин через пару дней. Очень эмоциональный был момент, когда мы вышли на первую пресс-конференцию, увидели огромное… У людей невероятный был, конечно, момент, когда я провел первую встречу с российскими гражданами в Берлине, в Мауэр-парке. Мы планировали провести в каком-нибудь помещении, но не нашли такого помещения, потому что на эту встречу там почти 2000 человек пришло. И огромное количество людей, которые прямо было видно, что искренне радуются моему освобождению, и очень доброжелательно настроенные, и вдохновленные люди.

Это были очень такие сильные, важные, запоминающиеся на всю жизнь моменты. Там много чего было, на самом деле. Мечтал эти два года поплавать в море или хотя бы посмотреть на море. Через месяца полтора где-то у нас была встреча с россиянами в Барселоне. Я как-то просто шел по улицам Барселоны, шел, шел, шел и неожиданно вышел на набережную, увидел море. Совершенно невероятный был момент.

В чем смысл антивоенных акций, которые граждане России устраивают за рубежом?

— Смысл этих акций в том, чтобы влиять на общественное мнение в России. С одной стороны, хотим быть голосом антивоенной части российского общества. Мы понимаем, что те законы, которые приняты в России, та цензура, которая действует, не дает людям в России возможности выступать против войны. У нас здесь есть такая возможность. Мы озвучиваем здесь то, что думают люди в России. Это важно демонстрировать, и это важно для того, чтобы сохранять надежду и мотивацию наших антивоенных соотечественников, которые остаются в России.

С другой стороны, это важно и с точки зрения защиты чести России. Мне не хочется, чтобы Россия ассоциировалась исключительно с Путиным, с агрессией и с российскими солдатами в Украине. Я хочу показать всему миру, что есть и другая Россия. Есть Россия, которая хочет, чтобы наша страна была мирной, цивилизованной, чтобы она уважала человеческую жизнь, уважала суверенитет своих соседей. И задача этих акций — это политическая работа по выстраиванию образа альтернативной путинской России.

На встрече в Белграде 1 августа вы сказали, что хотели бы провести марш здесь. Это из-за близости Сербии к России?

— Это действительно одна из таких моих идей, которые пока теоретически, скорее, умозрительны, потому что я вижу много, конечно, подводных камней, но мне бы очень хотелось, чтобы Белград, Сербия, наши диаспоры в Сербии стали важной частью антипутинского сопротивления. По разным причинам. Во-первых, здесь очень много наших соотечественников, которые разделяют мою систему ценностей, которые разделяют мои взгляды и мое отношение к войне и к Путину. И вчера, на самом деле, была одна из самых крупных встреч, которые я проводил за весь этот год на свободе. Ну, крупнее, может быть, только в Париже, наверное, была. Ну, и вот в Берлине сразу после освобождения. Я вижу, что люди очень мотивированы, люди очень настроены. И мне кажется, есть у людей запрос на то, чтобы Белград стал одним из важных центров антипутинского сопротивления. Чтобы наша диаспора играла гораздо более активную роль.

Ну, я не знаю, я люблю Сербию. У меня очень хорошее отношение к сербскому народу. Это наши братья. Мы должны здесь работать. Кроме того, мне кажется очень важным выстроить правильный, спокойный, уважительный диалог с сербским обществом, потому что, как мне кажется, сербы не до конца понимают, что на самом деле происходит в России и что происходит в Украине. Мне кажется, у сербов есть все-таки немного искаженное восприятие того, что происходит. Я вижу, как активно здесь работает российская пропаганда, кремлевская пропаганда. Я вижу, насколько активны здесь спецслужбы, и я понимаю, что на самом деле это ответственность россиян — быть контрпропагандой и объяснять, давать сербам другую точку зрения. Потому что, ну, знаете, когда там европейцы или американцы спорят с кремлевской пропагандой, мне кажется, сербы воспринимают это не очень убедительно. А вот когда русские рассказывают сербам про Путина и про войну, это может быть гораздо более весомо.

