Асса Новикова: «Без покаяния страна обречена»

Асса Новикова — киновед и исследовательница советского кино из Санкт-Петербурга, авторка тематических колонок в изданиях «Демагог» и Tamizdat Project. До полномасштабного вторжения работала в «Мемориале», Сахаровском центре, книжных магазинах «Ходасевич» и «Итака».

Сейчас Новикова живёт в Лиссабоне, работает уборщицей, ждёт решения о статусе беженца, пишет PhD-диссертацию о репрезентации войны в Instagram и книгу о собственной эмиграции.

Книгу Ассы о Тбилиси можно купить здесь

Расскажите о себе.

— Меня зовут Асса. Я родилась в Петербурге. Там училась на киноведа, потом жила в Москве, работала в «Мемориале», немножко работала в Сахаровском центре. Ну, в принципе, ещё до начала войны я понимала, что я не вижу своё будущее в России. Но когда началась война, полномасштабное вторжение, это стало для меня такой уже последней каплей.

Я уехала из России в марте двадцать второго года и сначала поехала в Тбилиси, потом в Лиссабон в двадцать третьем году. Так как у меня киноведческое образование, я писала тексты про кино в «Искусство кино», в «Сеанс». Здесь я поступила на PhD, но уже не изучаю советское кино, а пытаюсь его переосмыслять. Это для меня очень важно. Но в то же время это пока не является основным источником моего дохода.

Я продолжаю иногда писать тексты, но уже не для российских изданий, а для издания «Демагог», которое на русском языке, но не базируется в России. Пока основной мой доход — это работа уборщицей, но у меня есть большие планы, и дальше планирую развиваться в академической сфере и, конечно, быть писателем. Я очень хочу написать, отобразить в книгах свой опыт и всё то, что я пережила и видела как в России, так и в эмиграции.

Асса — это настоящее имя?

— Да, это настоящее имя. Я просто родилась в тот год, когда вышел этот фильм Соловьёва. Меня назвали в честь этого фильма, который я, естественно, ненавидела, когда была подростком, потому что очень сложно быть подростком, да ещё и с таким необычным именем. Но сейчас это уже кажется неотъемлемой частью меня.

Мои родители не были из поэтической тусовки, они просто работали водителями трамвая в Питере. И, в принципе, всю жизнь там проработали. Только недавно уволились, вышли на пенсию. Но по молодости у них были такие нонконформистские настроения, как, в принципе, наверное, у многих. Только у большинства людей эти настроения проходят, а у некоторых остаются на всю жизнь.

Какое самое тяжёлое событие произошло с вами после 24 февраля?

— Для меня таким парадоксальным образом война явилась самой большой трагедией в моей жизни, но и одновременно толчком. До начала полномасштавного вторжения я тоже знала, что хочу уехать из России, не видела там своего будущего. Но дело в том, что мне не хватало смелости.

В 2019 году я прожила год в Тбилиси и поняла, что мне очень нравится жить не в России, но мне не хватало решимости, потому что у меня не было удалённой работы, не было мужа-айтишника — не было вещей, которые в моём представлении были нужны, чтобы уехать. Но потом случилась война, и оказалось, что для того, чтобы уехать, ничего не нужно, кроме понимания того, что я больше не могу оставаться в России.

Я работала SMM-менеджером в книжном магазине «Ходасевич», который находится в Москве на Покровке. Собственно, потом я эмигрировала в Тбилиси и работала в магазине «Итака», который тоже основал Стас Гайворонский. Самое смешное, что накануне войны, в начале февраля, я буквально прилетела из Тбилиси в Москву из-за личной истории: хотела ещё раз увидеть молодого человека. Если бы не эта романтическая история, в момент начала войны я бы уже была в Тбилиси.

24 февраля жизнь разделилась на до и после. Началась какая-то другая жизнь, которая мерится иными мерками. Когда я тут встаю в шесть утра и иду мыть полы — это не самое весёлое занятие, но всё-таки это гораздо веселее, чем когда к моим знакомым в шесть утра приходят, чтобы забрать их на допрос.

Вот это чувство ужаса, которое я испытала 24 февраля; чувство ужаса, когда сразу после начала войны стала во всех соцсетях писать, что нужно поддерживать Украину, донатить на ВСУ, и на меня обрушились хейтеры из «Мужского государства». У меня было такое чувство ужаса от этой волны ненависти, что часто билось сердце и дрожали руки. Но когда я уехала из России, это чувство страха за себя персонально никогда больше не возвращалось, несмотря на бытовые трудности в эмиграции.

