Екатерина Барабаш: «Война сломала мою жизнь»
Екатерина Барабаш — журналист и кинокритик. Она много лет писала о кино и культуре, работала в российских медиа, а после начала полномасштабной войны открыто выступила против вторжения России в Украину.
В феврале 2025 года против неё возбудили уголовное дело. После задержания и домашнего ареста Барабаш удалось бежать из России. Сейчас она живёт в Париже, где получила политическое убежище.
В интервью «Очевидцам» Екатерина Барабаш рассказывает о своём побеге, о том, что происходит с российским кинематографом во время войны, и почему, по её мнению, миф о «великой» русской культуре сильно преувеличен. Также в разговоре — об антивоенных высказываниях в кино и о предпосылках путинизма.
Расскажите о себе.
— Меня зовут Екатерина Барабаш. Родилась я в 1961 аж году, ещё при Хрущёве в городе Харькове, но мне было 5 месяцев, когда мои родители переехали в Москву и, соответственно, взяли меня с собой и брата. Дальше я училась в школе, в английской спецшколе, потом поступила в МГУ на филологический факультет и поначалу работала по своей специальности — преподаватель русского языка иностранцам.
Но потом как-то меня потянуло в журналистику, и когда уже была в разгаре перестройка, вот в девяностом году я уже пошла работать штатно. Журналистика перестала быть моим хобби. Я уже стала писать не от случая к случаю, а пошла в штат. Вот это была первая в Советском Союзе независимая совершенно газета. Она называлась «Мегаполис-Экспресс», общественно-политическая газета. Очень хорошая была.
Потом я сменила несколько изданий. Последнее моё место работы — это был «Интерфакс», где я отработала 5 лет с 2011 по 2016, но уже был Крым наш, уже была война на востоке Украины, и довольно здорово усилилась цензура, и работать стало невозможно, ну, для меня, по крайней мере. И я ушла из «Интерфакса». С тех пор, в общем, я была в свободном полёте, практически я работала в основном на портал Republic.
Я много писала на Фейсбуке антивоенных всяких постов, и меня сразу заприметили там, где следует. Но почему-то три года они ждали, прежде чем завести уголовное дело. Ровно три года: вот с февраля 2022 по февраль 2025. И год назад, 25 февраля 2025 года, ко мне пришли полиция и ФСБ. Я не знаю, там их было довольно много людей, некоторые из них были в масках. Вот меня задержали, арестовали, но по счастью дали мне домашний арест до суда. Но суда я ждать не стала, мне удалось бежать. Сейчас я в Париже нахожусь. Франция мне предоставила политическое убежище, которым я радостно воспользовалась и буду пользоваться.
В какой момент вы поняли, что хотите писать о кино?
— Это какой-то был совершенно очевидный для меня путь. Мне даже не очень понятно, почему я пошла на филфак на отделение «русский язык как иностранный». Хотя как-то было понятно, что меня выведет на эту стезю. Дело в том, что я жила с детства вот в этой сфере. У меня мама долгие годы вот до пенсии работала в сфере кино. Она была главным редактором одного из объединений на «Мосфильме».
Это было объединение, которое начало снимать многосерийные телефильмы. Она была главным редактором. То, что потом назвали сериалы, мини-сериалы. Это были известные такие фильмы, вроде «Адъютант его превосходительства». Это всё вот её. У нас её называют «бабушка русского сериала». Потом она ушла работать в Госкино. Потом она работала в Союзе кинематографистов.
Ну вот потом она ушла на пенсию, а папа работал в сфере культуры. Он был первым заместителем министра культуры СССР. То есть вся моя жизнь как-то проходила вот в театральной, киношной, какой-то художественной среде. А кино я как-то смотрела много, я интересовалась этим. Я ещё была маленькая, мама приносила домой такие прямо кипы сценариев. Я их читала. Это было моё любимое занятие — читать киносценарии. Я много бывала на съёмках, советский кинематограф я знала просто от и до.
