Артём Подзолков: «Мама говорит: “Война – это плохо, но не лезь в политику”»

Артём Подзолков, журналист, живет в Грузии. 

За время войны он несколько раз возвращался в Россию. В последний раз он провёл там год. Понял, что разочаровался в людях. “Стало больше войны в пространстве, а люди стали меньше об этом говорить,”– отмечает Артём. 

Расскажите о себе.

— Меня зовут Артём. Я занимаюсь журналистикой. В основном работаю с текстовыми жанрами. Сейчас по большей степени с новостями. А так я из Домодедово.

Как на вашу жизнь повлияла война?

— Я бы чуть-чуть дал ремарочку небольшую до событий войны. Я ещё думал уехать после электронного голосования ДЭГ, 2021 год. Мне тогда казалось, что наша демократия идёт в тартарары и ничем хорошим это не закончится. Но мы почему-то решили заниматься выборами в двадцать втором году муниципальными. А, да, я занимался, работал на выборах.

И на меня война — это, ну, был какой-то шаг в ад, потому что я проснулся, я помню этот день, 24 февраля, мне написал друг, скинув видео горящего дома, а у меня тогда были мысли только о муниципальной кампании. Я подумал: «Так, это в Домодедово что-то происходит». И потом он мне пишет: «Нет, это Украина и всё». И я смутно помню, что происходило. Помню, списались с друзьями, решили сразу поехать в Москву на митинг. Вот поехали в центр. Но это спасло, наверное, на какое-то, ну не на дни, наверное, на часы — какое-то ощущение сопричастности, что есть куча людей с такими же чувствами, да.

Затем думскроллинг. Две недели ты ничего не делаешь, просто смотришь новости, тебе плохо. Затем ощущение того, что ты один. Ну, то есть какое-то одиночество. Я потерю идентичности не хотел. Я, к сожалению или к счастью, у меня как бы чуть-чуть, может быть, есть корни из Литвы, но так я по паспорту русский, и сложно было себя как-то с этой проблемой с идентичностью.

Ну, потом я это пережил. Я люблю нашу культуру, наш язык и нашу страну, но не государство ни в коем случае, да. И это всё мысли, состояние тревожности, постоянное ощущение какого-то тотального одиночества, непонятно, что делать, непонятно, что дальше, страх. Ну, мысли о будущем просто как-то купировались. Просто всё будущее примерно закончилось неделей. Вот что неделей позже ты видишь, то дальше абсолютно непонятно. Да, в общем, сильно деструктивно она на меня повлияла.

С девятнадцатого по двадцать второй годы вы агитировали за разных кандидатов, не поддержавших политику Путина. Считаете ли вы сейчас, что в этом был смысл?

— Конечно, в пылу кампаний избирательных. Я думаю, меня поймут люди, которые ими занимались. Мне кажется, что определённо в этом есть смысл. Ну это условно проектная. Ну как, да, если переносить на язык бизнеса — проектная деятельность, и вот в эти полгода для тебя больше ничего не существует, и ты веришь в то, что это не бессмысленно. Как говорила наша Екатерина Михайловна, а смысл выборов в России не в том, кто победит, а в том, что происходит после, какие будут последствия, как это отразится на общей конъюнктуре и так далее.

Я понимал, что скорее всего, ну, в какой-то момент времени приходит осознание, что кандидаты оппозиционные не выигрывают. Особенно в Москве, особенно на Госдуме с ДЭГом, но всё равно какой-то шанс, ну, надежда есть. Какой в этом был смысл? Ну, как минимум, это объединение каких-то голосов, которые с чем-то не согласны. Ну, если говорить про Госдуму.

И я думаю, что вот в этом каком-то коллективном действии и сопричастности есть смысл. Ну и хочется искренне верить, что это какой-то посыл, крик туда наверх, что смотрите, у нас есть какие-то таргетные проблемы локальные, хочется их решить, но я слабо сомневаюсь, что это так работает, к сожалению. Но я думаю, иногда работает. Но да, в какой-то момент времени понимаешь, насколько бессмысленно.

Каким был ваш переезд?

— Видимо, у меня тогда было много ресурсов, и я, не знаю, приехал, нашёл работу, потом ещё, ну, потом ещё поменял, что-то делал, киноклуб, куда-то ходил. Ну, довольно легко было. Не знаю, как-то быстро адаптировался, тем более здесь не сложно. К сожалению, грузинский я так и не выучил, но в целом со знанием русского и английского здесь довольно комфортно.

