Игорь Левченко: «Я пел в СИЗО соседям по камерам»
Игорь Левченко — украинский певец, композитор и преподаватель вокала, родом из Донецка. В 2014 году, когда в регионе начались боевые действия, ему было 17 лет. Вместе с матерью он уехал в Россию — тогда это казалось временной мерой и самым безопасным решением. В Москве, а позже в подмосковном Красногорске он продолжал творческую карьеру и открыто высказывался в поддержку Украины. После 24 февраля 2022 года Игорь записал антивоенное видеообращение, за что был арестован и приговорён к трём годам колонии по статье о «возбуждении ненависти к социальной группе — российские военнослужащие». С учётом времени, проведённого в СИЗО, Левченко фактически провёл в заключении 2 года и 9 месяцев.
Расскажите о себе.
— Меня зовут Игорь Левченко, я автор-исполнитель, музыкант, украинец и бывший политзаключенный в России. Родился и вырос в Донецке, в Украине. В 2014 году, когда мне было 17 лет, в Донецкой области начались боевые действия. Мы с семьей временно уехали, рассчитывая, что ситуация скоро закончится, но так получилось, что задержались в России. Сейчас я нахожусь во Франции, в Париже.
Каким вы запомнили Донецк? Что это был за город до 14-го года и каким вы его представляете сейчас?
— Я запомнил Донецк таким, каким он и был до войны: цветущим, экономически развивающимся, современным европейским городом. Я очень любил свой город и не планировал оттуда уезжать. Там появились новые высотные здания, мосты, дороги. Вырос стадион «Донбасс-арена», на котором любимый футбольный клуб «Шахтер» сыграл много матчей. На открытие этого стадиона, а потом на празднование 70-летия команды «Шахтер» приезжали мировые знаменитости, такие как Бейонсе и Рианна. Это была настоящая восточная столица Украины, прекрасный город, куда приезжали люди из других регионов и городов. Думаю, если бы всё так продолжалось, то приезжали бы и из других стран.
Сегодня, насколько мне известно, в городе огромные проблемы с питьевой водой и вообще с водой. Я ни в коем случае не стану злорадствовать или радоваться этому, мне очень жаль, что мой родной город находится в таком положении. Все перспективы, которые были у Донецка в 2013 году, разрушены. Потребуется лет 20, чтобы всё восстановилось, и то это возможно только после деоккупации моего родного региона.
Донецк в основном русскоязычный город. Насколько, по-вашему, язык действительно влиял на политические симпатии его жителей к России?
— Донецк действительно был преимущественно русскоязычным городом. Так сложилось исторически, это последствия русификации восточной Украины, которая происходила на протяжении столетий. Никакого пророссийского настроения я никогда в Донецке не видел, и это безусловный миф. Честно говоря, не думаю, что люди в принципе особенно думали о России. Она просто была соседней страной, как Беларусь или Польша, и какого-то особого отношения к ней не было. Что касается русского языка, он не является собственностью России. Большая часть дончан русскоязычные, но это не делает их русскими. Это всё равно что назвать англоязычную половину Канады англичанами.
В Донецке никогда не было проблемы языка — ни русского, ни украинского. Образовательные учреждения постепенно переходили на украинский язык. Государственные экзамены сдавались на украинском, и это не вызывало никаких проблем. Я не знаю ни одного соученика, который испытывал бы трудности из-за обучения на украинском. Это абсолютная выдумка, которая начала подогреваться Россией во время Евромайдана. Никаких сепаратистских настроений в Донецке не было.
Что вы помните о весне 2014 года? Когда именно вы поняли, что это не просто политический кризис, а нечто страшное и необратимое?
— Говоря о весне 2014 года, нужно смотреть немного раньше, на осень и зиму 2013 года, когда проходил Евромайдан. Уже тогда по всей стране поднимались революционные настроения. Украинцы, и я в том числе, не хотели президентства Януковича, нам категорически не нравилось то, что он делал. Янукович пытался вести Украину по пути, который ей не свойственен, по которому она уже пробовала идти несколько раз в истории, и это заканчивалось фактической или опосредованной оккупацией со стороны Российской Федерации или Российской империи.
Молодежь к тому моменту уже получила не советское образование, где рассказывалось, например, что Украина не была насильно втянута в Советский Союз. Думаю, советским школьникам и студентам мало рассказывали о расстреле студентов в Крутах, о сопротивлении, об УНР. Мы же изучали историю так, как она была на самом деле. И, конечно, мы понимали, что снова всё повторяется, и снова нас хотят затащить в этот круг.
