Антон Зайцев: «ФСБшники обсуждали, что мой отец украинец»

Антон Зайцев — активист из Краснодарского края. Работал фрилансером, вместе с единомышленниками и активистами. Занимался в родных местах независимой политикой, создав «Армавирский оппозиционный блок». Пытался организовывать митинги, помогал в агитации за Алексея Навального. 

Когда началась война, Антон с друзьями стал бороться с государственной пропагандой. Они срывали военную агитацию. Почти сразу к Антону пришла полиция. Сказали, что сейчас сложное время и устраивать митинги не надо. 

Через какое-то время Антона оштрафовали за «дискредитацию российской армии», а потом устроили обыск, после которого дали 15 суток ареста. Антон решил, что дальше оставаться в России опасно и уехал из страны. 

Теперь живёт в Армении.

Расскажите о себе.

— Зовут меня Зайцев Антон. Мне 31 год. Я из России, соответственно, Краснодарский край. До войны, э, занимался финансами. В 2017 году, когда началась движуха с Навальным, начали пытаться, ну, скажем так, оппозиционную движуху местную.

Ну, соответственно, штаб у нас не получилось организовать полноценный, ну, штаб Навального ФБК, мелкие населённые пункты. Но в итоге мы решили организовать свой, как бы, народный штаб.

По мере сил пытались там организовать митинги, пикеты, участвовать в избирательной кампании, наблюдателями на выборах.

Вы занимались активизмом в Краснодарском крае и создали Армавирский оппозиционный блок. Расскажите, чем именно вы занимались.

— Мы как бы создали небольшое неформальное движение местное низовое активистское, Армавирский оппозиционный блок. Он, по нашей задумке должен был объединять людей всех оппозиционных взглядов в наших вот в наших родных пенатах, невзирая как бы на вашу на ваши взгляды конкретные. Можете быть там коммистом условным, да, там ФБК, там сторонником, там Каца, там, не знаю, можете быть правым, левым, как бы без разницы.

Если вы оппозиционных взглядов в целом и придерживаетесь, ну, набора неких основных базовых ценностей, то есть там нелюдоедских, да, какие-то общие гуманистические ценности, идеалы, в общем, идеалы свободы, да, гражданской, в общем, набор базовых гражданских и гуманистических ценностей. Если вы этих придержитесь и этих ценностей, то как бы добро пожаловать с попеременным успехом, по большей части без, потому что обычно администрация как бы любые митинги она куда-то либо отгоняла, загоняла там куда-то в край города, либо быстренько подсучивала там какую-нибудь другую активность, типа митинг дня казаков, там вот что-нибудь такое в духе. Просто они от балды ставили это в тот же день, в то же время на то же место, куда подавали заявку.

На костях активный оказывали давление. Мне особо нет, но ещё до войны вот ко мне приезжал, я так понимаю, наверное, из центра Э он, ну там не было какой-то жести такой, как бы в целом вот ты там какие там планы там ты занимаешься там митингами или нет? как бы я как бы, ну, нет, к моменту войны уже фактически нашу ячейку раздолбали.

Наш как бы основной активист, который подавал документами, возился, подавал от себя заявки на проведение митинга. Его фактически выжили из страны, он уехал, остальных кого запугали, кого так уже отошёл просто от безнадёги. Ну и, в общем, по сути, это выродилось просто в чатик.

В двадцать первом году пытались немножко, когда Навального посадили, некоторые пытались выйти и, ну, как бы там тоже всех задавили. И в основном, когда пытались выходить, в основном было слишком мало людей.

Как война изменила вашу жизнь?

— Помимо общего, да, возмущение войной и чувством отрицания, скажем так, да, общего абстрактного, да, продиктованного идеалами, там, ценностями, тут как бы ещё приплеталось ещё и семейное непосредственно. Ну как бы, ну вот наши, вот как бы я читаю отчёты, да, там как войска проходят. Вот тут Ровеньки, да, там Сватово, Белокуракино.