И как-то это совершенно естественно, что меня в конечном счёте вывело туда. Я в журналистике пробовала сначала, я в отделе политики работала, особенно в 1990–1991 году, когда вот на нас свалилась свобода слова, свобода прессы. Это было безумно интересно. Ну, всё-таки вот как-то кривая она меня вывела к кинематографу.
Какой была бы ваша жизнь сейчас, если бы не война?
— Я жила бы себе, я работала бы, я ухаживала бы за родителями. Мы с ними были очень близки. Папы не стало за три месяца до ареста. Осталась мама, я переехала к ней. Ну и так, так бы мы жили, как и раньше. Были бы кинопремьеры, был бы театр.
Ну, я просто хочу заметить, что всё-таки в нашу жизнь до 24 февраля всё-таки вторгся ещё 2014 год, он уже сломал многое. Уже после «Крымнаша» многие вещи стали невозможны. Но если бы не война, которая началась в двадцать втором году, я думаю, что я бы продолжала эту свою жизнь без особых катаклизмов.
Как полномасштабная война изменила вашу жизнь?
— Она её не просто изменила, она её сломала, по сути дела. Когда я бежала, это было 13 апреля прошлого года, я была вынуждена оставить свою маму. Ей через несколько дней должно исполниться 97 лет. Ни много ни мало. Она сейчас очень тяжело заболела, и я всё время об этом думаю. Это, конечно, мой такой крест моральный, скажем так, это, наверное, бесконечное чувство вины.
Ну, единственное, что меня утешает, что лучше всё-таки так, чем в тюрьме. У меня сын с семьёй живут в Киеве. Сын очень давно уехал, он родился в Москве, но вот его потянуло в Украину. Он уже 18 лет живёт в Украине. У него там семья, я его не видела 4 года. Это, конечно, мука мученическая.
Последний раз мы с ним виделись 22 февраля 2022 года. Я была в Киеве, уезжала оттуда, и уже стояли войска на границе, уже всё было понятно. Я не хотела уезжать, я хотела встретить войну с ними. У меня внук там тоже вот. Но они меня всё-таки вытолкали. Я уехала, потому что, конечно, была нужнее родителям. Я потеряла всё. Я потеряла дом, я потеряла маму, семью. У меня брат ещё там живёт. Я потеряла всё любимое, что меня окружало.
Открыто высказываясь против войны, вы понимали, что рано или поздно к вам придут. Зачем продолжали?
— Знаете, я столько об этом передумала, и я со столькими людьми, включая психологов профессиональных, я об этом переговорила. В первую очередь из-за чувства вины, конечно, что мне пришлось вот бросить маму, что я не сдержала обещания, данного папе, что я маму здесь не оставлю.
Но тут надо понимать, что есть какие-то вещи, которые ты не можешь изменить в себе. Вот не можешь и всё — это сильнее тебя. Понимаете, когда человеку больно, он кричит: «Вот мне было больно». У меня вот это отношение к войне, оно усугублялось ещё тем, что для меня это была не просто кошмарная несправедливость и ненависть к тем, кто это затеял. Но там мои дети, понимаете? Каждый дрон, каждая ракета, пущенная туда, она просто проходила, можно сказать, через моё сердце. Она его разрывала.
Другое дело, что, может быть, как-то мне надо было лучше подготовиться к этому чисто технически, но я этого не сделала, видимо, по какому-то легкомыслию своему, но не говорить и не писать я не могла. Плюс ещё к тому, у меня очень много украинских друзей, которые, конечно, с началом войны возненавидели Россию и всё русское просто до дрожи. Они уверены были, ну, многие по сей день уверены, что все русские за войну, что все русские — это носители рабского сознания. Мне хотелось им показать, что это не так всё-таки, что есть люди, которые против и против активно. Я просто не могла молчать.