На той же встрече в Белграде вы напомнили, что уныние — смертный грех. Как с ним бороться? Что делать с апатией и усталостью общества от войны?

— Вы знаете, это вопрос, который мне постоянно задавали в письмах. Это вопрос, который всегда звучит на всех моих встречах с нашими соотечественниками. Я для себя в тюрьме выработал очень четкую формулу, как бороться с апатией. Во-первых, очень важно помнить, что мы находимся на правильной стороне истории. Очень важно осознавать собственную правоту. Очень важно никогда не забывать, что любой человек, который не поддался путинской пропаганде, который хотя бы немного, в меру своих сил, может быть, в меру скромных сил, участвует в антипутинском сопротивлении, высказывается против войны, делает хоть что-то: пишет письма политзаключенным, поддерживает деньгами или как-то иначе оппозиционные правозащитные проекты, независимые медиа, человек, который выходит на акции протеста, человек, который делает хоть что-то, может собой гордиться. Потому что, знаете, пройдет время, и когда наши дети или наши внуки спросят нас: «А где ты был, когда Путин бомбил Киев?», у тебя должен быть честный ответ, за который тебе не станет стыдно. Это важно. Всегда важно помнить, и мне в тюрьме это очень помогало, осознание собственной правоты.

И очень важно идти к людям, конечно, потому что вы нигде не найдете нужные вам эмоции, кроме как у ваших единомышленников, кроме как у таких же людей, как вы. И это, на самом деле, один из важных смыслов, почему я провожу эти встречи по всей Европе. Потому что я понимаю, насколько атомизированы наши сообщества, насколько атомизированы наши диаспоры. И мне хочется показать людям, что нас на самом деле много. Вот вчера собралось там 600, может быть, 700 человек на этой встрече. И я видел, что людям просто приятно находиться в кругу своих единомышленников, в кругу людей, которые думают так же, как ты. Потому что нас ведь убеждают, что мы какая-то там жалкая кучка, маргинальное меньшинство. А на самом деле нас гораздо больше, чем нам самим кажется и чем нас пытаются убедить.

Я до этого додумался, на самом деле, еще когда сидел в тюрьме и видел очереди людей, которые приходили поддержать меня в суды. На приговор там сотни людей пришло, и я после этого получал письма от людей, которые приходили и которые говорили: «Ты знаешь, вот странное ощущение, вроде как такое драматическое плохое событие, ты приговор получил, но у меня как-то на душе легко и спокойно. Потому что я там пару часов был в кругу своих единомышленников, и было ощущение нормальности». Это важно — идти к людям, разговаривать с людьми, слушать людей, поддерживать людей, получать поддержку от людей. Ничто так не помогает справиться с апатией, как другие люди.

Вы пытаетесь лоббировать интересы антивоенных россиян в Евросоюзе. Удалось в чем-то продвинуться?

— Это очень сложная работа, но очень востребованная. Потому что, к сожалению, действительно наши соотечественники много где сталкиваются с несправедливостью, даже с дискриминацией. И даже в тех странах, где, казалось бы, этого вообще не должно быть. Я, например, ездил в миграционный лагерь в Нидерландах, в Слотенстердаме. Люди там находятся в довольно тяжелом эмоциональном состоянии и сталкиваются с бюрократией, с несправедливостью. В Соединенных Штатах сейчас очень тяжелая ситуация. Людей начинают просто депортировать в путинские тюрьмы. Людей сажают в тюрьмы в США на время рассмотрения их кейсов. Много проблем.