А а это всё маршрутка, как бы, когда мы приезжали вот к бабушке с дедушкой, ну дяде с тётей в Украину раньше машиной. Вот мы по этому маршруту и приезжали Белокуракино, Ровеньки, Сватово и вот туда. А тут как бы А тут танки идут по этим по этим всем территориям.

Как бы ты читаешь и, конечно, да, российские танки, то есть как бы, а ты в России и вот это всё буря эмоций, ты как бы проснулся вообще в другой стране. Вот вот это вот ощущение прямо со мной сохранилось. То есть ты уже вот вот оно всё сломилось как-то вот где-то это вот фундаментальная какая-то струнка, да, порвалась.

Вся среда вокруг тебя, она изменилась. Что-то вот очень такое глубинное сдвинулось не в обычном своём, да, состоянии вот этом экзистенциальном самоощущение, да, экзистенциально, как бы ты дома там, да, ты в своей стране, там как бы настолько всё привычно, что оно фоновое, ты не замечаешь, а тут ты ощущаешь прямо кожей враждебность среды и неадекватность.

Как бы я помню, приходил на работу, поднимал тему, тоже в лучшем случае это было: «А вот что мы тут обсуждать там вот опять свою политику, как бы это неинтересно и вообще как бы нервы трепать не надо».

После начала войны сразу в первые же дни ко мне первый раз приехал местный участковый, прочитал лекцию о том, что вот несанкционированные митинги, а сейчас вот у нас сложная ситуация, как бы вот я знаю, вы там организовывали собрание, вот сейчас как бы нельзя и как бы вот ни место, ни время, украинский флаг нельзя приносить вообще. Это как бы экстремистский символ. Вот это оказался экстремистский символ, как свастика и всё остальное.

Потом ещё раз приезжал и вот потом приехал третий раз, а я как бы говорил: «Вот перчат наш, который оставался». По большей части вот оставались у нас вот такие вот эти вот островки и адекватности, где можно было обсуждать ещё нормальное происходящее.

И вот мы общались в этом чате, который вот остался в нашем оппозиционном. Туда репостили новости. Ну, в том числе я после Бучи, которая, да, тоже всех встряхнула и шокировала, я туда репостил посты, ээ, где писал, где разбирались теки пропаганды, опровергались и разбиралось истинное положение дел, как оно происходило, что это российские войска устроили, меня вызвали типа ещё раз на беседу профилактическую, я пошёл.

В итоге меня потом отвезли в полицейский участок, и там вот как бы у меня была беседами по дискредитации. Вот дискредитация ВС РФ, так как это был как бы первый раз, мне как бы вот те посты, которые я скидывал репост, их взя сделали как один. Вот мы можем как бы сделать, что это вот каждый отдельный репост, это вот отдельное как бы и потом будет уголовка.

Потом был соответственный суд, я пришёл ээ на наняли адвоката местного. Суд, конечно, был как всегда фарсовый. Там пришёл местный судья городской призывайте всем вином. Я говорю: «Нет, как бы, а в чём я виновный?» Я, говорю, я репостил посты, которые были выложены в открытый доступ, как бы я репостил их в наш свой чат, говорю, в чём я, собственно, виновный? У нас у нас свобода слова, говорю, как бы вообще-то я руководствовался зарегистрированными в конституции, в конституции правами свободными.

Не, я не вижу тут в чём я могу быть виновен. Не было даже мм истца, никто не явился, не ну полицейских не было. Те, кто составлял адвокат офигел, говорит: «А где, говорит, собственно другая сторона? Где как бы сторона обвинения мы мы с кем тут как бы прение гос судья говорит ну нету типа адвокат говорит можем как бы я тогда ходатайствую чтобы вызвали ходатайство отклонено ну короче в общем мы были в режиме просто без в режиме одностороннем без полиции без никого без участкового который как бы от имени которого было написано никого не было ну и мне впаяли вот инициативку по-быстрому за дискредитацию 300 штраф после начала войны».