Ну, есть общее как бы постсоветское прошлое, которое так или иначе отражается. Ну и я думаю, культурная связь Грузии и России не первые столетия существует, поэтому это, ну, хотя бы понятно, но это не во Вьетнам приезжать какой-нибудь, где абсолютно другой мир. И это довольно сложно. Здесь всё-таки понятно, есть этническая специфика, есть там национальная и так далее, но много каких-то общих паттернов. Ну и справедливости ради — это всё стирается, когда мы говорим про людей из городов, которые давно уже в сети. И в целом довольно комфортно.

Почему вы решили вернуться в Россию спустя некоторое время?

— У меня периодически проявляются проблемы со здоровьем. Это, видимо, психосоматика, стресс сильно влияет на хронические заболевания. И, видимо, мне комфортней лечиться в среде, где у меня куча докторов и так далее. Ну, возможно, это просто отговорка, почему я переезжаю, не знаю. Но в последний раз я периодически возвращался на пару месяцев. Опять же предлогом была там какая-то проблема. Я даже здесь в больнице лежал один раз, и хочется уехать в среду более знакомую, где, ну, всё-таки, несомненно, какие-то плюсы у России есть. Вот, в том числе и платная, по крайней мере, медицина.

Ну и под таким предлогом уезжаешь. Но последний раз я уехал в январе двадцать пятого, а меня тогда уволили с работы. А, и, собственно, инаугурация Трампа, да, по-моему, так это было. Инаугурация Трампа, решали Новый год. Оказалось, что в нашей сфере довольно много медиа были с этим как-то сильно связаны. И всё, пропасть там, мне кажется, на полгода вакансии пропали напрочь.

Ну и я понимал, что без средств существования здесь сложно, и решил уехать. То есть я просто хотел уехать, наверное, полечиться, встретиться с родными. Потом случился Новый год, и я уже остался.

Что в повседневной России изменилось сильнее всего за время, пока вас там не было?

— Стало больше войны в пространстве, и люди стали меньше об этом говорить, как ни странно. Два полярных процесса. Те люди, которые переживали, как-то постоянно об этом думали, были какие-то нагнетающие мысли — ну, это из моего окружения, опять же — стали больше концентрироваться на своей собственной жизни. Я понимаю, это естественно, довольно угнетающе жить в стране.

Если ты думашь, что ты как бы часть агрессии, там, насилия и смертей, понятно, что это защитная реакция отчасти, но да, люди атомизировались, как-то замкнулись в своих мирах и стали заниматься своей жизнью. Да, даже ребята, с которыми занимался выборами, довольно политизированные, ну, не все, но часть всё как-то абстрагированно на всё смотрели.

Военные, которые возвращаются, солдаты, они появляются в пространстве чаще — становится. Ну то есть, да, вот именно слово пространство. В моём окружении, возможно, войны становится меньше, но в пространстве её больше. Причём даже не то, что в городах. В городах как будто не сильно поменялось. Но в Домодедово как были зетки на автобусах, и мусоровозах не тех, и в полицейских машинах, так и остались. Но плакатики в Москве, да, как будто больше стало. Но люди возвращающиеся — кто-то что-то рассказывает, у кого-то погибают близкие, кто-то, ну, опять же, может быть, не вернулся, но почему-то стало больше военных в каких-нибудь там барах, кафе, ещё где-то.

Как изменился язык? О чём теперь говорят? Иначе или вообще молчат?

— Люди как будто смирились не на уровне того, что они боятся говорить. Ну, мне так показалось, по крайней мере. Люди просто перестали это видеть в какой-то своей перспективе, перспективе в поле. Ну то есть они закрыли глаза, они не замолчали, потому что им страшно. Они смирились, потому что, может быть, тоже потому что страшно, но, по крайней мере, они смирились и перестали с этим жить, с этими мыслями.

А я наоборот, я как первый год эмиграции, ну, видимо, чтобы не совсем поехать, я как-то старался это всё, ну, абстрагироваться, но в какой-то момент времени я гораздо жёстче стал к этому относиться. Ну, то есть вначале мне было больно, потом мне стало спокойно, сейчас я злой скорее. Хотя это мне не свойственно, но я просто перестал с этим смиряться абсолютно.