Я понял, что события уже не просто политические, а драматические и страшные, и необратимые, с началом перестрелок на Майдане, когда появились жертвы. Тех, кого потом назовут Небесной Сотней. Я думаю, в тот момент я и другие поняли, что что-то безвозвратно изменилось.
В самом Донецке я до последнего верил, что это всё временно и никакой оккупации не случится. Я даже рассчитывал на силы украинской армии или внутренней полиции, которые, к сожалению, в тот момент не сработали так, как должны были. Я прекрасно помню митинг «За Единую Украину» весной 2014 года, на который мы пошли с друзьями. То, что мы там увидели, было страшно: из захваченного облсовета выбегали люди в масках с арматурой и палками, избивали всех присутствующих и буквально разгоняли митинг. Полиция, которая на тот момент еще называлась милицией, не реагировала на это.
Мы стояли, там были люди с окровавленными головами. Я до сих пор вижу одного мужчину с разбитой головой, которому оказывали помощь медики. Он сказал, что он работник Краеведческого музея, украинец, вышел защитить свою страну мирно, с флагом, и его избили эти молодчики. Конечно, это были российские наемники.
Вы могли переехать в Киев, но выбрали Россию. Почему? Были ли моменты, когда вы сожалели об этом решении?
— В Донецке действительно было опасно находиться. Моя мама и я приняли решение временно покинуть наш дом. Еще раз подчеркну, что даже на тот момент мы были уверены, что ситуация решится в каком-то обозримом будущем. У меня были все возможности уехать в Киев, у меня там были друзья, возможность продолжать заниматься своей творческой деятельностью. Но, к сожалению, так сложилось, что точкой выезда мы выбрали Москву.
Конечно, я сожалел об этом. И более того, рассматривал вариант переезда в Киев. Но «нет ничего более постоянного, чем временное». Живя в России, у меня было полное ощущение, что я в гостях, что я временно живу здесь. Я поддерживал очень тесную связь с украинской диаспорой в Москве, мы встречались на праздники, у нас был свой культурный центр на Старом Арбате.
Конечно, я сожалел, особенно после того, что со мной уже случилось.
Как вам жилось в России со знанием, что Донбасс захвачен?
— Я не воспринимаю страну как исключительно ее власть или то, что ее власть делает. Во всяком случае, так было до начала полномасштабного вторжения. Было полное ощущение, что в каком-то обозримом будущем режим Путина перестанет существовать. Мне казалось, происходящее в Крыму и на Донбассе настолько диким и вопиющим, что это должно скоро закончиться.
Тот круг, который образовался вокруг меня в Москве, состоял в основном из россиян, которые были категорически против действий Путина в Крыму и на Донбассе. Они не ездили отдыхать в Крым, не рукоплескали строительству Крымского моста, воспринимая его как часть оккупации.
А в 2022 году, конечно, мое мнение поменялось. Я увидел, какое огромное количество людей молча восприняли всё это, проглотили, смирились, а некоторые и поддержали. Конечно, тогда мое мнение изменилось.
До полномасштабной войны вы проявляли свою проукраинскую позицию в России?
— Я исполнял песни на украинском языке. Использовал любую возможность публично или лично говорить о своем мнении, не просто о своем мнении, а пытаться объяснять людям, для которых ситуация в Украине была далекой. Я всё время делал всё от меня зависящее, чтобы как можно больше людей открыли глаза. И чаще всего не приходилось их убеждать или доказывать что-то, нужно было просто рассказать, что происходит на самом деле, и люди ужасались.
Помимо моей исполнительской деятельности, я также преподавал. У меня были взрослые ученики и дети. Мы всегда абсолютно откровенно говорили с ними на эти темы. Мои ученики с удовольствием пели песни на украинском языке, они любили Украину. Думаю, что в какое-то количество даже подрастающего поколения мне удалось заложить зерна как минимум адекватного отношения к соседней стране, к украинцам и, конечно же, отвращения ко всему происходящему, к войне.
Как выглядела ваша жизнь до 24 февраля и как она изменилась после?