В эмиграции трудно быть одной, трудно одиночество, бытовые штуки. Но у меня есть уверенность в своём пути, уверенность, что я всё сделала правильно и моя персональная жизнь становится лучше с каждым днём. В этом основной поинт. И поэтому мне так не нравится, когда русские люди в эмиграции говорят о том, что они тоже жертвы, такие же, как украинские беженцы. Основная разница в том, что украинцы жили в своей стране и хотели там оставаться, они любили свою страну.

К сожалению, русский народ в целом не смог никак предотвратить то, что случилось. Мои персональные усилия и усилия моих друзей не смогли ничего изменить. И в этом моя трагедия — я в своей стране оказалась статистическим меньшинством. Сегодня для меня русский народ — это не я. Мне очень жалко политических заключённых. Мне и себя очень жалко иногда, но это очень мало имеет значения с точки зрения того, что идёт война, которая по своей длительности уже стала длиннее, чем Великая Отечественная, как мы её обычно называем.

Что связывает вас с Украиной?

— Первый раз я была в Украине где-то в 2010 или 2011 году. Точно помню, что это было до оккупации Крыма. Мы с моим другом поехали автостопом. Я поехала туда без всяких ожиданий, мне казалось, что Украина — это что-то очень похожее на Россию, постсоветская страна.

Меня очень удивило то, что я там увидела. Удивило, что они говорят на русском языке в большинстве своём и кажутся очень близкими, но при этом они абсолютно другие. Меня поразило, какую свободу я почувствовала в Украине. Когда ты идёшь по Крещатику, ты чувствуешь, что люди не боятся.

В России я всегда ощущала страх, ощущение, что ты не хозяин на своей земле. Как Мандельштам писал сто лет назад: «Мы живём, под собою не чуя страны». Мы не чувствуем под собой страну, потому что наша страна — это страна, где главные — менты и фээсбэшники. А в Украине я почувствовала, что люди чувствуют себя хозяевами на своей земле. Это выражается в мелочах: с какой лёгкостью люди начинают разговор, как они не смотрят друг на друга исподлобья.

Это то, что позже я увидела на Майдане. Я смотрела на Майдан через экран ноутбука и восхищалась этими людьми. Я думала о том, что когда-нибудь хочу, чтобы такое случилось в моей стране. И вот после Майдана прошло восемь лет, и моя страна начала полномасштабное вторжение. Я не могу это простить. Моя страна разбила мне сердце.

Как вы оказались в Лиссабоне?

— Год после начала полномасштабного вторжения я провела в Тбилиси. Там было очень сложно, у меня заканчивалась шенгенская виза. Я напоследок решила слетать в Лиссабон, чтобы немножко развеяться, в надежде, что он даст мне радость жизни. Лиссабон — это моя большая любовь. Приехала весной двадцать третьего года и поняла, что я снова живая, имею право радоваться.

Лиссабон для меня стал спасением как место, где ты можешь быть просто иностранцем. В Тбилиси ты всегда «русский», там тяжёлая история отношений, оккупированные территории. А здесь ты можешь слиться с толпой бразильцев, непальцев, индийцев. Это чувство, что ты далеко от России, на краю света, просто какой-то ноунейм, меня очень привлекло. Пространство не напоминает каждую секунду о том, что творит моя страна.

Я поселилась в хостеле, где волонтёрила: помогала по хозяйству за бесплатное проживание. Этот хостел работал для беженцев. Там я познакомилась с парнем из России и узнала о возможности податься на беженство в Португалии. Пока ждёшь решения, ты находишься здесь легально и можешь искать другие пути легализации: работу, университет или брак.

Для человека без денег, который не может открыть визу цифрового кочевника, это был единственный вариант. Я вернулась в Тбилиси, закрыла дела и приехала в Лиссабон подаваться. Сейчас я всё ещё жду решения. Даже если мне не одобрят беженство, я смогу перейти на студенческий ВНЖ, так как поступила в университет. Я рада хотя бы такой возможности находиться здесь легально.

Почему вы в своё время выбрали советское кино как главный предмет исследования? И на какие вопросы о культуре России вы тогда пытались через него ответить?

— Это началось в Университете кино и телевидения. В голове не было конкретных вопросов, скорее, это было эмоциональное решение. У меня был потрясающий педагог — Олег Альбертович Ковалов. Он оказал на меня огромное влияние, рассказывая не только об истории кино, но и об истории культуры, советских лагерях, советовал книги. Он открыл мне Советский Союз как целую вселенную.

Я начала эмоционально вглядываться в эти фильмы. Уже позже выбрала тему кинематографа Дзиги Вертова. Ещё до работы в Сахаровском центре я понимала, что хочу заниматься правозащитой или историей ГУЛАГа. Это был обратный путь: я видела ответы, а потом понимала, на какие вопросы они отвечают.