И мне тяжело на фоне моих ощущений. Я, конечно, мог делать больше и делаю довольно мало, но какое-то желание бороться и всё-таки в журналистской деятельности. И когда ты читаешь параллельно — а ты, конечно, это читаешь, потому что ты в этом работаешь — про репрессии, про восемнадцатилетнюю Диану, которую карусельными арестами отправляют по СИЗОшкам питерским. И я не понимаю, как можно, ну, всё это игнорировать. Многие люди, которые уехали, они жертвуют многим, ну, по крайней мере, своими благами и консьюмеристскими, и как бы уровнем жизни. А когда ты думаешь о том, как зарабатывать не 300 000, а 400 плюс, игнорируя существование вот такого зла вокруг, я не знаю, мне просто тяжело.

Как складываются ваши отношения с отцом, поддерживающим войну?

— Сложно, да. У меня разделилась семья на два лагеря. Возможно, кстати, я сейчас только вот прямо сейчас кое-что понял. У меня часть семьи из Ельца, это в Липецкой области — отец, и часть семьи из, ну, Москвы. И вот московская часть семьи, она не поддерживает. Я понимаю, с чем это могло быть связано. Как бы понятно, что в Москве всё-таки, наверное, уровень культуры был выше, тем более у меня там дед из технической интеллигенции советской, поэтому, возможно, это как-то взаимосвязано, да.

Но та часть семьи, то есть там конкретно дядя и отец со стороны Ельца — ну то есть дядя у меня пропутинист, который довольно активно поддерживает войну, но без действий. В смысле, он не донатит военным российским, не ездит там на фронт, ни с гуманитаркой и так далее. Отец менее однозначно, но тем не менее тоже поддерживает и тоже пропутинских взглядов.

А остальная часть семьи, ну, кто-то не поддерживает войну, там, условная мама, она скорее нейтрально относится. Ну, то есть ещё раз, у меня, слава богу, нет людоедов в семье, которые, ну, как условные наши Z-ястребы призывают там к убийству и насилию. Все вроде как говорят: «Да, это плохо», но там в разной степени. Насколько это плохо и нужно ли это продолжать. Ну, мама просто говорит, что война — это, ну, смерть, убийство, война — это плохо, но как бы не лезет в политику.

Есть ли ощущение, что вы стали чужим в России?

— Ну, оно никуда не ушло. Я как после 24 февраля чувствовал себя чужим, так и остался. Единственное, что у меня степень разочарования как-то в прогрессии росла. Но если в государстве я разочаровался давно, то в начале войны, в какой-то период я разочаровался в бизнесе.

Потому что это, ну, абсолютно инертная система, которая схавала всё, что, ну, о’кей, спасибо Воложу, что уехал, но всё остальное, все эти финтехи — а, ну, Олег Тиньков, конечно же — но всё остальное, все эти большие финтехи, компании и так далее, но они, ну, стали частью этой системы. Я думаю, без них было бы сложнее гораздо. И я сильно разочаровался в том, что это люди, которые промолчали абсолютно и продолжили дальше и как-то ассимилировались, даже такое слово использую, во всей этой аду.

А, собственно, что изменилось, когда я вернулся? Я разочаровался уже в людях, если честно. Я, конечно, с большим уважением отношусь к политикам и журналистам, активистам и просто людям антивоенным, которые остались. И это сложно. Ну, в период, когда я разочаровался, была, собственно, наука, которая меня сильно вдохновила. И я подумал, какого чёрта я живу в этой Москве? Надо уезжать в Питер.

Видимо, я разочаровался в людях, потому что, ну, я не смог принять, что все настолько стали это игнорировать. Причём меня больше всего задело именно люди моей среды, люди, которые горели политикой, которые грезили что-то изменить, и они и остались, и смирились. И я, наверное, не смог это принять. А другая половина просто стала думать о деньгах. Хотя, может быть, они до этого так много думали о деньгах, ну, о собственном благе. И я сильно разочаровался. Это была такая финальная стадия, после которой я, честно говоря, вообще не представляю свою жизнь в России.

Есть ли темы, которые вы не брали, находясь в России, и почему?

— В Рус, ну, мы не писали «война» по очевидным причинам, потому что пару раз ты напишешь и всё, на этом всё закончится. Конечно, в том числе для главреда, потому что, ну, Сергей — публичное лицо. Ну, как бы я думаю господам в погонах известно, кто, если они захотят, то уж точно кто будет как бы создатель, глава главред Rus. Ну и ему, очевидно, это не очень хорошо бы закончилось. Мы не брали того, что касается оккупированных территорий. Да, мы об этом тоже не писали.