— До 24 февраля у меня была яркая, творческая, достаточно счастливая жизнь. Последний год был особенно плодотворным. Я выпустил песню, записанную совместно с хором, это была очень важная работа, первая в таком формате коллаборация. Сам написал партитуры для этого хора. В декабре 2021 года я выпустил рождественскую песню, очень теплую и уютную, с тремя моими ученицами. Мы записали замечательный клип. На Рождество ко мне приехала моя мама, и мы очень хорошо, по-домашнему провели 2021 год.
А потом наступил 2022-й. У меня были большие планы на тот день. Планировалась запись видео для китайских друзей, и была зарезервирована студия. Когда я вышел на балкон с чашкой кофе и открыл новости, я понял, что началась война. В этот момент всё остановилось. Я понял, что мне нужно что-то сказать людям, в первую очередь россиянам, потому что до последнего казалось, что мы сейчас остановим это. Я думал, что люди доброй воли, послы, президенты других стран — что этот ужас сейчас закончится.
Вечером этого же дня, вместо записи видео для китайских друзей, я записал антивоенную песню, которую сочинил буквально в течение дня. Она просто пришла ко мне, как будто уже в готовом виде. Эту песню я исполнил потом 28 февраля на антивоенном концерте «Мемориала» в Москве, как раз в день его ликвидации. И вот в этот последний день я выступал там и пел эту песню.
Что в ваших словах стало поводом для возбуждения уголовного дела?
— Формально, об этом написано в приговоре и во всех материалах уголовного дела. Это мои слова о том, что я желаю смерти Владимиру Путину и российским солдатам, которые вторглись в Украину. Именно это было расценено как призыв к насилию в отношении социальной группы, а социальная группа — это российские военнослужащие.
Ну, это формально, а на самом деле, это и так понятно. Сам тот факт, что человек, да еще и родом из Донбасса, из Донецка, я думаю, для них был особенно важен, потому что они много раз делали акцент на этом в суде. Они много раз спрашивали меня о моей национальности. Я не знаю, кто на меня донес, и, честно говоря, не хочу знать.
Почему вы не уехали из России сразу после начала полномасштабного вторжения?
— Мысль покинуть страну у меня возникла утром 24 февраля, когда я узнал, что Россия напала на Украину со всех сторон, что началась большая война. Как минимум потому, что просто не хотелось там оставаться, и, разумеется, было понимание, что это уже небезопасно.
Вопрос состоял в том, что на тот момент у моей девушки не было загранпаспорта. Мы занимались этим все дни до моего ареста: звонили в посольства, узнавали, продумывали разные варианты, как можно реализовать наш выезд. Уехать одному я не рассматривал такой вариант. Ну, а потом был арест.
Как проходил ваш арест? Что было самым шокирующим?
— Самым шокирующим для меня во всём этом процессе было то, что они, полиция и ФСБшники, абсолютно плевали на какие-то процессуальные нормы. Я же сам приехал в отдел полиции, потому что куда было бежать на тот момент? Я никогда не сталкивался с полицией, никогда не сталкивался с вообще правоохранительной системой. Я допустил огромную ошибку, поехав в полицейский участок без адвоката. Я сказал, что да, действительно, это моя публикация.
Они меня задержали, не имея еще на руках даже уголовного дела. Задержали якобы за какие-то хулиганские действия на улице или распитие спиртных напитков. Это всё фигурировало в протоколах, и это было смешно, потому что с самого начала, с 11 марта, я был с ними. Меня отвезли на первые две ночи в один полицейский участок, следующие две ночи в другой. Всё это были какие-то просто каменные камеры, в которых был каменный бетонный выступ типа кровати, без еды, без воды. Вот в таких условиях они держали меня четверо суток. Видимо, понимая, что будет уголовное дело, что будет какой-то громкий и нужный для них процесс, они просто наплевали на соблюдение хотя бы каких-то элементарных норм.
15 марта меня отвезли в Следственный комитет, где сообщили, что заведено уголовное дело. С того момента, в общем-то, начался уже официальный процесс против меня.
Первый адвокат, который у меня появился, по фамилии Никитина, был рекомендован моей маме моими коллегами-музыкантами. Именно этот адвокат убедил меня дать признательные показания, объясняя это тем, что я не то чтобы признаюсь в преступлении, а просто подтверждаю, что это моё видео и я говорил эти слова, для упрощения процедуры. Основной целью этого адвоката было не помочь мне, а быстрее закрыть это уголовное дело и передать его в суд. Эти признательные показания, в общем-то, и легли в основу обвинительного заключения.