Как сейчас живёт ваш сын в Украине? Получил ли он украинское гражданство или остаётся гражданином России?
— Он россиянин. У него нет украинского гражданства. Он россиянин с ПМЖ, по-моему. Так вот, гражданство сейчас просто не дают — с началом войны законодательно запретили. Они даже не принимают документы. Да, но там поначалу были проблемы, когда на каждом шагу были блокпосты, и несколько раз, как он мне потом признавался, его чуть не расстреляли на блокпостах. Пойди объясни, да, что ты «хороший русский». Но сейчас, в общем, всё нормально. Он абсолютно украинизированный. Он очень быстро вовлёкся в эту сферу. Он прекрасно говорит на языке, он работает, у него официальная работа.
Как думаете, что делает с человеком длительное вынужденное молчание, когда он против войны, но не может говорить об этом вслух?
— Со всеми по-разному, понимаете, со всеми по-разному это происходит. Кто-то, как я понимаю, как я это вижу, кто-то довольно быстро к этому привыкает, и для него вот это вот двоемыслие становится нормой жизни. Собственно, так было в Советском Союзе. Вот просто в Советском Союзе было меньше рисков, безусловно.
У кого-то, конечно, начинают корёжиться мозги, безусловно, потому что вот такое вот сильнейшее двоемыслие, какое сейчас существует в России, оно не может не сказаться на ментальности человека. Плюс это, конечно, создаёт определённую атмосферу в обществе, когда огромное количество людей молчат, глядя вот на эту несправедливость.
Но, понимаете, молчание тоже бывает разным. Ведь бывает молчание как действие, как акция, когда тебя вот заставляют, например, что-то сказать, а ты ничего не говоришь, ты молчишь. Такие люди тоже есть. И это немножко другое. Это да, это осознание своих рисков и нежелание идти на конфликт с властью, но тем не менее это всё-таки как поступок. А когда ты молчишь вот просто из трусости — ну это даже не трусость, я не хочу никого обижать, я всё понимаю, — то это, конечно, да, это слабоволие, это размягчение мозгов, безусловно.
Как вы объясняете себе то, что значительная часть российского общества приняла эту войну, пусть без восторга, но без сопротивления?
— Ну, знаете, я думаю, что мы все очень много об этом думали и пытались найти ответ на этот вопрос. Я думаю, что тут корни надо искать всё-таки в истории страны. Это же не просто так. Это не просто так, что вот пришёл какой-то диктатор, да, его инопланетяне спустили. Ведь как бы там ни было, Путина выбирали. И если бы даже не было бы подтасовок и фальсификаций, конечно, он бы победил — просто не с таким разгромным отрывом от других вот этих вот спаринг-партнёров.
Я думаю, что это в первую очередь какое-то даже не очень объяснимое для меня равнодушие. Это равнодушие и апатия людей. Потому что, видите, ну вот в Украине всё-таки люди вышли на Майдан, там стреляли, больше ста, там 132 человека там погибли. Они не уходили оттуда. Они не уходили, они стояли, и они добились своего.
А вроде бы как говорят: «Мы близкие народы», да, мы близкие, у нас близкая история, но она разная. Всё-таки в Украине не было так долго и в такой форме крепостного права, как в России, которое приучило терпеть и молчать. Там очень много факторов, начиная с православия, которое насаждает вот это вот терпение и смирение. В Украине это всё по-другому. Как итог — это равнодушие. И всё-таки то, что выбрали в 2000 году Путина — это было начало ведь этого. Выбрали Путина. Не смущало, что он сотрудник КГБ, ФСБ? Ну ладно, как-нибудь, да бог с ним.
Многие аналитики видят корни путинизма в советском наследии. Вы согласны с этим?