Очень важной была поездка на Соловки в 2017 году на дни памяти репрессированных. Сандармох, Соловки — места, где работал Юрий Дмитриев, который сейчас сидит в тюрьме по абсурдным обвинениям. Когда я увидела эти бескрайние леса с безымянными могилами, масштаб репрессий открылся мне на другом уровне.

Пришла мысль: страна, совершившая такие преступления и не покаявшаяся, обречена. Покаяние должно было стать национальной идеей. Поэтому 24 февраля не стало для меня сюрпризом. Весь этот ГУЛАГ накапливался как гнойный нарост: пытки, аресты — всё это было внутри. Я думала, мы будем мучить своих, и это останется внутренним делом. Но 24 февраля нарыв лопнул и выплеснулся на Украину.

Я не могу этого простить. Раньше страна убивала своих, теперь она убивает украинцев. Это новый уровень трагедии. Я жила с этой страной как с абьюзивным партнёром, каждый день прощая ей кошмары: убийство Немцова, оккупацию Крыма. Но после 24 февраля прощать больше невозможно. Я уехала навсегда. Я не могу представить, как вернусь и буду ходить среди людей, для которых всё это — в порядке вещей. Мы должны были это остановить, но не смогли.

Сегодня всё чаще критически пересматривают классическое советское наследие. От «Иронии судьбы» до Стругацких и Шостаковича как носителя советского типа мышления. Вы согласны с таким подходом?

— Я согласна. Более того, мне кажется, что такие идеи до сих пор звучат маргинально, над ними часто смеются, мол, «теперь всё на свете — имперство». Но это долгий процесс. Российское общество, даже в эмиграции, к этому не готово. Люди с нежностью относятся к советской культуре, потому что это часть их идентичности. Моей тоже.

Но я нахожусь в академическом поле, учусь в европейском университете. Когда я поступила, я собиралась писать диссертацию про Дзигу Вертова. Но к концу года поняла: я не хочу быть адвокатом советской культуры. Публично мне важно говорить о более насущных вещах.

Мой профессор-немец удивлялся: «Почему ты не можешь писать про советское кино? Ты думаешь, есть связь между ним и Путиным? Россия — это Сакуров, Тарковский, Сорокин». И я стою и думаю: человек, который никогда не был в России, объясняет мне, что такое Россия, потому что он читал Чехова. А я, прожившая там 35 лет, изучавшая ГУЛАГ и уехавшая из-за войны, якобы не знаю. Мне хочется, чтобы культура стала зеркалом для рефлексии, а не способом закрывать глаза на Бучу и Мариуполь, считая, что «настоящая Россия — это только балет».

Как, по вашему мнению, преступления в Буче связаны с советской культурой?

— Эта война начата во имя советского проекта. Путин считает развал СССР величайшей трагедией. Это война за сохранение империи. Советская культура — часть того, как этот проект легализует себя. Люди в Европе любят русский балет и поэтому считают, что Россия — это прекрасно, а давать оружие Украине «нельзя», надо быть пацифистами. У них есть такая привилегия, пока здесь нет русских танков. Но сначала приходит русский балет, а потом — танки. Люди этого не понимают.

Было ли в советской культуре и, в частности, в кино место для подлинного вневременного искусства или всё-таки везде есть отпечаток пропаганды?

— Это сложный вопрос. Советское кино неоднородно. Для кого-то это «Девчата», для киноведов — Лариса Шепитько или Кира Муратова. Но Муратова никогда не была мейнстримом, её фильмы клали на полку. Тарковский тоже не формировал массовое сознание нации.

Гораздо интереснее смотреть не на шедевры, а на средние фильмы, которые шли «первым экраном». Я недавно смотрела фильм «Иванна» 1959 года. Его посмотрели 20 миллионов зрителей. Там действие происходит во Львове, и во всех бедах героини виноваты «злобные националисты», а советская власть несёт образование и справедливость.

Этот нарратив про националистов используется и сейчас. Такие фильмы, карикатуры в журнале «Крокодил» про «израильскую военщину» и «украинских нацистов» — всё это плавно перекочевало в сегодняшний день. В приёмах пропаганды нет ничего нового. Параноидальная атмосфера, формировавшая мозги граждан десятилетиями, гораздо лучше отражает уровень развития общества, чем изысканные авторские ленты.

Как это распространяется на «старые и добрые» советские фильмы, такие как комедии Гайдая и Рязанова?

— У меня нет списка из десяти причин, почему вам нельзя их смотреть. Люди смотрят то, что хотят. Но для меня это эмоциональная история. Я разговаривала с беженкой из Украины, которая тоже воспитана на этой культуре. Она сказала: «После начала полномасштабного вторжения я больше не могу это смотреть, всё стало отвратительно». И я понимаю это сердцем. Сначала должно быть военное поражение, а потом — долгий период рефлексии. Когда-нибудь Россия будет ассоциироваться в первую очередь с преступлениями, как Германия, даже если у неё есть великая культура.