И еще максимально оградить название музыкальной школы «Мелодия» в подмосковном городе Красногорск, где я давал уроки. То, что когда всё это случилось, ни один человек из этого места никак не выразил свою поддержку, даже просто человеческую, стало для меня большим ударом. Они точно не были сторонниками войны, но по-человечески, видимо, предпочли свою безопасность. Впрочем, я не осуждаю их, просто жалко, что так случается.
Как проходило ваше заключение в колонии? Что помогало не сломаться?
— Заключение не может проходить хорошо. Были случаи и побоев, насилия со стороны администрации одного из СИЗО. Зная, через какие испытания и ужасы проходят сегодня украинские военнопленные, гражданские, которых похищают и судят по надуманным обвинениям, и российские политзаключенные, я даже не хочу об этом красочно и подробно рассказывать.
Я благодарен судьбе, своим родным, своей семье, маме, бабушке, друзьям. Такая ситуация всегда открывает для тебя некоторых людей. Я познакомился с огромным количеством людей, которые писали мне письма, совершенно незнакомыми из разных стран, из Европы, из Украины. Всё это очень поддерживало и помогало держаться. Зная, что я не один, что многие люди мне сопереживают и ждут моего освобождения, а соответственно, и ждут, что я выдержу, это давало силу.
Вы изнутри наблюдали, как происходит вербовка заключенных на войну? Почему многие шли на это и подписывали контракт?
— Во всех этих пенитенциарных учреждениях искусственно начали создавать такие условия, чтобы находиться там было просто невозможно. И чтобы для многих единственной альтернативой было подписать контракт и фактически пойти на смерть с каким-то небольшим шансом выжить. Все понимали это. Я пытался тех, кого я знал, отговаривать, взывал и к моральной стороне, и просто к вопросу безопасности.
К сожалению, многие люди предпочитали какую-то временную выгоду, даже возможность для них выбраться из тюрьмы. Просто пожить какой-то обычной жизнью, иметь возможность сходить в магазин, держать в руках мобильный телефон. Многие говорили, что будет доступ к наркотикам. Насколько я знаю, им, вербуя их, фактически гарантировали, что у них будут наркотики. Во всяком случае, в колонии в Рязанской области, где я находился, большая часть заключенных — это наркоманы, отбывающие наказание по статьям, связанным с наркотиками.
Вы явно не были типичным заключенным в этой колонии. Сталкивались ли вы с враждебностью со стороны других осужденных?
— Основная и, в принципе, единственная угроза за всё время моего пребывания в тюрьме, в колонии, в различных СИЗО, исходила именно от администрации. Как ни странно, со стороны других заключенных это всегда были люди, которые с сожалением относились к моей истории и понимали, что я нахожусь здесь не на своем месте, что я не должен здесь находиться.
Заключенные, еще с советских времен, — это не друзья государства. Поэтому человек, который сидит, по сути, за то, что он враг этого государства, для них получается друг. Я от них ощущал и получал только поддержку и добрые слова.
Что оказалось самым травмирующим в опыте политического заключенного? Как это изменило вас?
— Самое травмирующее в моей истории — это, конечно, разрыв с семьей. Я очень привязан к своим родным. Даже живя в разных городах и странах, мы всегда были на связи. Мы и сейчас созваниваемся каждый день. Вот этот разрыв связи, какое-то абсолютное ощущение одиночества — это самое тяжелое.
Что касается того, как это повлияло на меня, такие испытания могут сделать человека грубее, циничнее, холоднее. Я ловлю себя на мысли, которая мне очень не нравится, что иногда я как будто меньше радуюсь каким-то простым вещам, тем, которым я раньше очень радовался. Я пытаюсь сейчас работать с этим и понимаю, что это последствия этих трех лет. Но скажу так: я очень надеюсь, что эта ситуация всё-таки коренным образом не изменила меня. Я стараюсь работать со своей психикой, до сих пор переживаю этот опыт и очень надеюсь, что ничего не потеряется из того, что я в себе всегда ценил.
Как вы сейчас прорабатываете опыт, через который прошли в колонии? Через песни или, возможно, пишете книгу?
— Конечно, это, в первую очередь, музыка. Находясь в заключении, я написал песню «Виткови Сы мне» на украинском языке, и как только мне удалось уехать из России, я тут же записал ее. Это был очень хороший выплеск эмоций, всего того, что во мне накопилось за всё это время. Новые песни, они тоже написаны там, они тоже об этом опыте. Конечно, не в буквальном смысле, это не какая-то пошаговая история, а абстракция, но в них мой опыт, и таким образом я помогаю себе пережить воспоминания обо всём этом.