— Советский Союз ведь это тоже наследие чего-то из истории. Он тоже не на пустом месте возник и продолжал жить 70 лет. Семнадцатый год, революция, начало гражданской войны — это прошло 50 лет с момента отмены крепостного права, которое несколько сотен лет в России работало. Вот это вот рабство, оно же было привычным. Это передавалось из поколения в поколение. «Вот барин — это да. А я никто, я холоп».
И отчасти поэтому и произошла революция семнадцатого года. И красные победили в гражданской войне. Там Советский Союз и там Сталин. Это страх, это боязнь тоже. Ну а потом постепенно вот этот вот короткий период, девяностые годы, период свободы, он был слишком короток, чтобы можно было что-то изменить.
Какое впечатление у вас осталось от представителей силовых структур, которые вас задерживали?
— Судя по всему, они искренне верят. Они, конечно, отвратительные. Вели они себя очень корректно. Они обманом, можно сказать, заставили меня открыть дверь. Я-то, лохушка, поверила. Раздался звонок в дверь, я выглянула в глазок. Там стоял молодой человек. Он сказал, что они обходят квартиры и расспрашивают про кого-то из жильцов. Ну, я открыла дверь. Ну, с другой стороны, не открыла бы — что было делать, что бы это дало?
Ты вот увидела, что вся площадка заполнена вот этими людьми. И двое перепуганных понятых, совершенно перепуганных — молодой парень и девушка. Обыск был такой, то, что называется, дежурный обыск. То есть они не перевернули там всё в квартире. Это был кабинет моего папы, куда я переселилась. Они вытащили из стола его разного рода бумаги, компьютер его смотрели.
Поскольку он был специалист по украинской литературе, у него много наград от украинского правительства. Они, конечно, с таким изумлением смотрели вот на эти грамоты там от Януковича ещё, от Кучмы. Потом они забрали меня в Следственный комитет, где меня встретил совершенно молоденький следователь, явно до тридцати. Тоже всё это было очень корректно и явно совершенно искренне верящий в свою миссию человек, который задавал мне вопрос: «Ну вот если без записи, без протокола, зачем вы всё это писали?» Ну, я не стала даже ему отвечать, потому что он не понял бы, конечно.
Потом был допрос такой очень нудный по моим постам в Фейсбуке. Потом меня повезли в изолятор, где я провела сутки, где мне как-то первый раз стало действительно по-настоящему страшно. Эти вот закрытая железная дверь, эта обстановка… Я как представила себе, что это может быть практически на всю жизнь — для меня это, конечно, был такой животный ужас. Но утешало то, что мне пообещали: если я не буду плохо себя вести, то мне дадут домашний арест. И на следующий день был суд, и мне таки дали домашний арест.
Что было самым трудным во время вашего бегства из России?
— Самым тяжёлым было принять решение. Вот принять это решение и смотреть на маму и понимать, что её никогда больше не увижу. Тем более что многие оптимистичные мои знакомые адвокаты говорили, что есть шанс отделаться штрафом большим или условным. Но это шанс. И лучше не рисковать, потому что можно действительно сесть на 8 или на 10 лет. Конечно, вот этот вот шанс он всё-таки давал какие-то сомнения в правильности моего решения бежать. Но вот всё-таки я решила.
Что было самым кинематографичным в вашем побеге?
— Самый кинематографичный момент это был просто как взятый из кино, когда я встречалась в Беларуси с волонтёрами — «белорусские партизаны», как я их называла. Мы не знали друг друга в лицо. И мы, встретившись в определённой точке, должны были сблизиться и сказать пароль. Пароль был вот примерно: «У вас продаётся славянский шкаф?» — «Шкафа нет, остался диван». Это был просто абсолютно из фильма «Вызываем огонь на себя» или из «Майора Вихря». Это был такой мэм. Мы оба давились от смеха, но деваться было некуда.
Как вам удалось сбежать из-под домашнего ареста?