В чём секрет российской пропаганды? Почему люди ей верят?

— Ну, я не думаю, что это довольно история не одного года и не четырёх лет, но мне кажется, они целенаправленно создавали поле недоверия ко всему. И в начале они его создали. То есть люди перестали доверять медиа как таковым. Это было дискредитировано, в частности, пропагандистами, которые вещали вся желчь, ненависть с экранов.

А потом, мне кажется, это проплыв разной абсолютно дезориентированной информации, которая, ну, она просто сбивает с толку. Тебе сыплют всё, что угодно. Но у нас идеология — я называю её Франкенштейном — это примесь какого-то отвратительного совка, какой-то традиционализма давно мёртвого, который они почему-то хотят возродить. Но это абсолютно неживая вещь, которую они писали как будто на коленке.

Но мне кажется, из-за того, что это абсолютный хаос чёрт пойми чего, люди верят в это. Ну и, конечно, какие-то более общие вещи, которые скажут там политологи — это сплочение вокруг флага во время войны, это сильная рука, опять же, хотя она не такая уж и сильная, но тем не менее страх репрессий. Но вот эта рука рандома, мне кажется, это пугает. Ну, то есть никто не знает, выберет ли эта случайность тебя и когда она тебя выберет.

Ну, это пугает. У меня один мой друг, который в России остался, рассказывал, что ему иногда страшно. Он просыпается в 6:00 утра и боится стука в дверь. Наши силовики так не работают, но понятно, откуда истоки этого страха.

Был ли страх, что могут постучаться в дверь, когда вы находились в России?

— Да, я смирился, но я просто понял, что если я хочу заниматься журналистикой, а я хочу заниматься журналистикой, и я нахожусь в России, то ко мне рано или поздно могут прийти. И я соблюдал правила цифровой безопасности, старался и физической, но я смирился с какого-то времени, что да, когда-нибудь смогут постучать.

Я думал в голове: «Блин, последнее слово хочу хорошее высказать». Если вот у меня такая была сублимация, ну, видимо, какой-то всё-таки стихи пишу. Думаю, ладно, хоть последнее слово что-нибудь хорошее скажу. Вот я думал вначале сравнить с тридцать седьмым и сказать то, что вот, ребята, судья, смотрите, как бы вам не оказаться следующими, а вы сейчас занимаетесь бесправием. Потом это всё скатывалось в боли журналистики, в какую-то такую оду с плачем. Да, ну последнее слово вспоминал, точнее вспоминал, думал, что могу сказать.

Но я к этому скорее с таким смирением, с теоретическим юмором отнёсся. Но это всё страшно, конечно. Ты, блин, закрытые соцсети, ты ничего не публикуешь. Мы начали интервью с того, что я не люблю сидеть спиной к дверям, потому что, когда я снимал репортажи, я как бы пытался находиться в пространстве. Ну, когда уже писал, ну, как бы день нужно было выпускать. Ну, я сел в место, чтобы если вдруг увижу, что пойдут силовики, я успею выйти со всех аккаунтов сразу. Вот там телега, Google диски и так далее, чтобы просто — ну, понятно, что это всё можно, конечно, восстановить — ну, хотя бы минимальная часть того, что я могу вот сделать в такой период. Да, это всё страшно, да. Мне, возможно, повезло, что я с этим смирился, поэтому я так рационально и страшно, но именно на чувственном уровне я этого не испытывал.

Чего вы боитесь сейчас?

— Если говорить про что-то такое экзистенциальное, не связанное с Россией, чего я боюсь — да, наверное, в какой-то степени одиночества в последнее время. Если говорить что-то более политизированное — ну, за близких, я думаю, потому что, ну, я, если выбрал свой путь и, наверное, готов понести ответственность, и что, возможно, никогда не вернусь в Россию, то близкие нет, они этого не выбирали.

И я понимаю, что, ну, моя мама там работает удалённо. Если к ней придут с обыском, ну, я не знаю, как она будет работать. Вот так как бы конфискуют всю технику, да, они там ничего не найдут, но тем не менее. Ну и понятно, что это стресс. У меня как бы бабушка, ну, не молодая, мягко говоря, и, ну, мне не хотелось бы этого.

О чём мечтаете?

— Была одна маленькая мечта. Она сбылась. Так, я скорее хочу что-то делать, чтобы что-то поменялось, наверное. Так, сейчас я хочу работать в антивоенных медиа и пытаться как-то влиять на окончание войны.