И, как вы сказали, я действительно сейчас занимаюсь написанием книги. Этот процесс будет, может быть, не таким быстрым, как хотелось бы. Я очень бережно собираю воспоминания, собираю свои дневники, свои письма, письма других людей. Я хочу, чтобы это была в первую очередь вещь, отображающая мое эмоциональное состояние. Такого, какой я есть, действительно очень-очень чужого для такого места, для тюрьмы. Я никогда не мог представить, что окажусь в тюрьме.
Как вы поддерживали вокально форму во время заключения?
— Для вокалиста голосовой аппарат — это мышцы, которые нуждаются в постоянной тренировке. Я пел и в СИЗО, и за это несколько раз на меня выписывали взыскания, потому что нельзя было. Я пел и в колонии. В колонии у меня буквально два месяца был доступ к инструменту, к фортепиано. Были два замечательных музыканта — Макс и Стас, и эти два месяца мы вместе делали музыку. Мои сокамерники зачастую были очень преданными слушателями.
Был интересный случай в СИЗО города Тольятти. Меня там держали около полутора месяцев в одиночной камере. Я просил, чтобы меня перевели в другую камеру, потому что в одиночке очень тяжело находиться. Вверху над дверью был небольшой открывающийся люк, через который обычно заключенные общались. И вот по вечерам после отбоя я открывал этот люк и пел в него. Пел украинские песни, свои песни, любимые песни. Другие заключенные из соседних камер хлопали и просили еще. Когда приходили злые надзиратели, поднимался шум, настоящий бунт. Помню, как один надзиратель сказал мне: «Ты чего хочешь? Ещё одну статью за организацию бунта?».
Это были единственные слушатели, очень благодарные, как ни странно, многие были ценителями музыки.
Как вам удалось уехать из России после освобождения из колонии?
— После освобождения 18 декабря 2024 года, где-то месяц я вынужден был еще провести на территории России, пока готовился мой отъезд. Мне было запрещено выезжать, на меня наложили административный надзор, который запрещает мне какие-либо передвижения даже по территории этой страны. Я не буду рассказывать подробностей, потому что это связано с организацией «Вывожук», которой я очень благодарен за эвакуацию из России.
К счастью, всё обошлось, и никаких препятствий не возникло. Здесь, во Франции, я занимаюсь тем, чем и занимался всё время до заключения. Я занимаюсь музыкой, пишу новые песни, работаю над своей книгой, возобновил преподавательскую деятельность. Пытаюсь жить своей привычной жизнью, хотя, конечно, привычной во всей полноте она, наверное, уже не будет, потому что был такой опыт. И потому что продолжается война, друзья до сих пор прячутся в бомбоубежищах, их до сих пор обстреливают.
Что бы вы сказали россиянам?
— Для меня россияне сейчас как будто разделились на две части, на два народа. Это люди, которые решительно осудили войну, нашли силы и мужество уехать из России. И те, кто остаются на территории России, но выполняют огромную работу, помогают украинским пленным, политическим заключенным, оказывают посильную помощь Украине. Это очень опасно для них.
Я всегда удивлялся, когда мне приходили письма от россиян: «Неужели они не боятся?». А это страшно. К одной замечательной девушке, которая встретила меня у колонии в день освобождения, приходили с обысками из-за того, что она состояла со мной в переписке. Это очень опасно, и люди продолжают это делать, несмотря ни на что, понимая, что в любой момент в их дверь могут постучать. Этим людям я могу сказать только одно: «Держитесь».
А вот людям, которые остались, молчат, сделали вид, что их это не касается, которые в той или иной форме поддерживают военную агрессию Путина, этим людям я могу сказать только одно: «Горите в аду».
Чего вы боитесь?
— Да ничего, я уже не боюсь. Уже отбоялся.
О чем мечтаете?
— Я мечтаю о победе Украины в войне. Мечтаю, чтобы Российская Федерация в своем нынешнем виде прекратила свое существование. Я хочу, чтобы моя жизнь и жизнь моих детей, и жизнь вообще всех народов Европы и мира была спокойной и без страха войны. Без страха, что есть страна, которая в любой момент, когда ей захочется, может, угрожая своим ядерным оружием, начинать войны. Вот это моя мечта сейчас.