— Примерно через неделю после моего ареста на меня вышли извилистыми окольными путями люди, которые занялись организацией эвакуации. «Эвакуация» — это термин у них. Они купили мне новый смартфон, новую незасвеченную сим-карту. И мы общались уже по относительно безопасным каналам с ними. Потом я — это было 13 апреля — вышла из дома, и там где-то за пределами МКАДа меня ждала машина с человеком, который меня отвёз в Минск.
Как вам удалось избавиться от электронного браслета слежения?
— Я его перепилила в машине ножовкой. Дело в том, что у этого браслета нет трекинга. То есть ФСИН видит только, находишься ли ты в пределах квартиры, да или нет. Как только ты пропадаешь — всё, это тревога. Поэтому если ты уже вышел, то уже неважно.
Меня привезли в Минск. Дальше там начались некоторые сложности, всё было каждую минуту на грани провала. Вся операция эвакуация должна была занять сутки, а заняло две с половиной недели. Дальше я пряталась, пока готовился новый план. Там были квартиры, была ночёвка в поле один раз, и потом меня отвезли на такой дальний хутор.
Когда уже всё было готово, я пересекла границу нелегально, естественно. Со стороны Франции «Репортёры без границ» утрясали всякие дипломатические моменты: договорённость с погранслужбой, проездные документы. У меня же не было документов, у меня всё отобрали. В результате я прилетела в Париж 1 мая.
Существует ли, на ваш взгляд, русское кино как явление, сопоставимое по масштабу с русской литературой, балетом или музыкой?
— Ну, во-первых, понимаете, в самой России и раньше в Советском Союзе очень преувеличивали роль русской, советской культуры в мире. Один миф о «великом советском кино» чего стоит. Не было оно никогда великим. Были отдельные прекрасные режиссёры, но великим кинематограф не был. Советский Союз не был тем, что принято называть «кинодержавой», в отличие от той же Италии или Франции.
То же и о литературе. Ведь для нас Пушкин — это наше всё. А в мире про него знают, наверное, только филологи и пушкинисты. На Западе знают Чехова, Достоевского, Толстого. Поэтому я бы не стала преувеличивать место русской литературы в мировой. Ну балет — да, это известно, что балет был впереди планеты всей.
Что касается российского кино, сейчас вообще говорить не о чем. Были режиссёры, которые снимали действительно классное кино в новейшей истории России: и Герман, и Звягинцев, и Сокуров. Опять же — это отдельные художники. Что происходит с кинематографом сейчас — это в страшном сне не привидится.
В каком состоянии, по вашему ощущению, оказался российский кинематограф к двадцать шестому году?
— К плачевному состоянию он пришёл, потому что цензура чудовищная. В условиях цензуры кино, как любое искусство, полноценно функционировать не может. Что касается сейчас — сейчас просто военная цензура, сейчас диктатура, сейчас репрессии. Сейчас и пробиться никто не сможет. И никакой эзопов язык не спасёт. А тем более настоящие художники не идут на эзопов язык.
Как пропаганда проникает в кино и как это проявлялось в России до войны и после её начала?
— В первую очередь используются деньги. Мы тебе будем платить, но ты будешь снимать то, что нам надо. Второе — пользуются боязнью людей попасть в «чёрные списки». Ведь очень многим перекрыта дорога: и актёрам, и режиссёрам. Творческие люди не могут не работать. И очень многие себя уговаривают: «Ну ладно, я соглашусь на какие-то их требования слегка, а потом я сниму что-то такое хорошее и смелое». В результате мы получаем то кино, которое сейчас есть.
Что снимается в России сейчас, кроме сказок и ремейков советских мультфильмов?
— Снимают много, но снимают, во-первых, безопасное что-то. Отсюда столько этого детского мусора: «Чебурашка», «Буратино»… Много ремейков, смысл которых для меня непонятен. Снимают какое-то фэнтези, мелодрамы про любовь, городские истории. Ну и плюс, конечно, провоенная милитаристская СВО: «нацисты в Украине», «героические усилия наших мальчиков» или «судьбы несломленных киевской хунтой жителей Донбасса».