Я стараюсь помогать и в конкретных случаях. У меня работает общественная приемная в Берлине. Мы консультируем людей, помогаем в судах, готовим аффидевиты, готовим документы, помогаем подготовить кейсы для судов, оказываем правовые консультации. Параллельно мы стараемся поднимать этот вопрос, выводить этот вопрос на политический уровень. Пару месяцев назад мы провели впервые за все время войны в Европарламенте круглый стол с участием европейских депутатов, на котором подняли проблемы антивоенных россиян. Я говорил об этом и с европейскими чиновниками, и с депутатами, и с дипломатами.

И я, и мои коллеги, мы стараемся объяснить, что российская антивоенная иммиграция — это союзники Европы в борьбе с Путиным. Относиться к нам надо именно таким образом. Мы не какие-то изгои. Мы — часть российского общества, которая является союзниками Европы, потому что и антивоенное сообщество российское, и Европа хотят, чтобы Россия была демократической, свободной, мирной и безопасной. Это наша общая цель. Я не могу сказать, что мы добились больших успехов. Есть какие-то воодушевляющие конкретные примеры, но кажется, что все-таки нам удается немножко сдвигать эту ситуацию с мертвой точки. Все-таки небольшой, но прогресс есть.

Отказ в гуманитарной визе Москалевым — как вы это оцениваете? Европа устала помогать политическим?

— Мы видели, как прошли выборы в Германии, и я, и мои коллеги, мы понимаем, что в Германии есть общий антииммиграционный тренд. И новое правительство, конечно, старается слушать своих избирателей, поэтому под сокращение попадают в том числе и программы с гуманитарными визами. Это очень печально, очень тревожно, потому что это бьет по тем людям, которые нуждаются в международной защите. Кейс Москалева очень показательный, потому что это чистая история. Человек отсидел в тюрьме из-за того, что его дочка в школе нарисовала антивоенный рисунок. Ну, конечно, таким людям надо помогать.

Все-таки надеюсь и верю в то, что отказ ему в гуманитарной визе — это не тенденция, а недоразумение, скажем так. И моя общественная приемная, и мои коллеги, мои товарищи, мы постараемся сейчас тоже вмешаться в это дело и помочь Москалеву и его семье. Но очень важно, чтобы этот эпизод не превратился в тенденцию, потому что, к сожалению, есть такие опасения, но мы с этим работаем.

Зачем Путин напал на Украину?

— Владимир Путин, мне кажется, давно уже перестал адекватно воспринимать себя и свою роль в истории. Владимир Путин слишком долго находится у власти. Если вы получите 25 лет абсолютной власти и на протяжении 25 лет вам будут говорить, что вы великий, вы гений, вы творец истории, если вы будете равнять себя с историческими фигурами масштаба монархов, завоевателей и так далее, то в конце концов ваши раздувшиеся амбиции вам придется кормить кровью. Собственно, поэтому и придумали люди сменяемость власти, систему сдержек и противовесов, чтобы власть не сводила с ума правителей.

Владимир Путин буквально сошел с ума. Он стал заложником собственных амбиций, он стал заложником своих исторических желаний. И, мне кажется, единственное, что его сегодня заботит, это то, кем он войдет в историю. Я думаю, что на самом деле его ожидания не оправдаются. Он надеется войти в историю объединителем России, собирателем земель. Но я уверен, что в учебниках истории он будет кровавой, драматической фигурой, потому что сегодня Путин закладывает под нашу государственность очень мощные бомбы. Мне страшно представить, на самом деле, что будет в постпутинскую эпоху. И это большой вызов на самом деле для тех политиков, которые будут бороться и приходить к власти в постпутинскую эпоху. Потому что даже просто сохранить Россию — это будет большая работа и большая задача.

Сейчас пишут о том, что Путин готовится напасть на страны Балтии, а ядерное оружие переместил в Беларусь. Что вы об этом думаете? Нападет?

— Я думаю, что у Путина есть такие мысли. Я думаю, что Путин не воспринимает страны Балтии как независимое государство и считает сам факт их появления на карте каким-то там историческим недоразумением. Он ненавидит эти страны и, несомненно, рассматривает их как потенциальную зону своего влияния.