В 2022 году вы с товарищем из Киева создали низовое антивоенное движение. Чем занимались?

— Самое лучшее будет описание — это низовое антивоенное движение. Сюда входила агитация, в том числе в интернете, собственно, антивоенная, попытки в том числе бороться с пропагандой в меру сил.

Ну и и дальше уже кто как может как бы на месте в меру своих сил, меру своих возможностей борется с с военной мм и пропагандой, с лживым как бы, да. То есть там не было жёсткого какой-то централизации, это была вот горизонтальная организация. Кто-то там может там ходить расклеивать листовки, условно, да, срывать агитки, условно сфотографируйте там закрасить.

Из-за вашей антивоенной деятельности вас оштрафовали за дискредитацию вооружённых сил. А в начале двадцать третьего года у вас был обыск. По какому делу? Как это происходило?

— Ну, я, в общем, проснулся. А пошёл как бы брить. Собака в доме наша лает. Ну, у нас домашний пёс.

Мама выходит, потом залетает, говорит, там, говорит, там полиция пришла с обыском. Эту ну и в итоге они вошли, ну, фэсбэшники, наверно. Ну, я не знаю, эшники либо фэсбэшники. Был опер как бы следак вот э следователь наш местный и были просто ппсники казаков привели в качестве понятых жизнь это вот такая вот фишка на югах стала последние годы как раз появляться что в качестве понятых использовать там зубков.

Начался обыск начали изымать электронику вот все как бы вычислительные устройства компьютер там мой как бы компьютер сестры м ноутбук старенький потом телефоны у каждого флешки, всё это как бы забрали.

Ну, меня как бы на кухню там начали беседовать, типа, а были вопросы в духе жить хочешь, не хочешь? Э были ещё вопросы в духе знаю ли я того-то. Я уже не помню точно. Тони Монтана, по-моему, спрашивали.

Я это я немного Ну, Тони Монтана — это же вообще герой фильма. Типа спрашивали ещё, типа, что я репостил видео с поджогом военкоматов якобы, вроде как, а я как бы я может репостил прикол.

А я как бы понемногу ещё продолжал там в чат наш кидать. Я как бы так сказал, говорю, может быть, может быть репостил, но как бы он типа откуда вот это видео? Я говорю: «Я не знаю», говорю: «Я видел это где-то на канале».

Ну, я так понял, у них было подозрение, что это как бы я там с кем-то связан там спрашивали кого там, знаю ли я там каких-то новокубанских партизан, ну, что-то такое было, не помню точно название, но типа какие-то там типа партизаны.

Я иду и вот слышу краем уха вот обсуждает эшник с другим эшником, и я слышу вот обрывок вот фразы типа у него вот отец украинец был. Видимо, я так понимаю, что это тоже вот какой-то вот вот такой вот кирпичик в общую как бы вот стену мне повезли участок, там ещё тоже по типа побеседовали, получили доступ к ВК, моему аккаунту, как бы с него выкачали данные.

И вот у них висел этот портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского. И вот один полицейский, типа на него смотрит, говорит, он говорит: «Вот он, говорит, видишь, типа тоже революционер, говорит, как и ты, типа, из твоих».

Я говорю: «Ну, вообще-то я как бы я-то не революционер, да, и как бы Феликс Дзержинский и я как бы, ну, мы, мягко говоря, в разных в разных как бы концах. Дзержинский-то он м террор, все дела. Вы как бы, а вы сейчас как раз занимаетесь этим, а я я как бы нет, вы это продолжаете. Нет, какой террор? У нас вот как бы вообще-то демократия, как написано было в протоколе. Я вот шёл по улице в ответ на законную просьбу полицейских остановиться, ответил отказом. Вёл себя агрессивно, пытался скрыться».