Что вы изучаете как киновед сейчас?

— Меня волнует тема войны в социальных сетях. Это часть нашей повседневности: листаешь сторис — завтрак, вечеринка, бомбёжка, снова вечеринка. Раньше, во время чеченских войн, события не отражались в смартфоне ежесекундно. В России о таком писать в академии было невозможно, там нельзя касаться политики. В Европе же поле допустимого постоянно расширялось.

Я решила писать про репрезентацию войны в коротких видео в Инстаграме. Я хочу написать диссертацию так, чтобы она была понятна европейцам, объяснив им вещи, которые нам кажутся очевидными, а им — нет.

Как вы относитесь к лайфстайл-контенту из России, где война как будто отсутствует? Это форма эскапизма или уже способ её молчаливой легализации?

— Это популярный упрёк: «Вы живете свою жизнь, а идёт война». Но люди везде стараются жить свою жизнь. Проблема не в вечеринках, а в отсутствии рефлексии. Общество в России думает, что всё нормально, и в этом главная проблема — разрушение морали.

Для меня это стало очевидным ещё после четырнадцатого года, когда память о псковских десантниках становилась секретом. Матери отказывались от сыновей ради выплат, ради «белой Лады». Когда финансовый интерес становится важнее памяти о близком человеке — это самое страшное. В таком обществе нормализуется идея войны. Страшны не вечеринки, а то, как всё это осмысляется (или не осмысляется).

Как изменились ваши отношения с родителями после начала войны?

— У нас и до войны не было особой близости. Мои родители — типичные представители народа. Я стараюсь их не осуждать, отношусь к этому со смирением, но это часть моей личной трагедии и «дыры» внутри. Родители меня не поддерживают. Мы общаемся на поверхностные темы, чтобы не вступать в споры, иначе общение придётся прекратить совсем.

Что можно сделать в изгнании, чтобы конструктивно повлиять на происходящее в России?

— Я не знаю. Мне от России сейчас ничего не хочется, кроме того, чтобы она перестала бомбить Украину. Нужно публично поддерживать Украину. Многие уехавшие молчат, потому что им нужно ездить обратно в Россию. Смысл моего отъезда был именно в возможности говорить открыто. Я не верю в реформы или революции внутри страны. Единственное, что может что-то изменить — это военное поражение России.

Что помогает вам поддерживать оптимизм и не падать духом?

— Мне помогает свободная страна. Очень классно каждый день делать вещи, которые были непривычны дома, улыбаться незнакомцам, выстраивать новую идентичность. Несмотря на травмы и комплексы, которые мне дала моя страна, я чувствую, что могу что-то дать этому миру.

Это звучит странно от уборщицы-беженки в Лиссабоне, но я вижу своё будущее здесь гораздо яснее, чем в России на престижных должностях. Ощущение, что передо мной открыты все дороги — это правда.

Вы планируете написать книгу? О чём она будет?

— Я всегда хотела быть писателем. Оказавшись в эмиграции и работая уборщицей, я поняла, что у меня больше нет вариантов «уходить от судьбы», работая на удобных должностях в SMM. Самое уникальное, что я могу дать миру — это мой взгляд и мой опыт.

Общаясь с иностранцами, я поняла, что мой опыт, который кажется банальным в России (проблемные семьи, тяжелая жизнь), на самом деле является отличным материалом для литературы. От хорошей жизни книг не пишут. Я хочу написать об эмиграции, о жизни в хостеле, о воле к жизни и силе духа. Это то, за что я ценю украинцев — они не отчаиваются и сохраняют человеческое в любых условиях. Когда я получу стипендию и уволюсь с работы, я соберу дневники и начну работу.

Чего вы боитесь?

— Кажется, самое страшное уже произошло. Мы живём в апокалипсисе каждый день. Если мне откажут в беженстве — что ж, главное выпрыгнуть из самолёта, чтобы не попасть в Россию. Привыкаешь жить во время конца света и понимаешь, что страшнее уже не будет.

Главное — оставаться человеком. Многие говорят: «Какой смысл донатить пять евро, если это не остановит войну?» Но для меня важно осознавать свою идентичность. Я не хочу признавать, что кто-то другой определяет меня или что я — беспомощная жертва. Я буду делать то, что соответствует моим принципам.

О чём мечтаете?

— Мечтаю получить ВНЖ, уволиться и начать работать над диссертацией. Мечтаю, чтобы война закончилась победой Украины. Хочу поехать туда, помогать строить прекрасную Украину будущего — в неё я верю гораздо больше, чем в прекрасную Россию будущего. Очень скучаю по Киеву и Одессе. Пожалуй, это моя главная мечта — вернуться в Украину.