Другой вопрос, что, наверное, сейчас, в данный момент у него вряд ли хватит сил для того, чтобы напасть на страны Балтии. Но ждать каких-то провокаций для того, чтобы протестировать реакцию НАТО: появление каких-то «вежливых людей», «зеленых человечков», попытки создать какие-то сепаратистские группы и так далее — я думаю, что этого стоит ожидать. Все-таки мне кажется, что Путин немножко не рассчитал свои силы, когда нападал на Украину, и, наверное, прямо сейчас этого не случится, потому что слишком уж много сил, слишком уж много ресурсов отбирает у него война в Украине.

Может ли Трамп принудить Путина к миру?

— Совместными усилиями Трамп и европейские лидеры, конечно, могут это сделать. Для этого необходима в первую очередь политическая воля и осознание экзистенциальной угрозы, которая исходит от Путина. Важно понимать, что происходящее сейчас — это не война между Россией и Украиной. Это война Путина против западного мира. Это агрессия Путина против западного мира. Амбиция Путина заключается не в том, чтобы захватить территорию Донбасса или сохранить контроль над Крымом. Амбиции Путина гораздо выше. Он хочет поменять мировой порядок. Он хочет остаться в истории как человек, который изменил мировой порядок.

Для Европы, для Соединенных Штатов важно понимать, что Украина борется не только за свое существование, не только за свой суверенитет. Важно начать воспринимать Украину как часть Европы, а украинскую армию — как воюющую европейскую армию, как армию, которая останавливает путинскую агрессию на восточных границах Европы. И речь должна идти не о том, чем помочь Украине, как поддержать украинскую армию. Речь должна идти о том, что это европейские солдаты. Солдаты Европы стоят на защите европейской безопасности. Они должны иметь, конечно, все необходимое.

При каких обстоятельствах вы вернетесь в Россию?

— Знаете, мы с моими товарищами, с людьми, с которыми я работаю, с моими союзниками, иногда так полуиронично называем себя «партией первого рейса». Мы вернемся сразу, как только появится возможность. И мы работаем над тем, чтобы эта возможность появилась как можно скорее. Не буду скрывать, у меня желание вернуться в Россию было сразу, как только с меня сняли наручники. К сожалению, сейчас я нахожусь в таких условиях, когда это невозможно. Это касается не только моей личной безопасности. На меня возбуждено уголовное дело, и понятно, что вернуться я могу только в тюрьму.

Это касается не только меня, потому что, когда меня выдворяли из России, сотрудники ФСБ открыто сказали мне, что если ты вернешься, никаких обменов больше не будет. То же самое мне сказала принимающая сторона в Германии. Понимаю, что вопрос касается не только меня. Но я надеюсь, я верю, я рассчитываю на то, что все-таки в какой-то момент откроется окно возможностей, когда я смогу снова оказаться дома. Потому что, конечно, я убежден, что место российского политика — в России, со своим народом. Я понимаю, как работать за границей, я понимаю, как работать в эмиграции, я стараюсь делать все возможное, чтобы быть полезным. Но все-таки, конечно, мое место в России.

Смерть Путина изменит ситуацию в России?

— Есть такая вероятность, но будет зависеть во многом от того, как это случится, при каких обстоятельствах. Скорее всего, да, конечно, откроет. Знаете, я не хочу на эту тему спекулировать, но я прекрасно понимаю, что в России сегодня выстроен персоналистский политический режим. Слишком много завязано именно на фигуре Путина. Путин принимал единоличные решения о поражении Украины. Многие люди из его близкого окружения до конца не верили, и для многих это стало сюрпризом. Да, есть там близкий круг советников, но у Путина слишком много власти сегодня в России.