А что вы, говорю, пишите? Как бы я-то вы меня из дома забрали, а вот типа на тюрьму поедешь, типа. Я говорю: «Ну окей». Ну я как бы уже понимаю, что да, всё довольно печально.

Повезли меня на медосвидетельствование. Я как бы говорю, что вот вот у меня СРК, как бы врач, а это говорит, это всё с головы, типа, а такого диагноза не существует. Это как бы всё с головы.

Вот вечером меня отвезли на обратной участок и там мм сначала меня закинули типа аля обезьянник, там была вот как бы прозрачная камерка вот эта вот с одной кой ну как мне, собственно адвокаты говорили, типа, что вот как бы последний раз тебе даём, не занимайся вот таким всяким, как бы вот после ночи обезьянники меня привезли в суд.

Там был тот же судья, который меня по дискредитации судил. Он мне впаял вот 15 суток и меня отвезли уже на сутки.

Каждедневные ещё проверки на ночь тоже простукивание матрасов, кроватей. И вот эта вся вот атмосфера, она, конечно, давила. Сидел, думал, будет ли мне, устроят ли мне карусель, типа, вдруг я сейчас выйду, а меня потом назад и ещё на сутки, потом ещё что-нибудь впаяют и отправят меня в какой-нибудь СИЗО.

Думаю, что будет, как бы. Ну сказали, что вот типа дело не будем сейчас заводить, но как бы вот ты как бы вот на тоненького как бы вот тебе последний шанс. Вот если вот ещё раз попадёшься, то вот как бы уже будут последствия как бы. А так вот вроде как. В итоге через год полтора после моего отъезда вернули таки технику.

Как вы покинули Россию и уехали в Армению?

— Во избежание, что если вдруг там я, да, был там воронский или не воронский, ещё что-нибудь, там был проложен как бы маршрут э автомобилями через границу Белоруссии, уже с Белоруссии вылет.

Там изначально был были в Казахстан, потом с Казахстана уже в Армению. Тут я месяц пробыл, опять же, вот с шелтером договорился с м Ковчегом, а мне дали вот на месяц место в шелтере на Ленинградян, который был, а потом вот уже нашёл жильё, как бы съехал на него.

В России остались друзья, близкие. Как складываются с ними отношения сегодня?

— В целом, ну, хорошо, конечно, хотелось бы побольше контакта, но друзья они как бы работают, как бы своя жизнь. Мы как бы списываемся, родные.

Хотелось бы, конечно бы, чтоб почаще могли приезжать, но финансово это напряжно, как бы, хотя тут не так уж и далеко. Мама, как бы работающая пенсионерка. И вот сестра она тоже из-за болезни она м на инвалидности.

В идеале мне как бы, да, хотелось бы их вытащить бы жить. Тоже как бы надеялся в начале, что, может быть, глядишь, там в Армении выйду по болезни, да, там смогу как-то закрепиться там и, может быть, что-то как-то, если на постоянно как-то работать, может быть, лучше их как бы привести их сюда тоже.

В этом плане мне повезло, что у нас, ну, скажем так, не было внутрисемейного конфликта на этой почве.

Что труднее всего вам даётся в эмиграции?

— Самая тяжелейшая — это, собственно, моя болезнь. Рекурентное генерализованное тревожное расстройство, тревожно-депрессивное. На его фоне соматизация в виде синдрома раздражённого кишечника, функциональной диспепсии. У меня абсолютно узкий рацион.

У меня ещё состояние ухудшилось в эмиграции. Плюс в процессе подбора лечения я менял много антидепрессантов. И в итоге состояние ухудшилось в 2024 году ещё больше. Я уже болею с 2020. Состояние ухудшилось и рацион ещё больше сузился.

В итоге я сейчас питаюсь только вот недоваренные яйца, всмятку строго, рисовые хлебцы и брускетты. Вот это вот единственные продукты, которые у меня не вызывают реакции. Ещё могу пить зелёный чай сладкий. Это вот отдушина такая небольшая.