Есть ли, на ваш взгляд, среди современных российских фильмов по-настоящему талантливые работы?
— Я не видела ничего там талантливого, ни одного фильма. Я смотрю, к сожалению, все эти пропагандистские фильмы. Как правило, это что-то жуткое. Профессионально это за гранью всего — актёрской, режиссёрской, сценарной профессии. Это чудовищно.
Много пишут в последние годы о феномене якутского кино. Как это появилось и какие здесь перспективы?
— Это действительно, по-моему, единственный такой национальный кинематограф, который стал интересен. Там просто целая когорта талантливых людей, которые сумели добыть деньги. Их поддерживает государство, но фильмы с острым содержанием подвергаются обструкции. Был большой скандал с фильмом «Нууча» о том, какое горе вносят русские люди в жизнь якутских сёл. Поэтому в основном их фильмы имеют фольклорный оттенок. Это красиво, это безопасно. Но я думаю, что это в какой-то момент поднадоест, как было с иранским или румынским кино.
Если говорить об украинском кино после девяносто первого года, какие картины вы бы посоветовали тем, кто хочет лучше понять Украину?
— Во-первых, чтобы понять Украину, надо начинать с изучения истории. Я бы посоветовала книги Сергея Белякова «Тень Мазепы» и «Весна народов», книги Сергея Плохия. Что касается кино, тогда надо смотреть документальное кино последних лет о войне. Это «20 дней в Мариуполе», «2000 метров до Андреевки» Мстислава Чернова. Надо смотреть кино Виталия Манского — «Родные», «Подлётное время».
Недавно я видела украинский фильм «Куба и Аляска» — это позывные двух молодых женщин, парамедиков. Люди в зале плакали и рыдали. Вот эта их «незламність» — несокрушимость — она видна в этих фильмах.
Какие антивоенные фильмы последних лет в мировом кинематографе вы считаете по-настоящему важными?
— Была экранизация романа Ремарка «На западном фронте без перемен». Был фильм Сэма Мендеса «1917». В России был фильм Кантемира Балагова «Дылда». Сильное кино.
Как проходит ваша адаптация во Франции?
— Мне не трудно адаптироваться именно к Франции, я её воспринимаю как свой дом. Мне трудно адаптироваться к разлуке с домом, с мамой, с семьёй. Ещё нет ощущения, что я надолго, всё время кажется: «Ну вот я вернусь». Первые 9 месяцев я прожила у своей подруги. Сейчас снимаю маленькую квартирку-студию. Что касается французского языка — да, я говорю по-французски. Намного лучше стало, хотя они говорят очень быстро.
Что вас больше всего удивляет в новой стране?
— Меня удивляет вежливость французов. Тебе всегда придержат дверь, тебе всегда скажут «excusez-moi», тебе всегда скажут «merci». После России это настолько невиданное дело, что это меня удивляет и радует.
Каким вы видите послевоенное будущее России? Верите, что там возможна демократия?
— Я верю в это просто потому, что история показывает самые разные метаморфозы. Но я думаю, что мы до этого не доживём. Это произойдёт очень нескоро в результате колоссальных катаклизмов вроде распада страны. Опыт девяностоых показал, как это всё хлипко. Поляна зачищена, некому что-то делать. Но крест я бы не стала ставить на стране.
Чего вы боитесь?
— Я боюсь, что мама умрёт без меня. Я не смогу быть рядом с ней. Больше я ничего не боюсь.
С чем связываете свои надежды?
— Я ни на что не надеюсь. Я живу как живётся. Надеюсь, что мои близкие будут живы, что ракета не попадёт в дом моих детей, что я получу украинскую визу и смогу увидеть сына. Ребёнку 40 лет, а он растёт без мамы. Это безобразие. Собственно, вот и всё.