И поэтому исчезновение Путина по тем или иным причинам, по политическим или по естественным причинам, конечно, скорее всего, откроет окно возможностей и даст возможность для борьбы за власть. Понятно, что уход Путина по тем или иным причинам активизирует борьбу за власть и в его окружении, и за пределами его окружения. И очень важно, чтобы демократическая оппозиция, антивоенное сопротивление в этот момент было готово вмешаться в эту борьбу и активировать все свои ресурсы.

Какие первые шаги должны быть сделаны, если произойдет смена режима?

— Это будет во многом зависеть от того, когда и как сменится режим, и какая будет политическая конъюнктура. Но, конечно, первые два шага, как минимум, это вывод российских войск с территории Украины, освобождение всех военнопленных и широкая политическая амнистия, освобождение политзаключенных.

Как быть с теми, кто воевал в Украине, а также с судьями и сотрудниками спецслужб? Судить? Простить?

— Я думаю, что в качестве такой модели, наверное, надо взять те процессы, которые проходили в Германии после Второй мировой войны: Нюрнбергский процесс и то, как немецкое общество относилось к солдатам вермахта. Понятно, что вы не можете арестовать и отправить в тюрьму всех людей, которые участвовали в боевых действиях. Кто-то там был по своей воле, кто-то был мобилизован, и его отправили в наручниках. Совершенно точно необходимо большое расследование, связанное с совершением военных преступлений. К сожалению, на территории Украины было совершено множество военных преступлений. Всех людей, которые к этому причастны, необходимо привлечь к ответственности. Ну, то есть, понятно, что вы не можете посадить всех солдат, но тех людей, которые совершали конкретные военные преступления, привлечь к ответственности, конечно, необходимо.

Что касается судей и следователей, сотрудников спецслужб, я, знаете, здесь не сторонник каких-то кровавых репрессий, но тех людей, которые причастны к преступлениям, необходимо как минимум поразить в правах и подвергнуть люстрационным процессам. Они не могут больше работать на государственной службе. Тех людей, которые фабриковали уголовные дела и ломали человеческие судьбы, необходимо привлекать к ответственности. Но вообще, на самом деле, я здесь сторонник такого более гибкого подхода. Если мы будем сталкиваться с каким-то деятельным раскаянием, если человек будет активно сотрудничать с новыми властями, раскрывать механизмы, помогать привлечь к ответственности тех негодяев, которые были незаметны, наверное, к таким людям можно будет отнестись более мягко, и их ответственность, наверное, должна быть меньше, чем тех людей, которые не будут сотрудничать.

Какой ваш самый большой страх?

— Слушайте, вы знаете, я вообще не рассуждаю, откровенно говоря, категориями страха. Это же, понимаете, ты как только начинаешь чего-то бояться, всегда возникает риск, что этот страх тебя захватит и начнет контролировать твою жизнь. Поэтому я не могу даже сказать, что я чего-то боюсь. Это не значит, что я бесстрашный прямо человек. Просто я эти свои страхи стараюсь как-то внутри головы загнать в такую темную коробочку, чтобы они оттуда не вылезали.

Ну, конечно, как и любой человек, я боюсь и смерти, я боюсь и одиночества. Я боюсь никогда не увидеть своих близких, я боюсь не дожить до того дня, когда начнутся перемены, и не увидеть настоящие результаты своей работы. Я боюсь большой войны, боюсь, что человечество окажется перед лицом чудовищной глобальной трагедии. У меня много страхов, как у любого нормального человека. Но, повторюсь, очень важно правильно воспринимать свои страхи. Бояться нормально. Ненормально позволять страхам контролировать твою жизнь. Вот этого нельзя допускать.

О чем мечтаете?

— Мечтаю прожить счастливую жизнь. Мечтаю постареть таким образом, чтобы не было стыдно за прожитую жизнь. Мечтаю, чтобы со мной всегда были близкие мне люди. Мечтаю увидеть свою страну такой, чтобы можно было за нее гордиться. Мне было стыдно. Много о чем мечтаю.