Всё остальное я если ем либо пью, у меня вызывает реакцию степени тяжести. Но плюс-минус все они неприятные. Из-за болезни и из-за антидепрессантов у меня сломался сон, я сплю рывками по 2 часа, я не могу выспаться. Плюс с другой стороны, эти депрессанты вызывают сонливость.

И я как бы не высыпаюсь, и плюс у меня ещё сонливость днём. И поэтому день у меня фактически полностью у меня теряется. Чаще всего у меня просто нет сил что-то делать. Я в полу таком сонном состоянии либо валяюсь там.

В лучшем случае я могу выбраться там где-то куда-то в магазинчик, так как это соматическая боль, а не реальная, то её как бы ничего не берёт. То есть если вот оно болит, то оно будет болеть, болеть, болеть, болеть, и ты ничего не можешь делать с этим.

Наверное, самое лучшее описание, как будто вот нервы тебе оголили, да, вот оголили, натянули их и вот по ним вот так дзынь-дзынь проводят, играют как на струне. Вот такое вот ощущение, пока вот не отпустят, ты как бы никуда не денешься.

Из-за всей этой дисфункциональности я толком не могу, э, работать также. В общем-то, фактически у меня была подработка одна и потом ещё одна небольшая тоже подработка, один проект. И даже если удалённая какая-нибудь там, да, подработка, то я не буду стягивать график.

И в итоге, в общем, я вот 3 года эти в эмиграции выживаю только вот благодаря помощи очень крутых людей, классных, которые вот мне фактически помогают просто круг поддержки, который они образуют и на собственной как бы инициативе мне вот помогают. Я фактически за это выживаю, оплачиваю жильё.

Какие планы на жизнь, если они есть?

— Всё-таки я надеюсь выйти в ремиссию, несмотря ни на что, несмотря на весь опыт негативный, скажем так, который у меня был, начать как бы пробовать как-то подрабатывать, работать, может быть, даже если смогу выйти в такое состояние более-менее рабочее.

Ну а уж, конечно, в идеале бы в ремиссию выйти и уже как-то пробовать полноценно жить, потому что, ну, как бы 6 лет у меня жизни, в общем-то, нету, как я и говорю, ни социальной жизни, никакой практически. Вот в лучшем случае как бы я там могу на митинг выйти пару раз в год, может быть, на какое-то мероприятие там могу такое бесплатное выйти, типа какую-нибудь там лекцию послушать.

Я был на концерте Пашиняна, да, дважды. Очень классно, мне понравилось. В целом Армения очень классное место, на самом деле. Очень хорошая страна. Было бы очень классно выучить армянский до конца бы.

Перестал бояться. Вот это было прикольно. Я перестал бояться полицейских. Это было прикольное такое. В России ты привык вот когда проходишь мимо полиции и вот внутренне собираешься и ждёшь «хайастан». Вот.

И очень было классно у Пашиняна на концерте. Так он вот сидел на сцене, тут люди танцуют как бы дискотека, он сидит на барабане играет. Потом он пошёл ещё фотографироваться. Сессия у него была. Тут есть, конечно, наверное, пиар-элементы, но всё-таки ну, насколько я могу судить, всё-таки есть искренность, как бы, в любом случае какая-то. Ну, как минимум ему, по-моему, было в кайф.

Я хотя не вырос, как бы, в Армении, да, но ощущаю сейчас себя здесь больше дома, да, чем был бы, например, в России, наверное, потому что как бы в России, да, ты вырос, как бы, и там вроде там все твои, но в силу трансформации окончательной в диктатуру режима войны, как бы ты уже всегда, ты не будешь себя дома чувствовать.

Вы верите в прекрасную Россию будущего? Если да, то в каком виде?

— Наверное, я бы хотел бы верить хоть в каком-то её виде. Ну и вообще в целом я не очень верю, что в принципе Россия, оставаясь империей, может быть вполне, ну, наверное, она может, конечно, трансформироваться, но это прямо это прямо очень долгий процесс и не очень прямо вероятный, скажем так, мой вариант как бы компромиссный, на что я могу позволить себе надеяться, да, есть вещи, на которые можно надеяться вопреки.

Это вот какая-то более более-менее близкий к этому сценарий воплощения, да, России демократической, как бы или демократизирующейся, но скорее всего, наверное, мм, это другой сценарий, на который можно себе позволить надеяться.

На нынешних условиях это вот в лучшем случае какая-то трансформация сверху в рамках какой-нибудь оттепели после смерти Путина, видимо. И вот тогда-то, может быть, наверное, начнётся какое-то смягчение и какая-то трансформация. Может, может быть, откат там к условному уровню гибридного режима. Это вот, наверное, максимум, который мы можем себе сейчас позволить в плане надежды. Ну, я могу себе позволить в плане надежды.

Зачем Путину эта война?

— Я вижу проблему в сохранении самой имперской логики, которая сохранялась и после распада СССР. Сама матрица и парадигма, да, вот эта м имперская, что вот есть метрополия, есть Москва, как бы вот остальное это вот уже либо внутренняя условная колония российская, да, там регионы, либо сателлиты, которые должны быть сателлитами в лучшем случае, либо вообще войти в состав.

Оно сохранялось, в общем-то, и при Ельцине. Оно просто не было ещё на таком печище, но во многом оно было и в девяностые. Собчак уже тогда выражал всякие хотелки по поводу Крыма. Было, было всякое такое. Как минимум была некоторая историческая предрасположенность, скажем так, да, к войне.

Опять же после распада СССР реваншизм, который опять же Путин начал с первых же дней вкачивать, прокачивать и раскачивать. А на реваншизме обычно не строится ничего, кроме как, собственно, реваншистских империалистических государств, диктатур, которые начинают вести войну за передел мира, за возврат утерянного.

С другой стороны, опять же, безусловно, можно выделить роль личности в истории. Насколько я могу судить, Путин уже вроде как, ну, и по публикациям, которые в прошлом году появились, и по другим моментам, Путин изначально не очень ценил Украину как полноценный равноценный субъект.

И в целом у него, насколько можно судить, изначально было вот это устремление. Ну, если не в полностью в артикулированном виде, да, может быть, ещё в самом начале, но какое-то вот устремление у него было в любом случае к восстановлению роли России как регионального гегемона, условно, да, там восстановлению сферы влияния, не исключено территориальному восстановлению, это можно, наверное, выделить как бы его искренним убеждением.

Видимо, всё-таки тут, наверное, у него реально какие-то его личные искренние загоны в этом есть. Во многом как бы и с настроениями россиян, потому что, ну, настроения реваншистские были, ну, не всех россиян, безусловно, может быть, даже не большей части, но значительной части, как бы всё равно были разговоры довольно популярны про Советский Союз, страну потеряли какую.

Вот раньше сильные были, а теперь вот Америка, тут везде. И в этом плане Путин срезонировал. Безусловно, война стала ответом на вот эти чаяния вот этой группы населения.

Чего вы боитесь?

— Есть, наверное, общие вещи, которые, можно сказать, все боятся там смерти, там, конечно, тоже не очень приятная вещь. Смерть как бы родных там, да, близких. Ну, это само собой, если выделить именно мои специфические, ну, это тоже в первую очередь связано опять же с болезнью, что я не смогу как бы с ней справиться и выйти в ремиссию, если не смогу справиться и с решением стабилизации как бы финансового состояния.

И если там ещё ухудшится, я окажусь на улице. А если я окажусь на улице, это будет вообще весело, потому что я даже бомжевать не смогу со своей болезнью, потому что я, например, вот там фриганить я не могу, потому что я не могу есть пиццу, которую нашёл в мусорке, да, мне будет от неё паршиво.

Что даёт надежду?

— Безусловно, это помощь других людей. Это вселяет надежду, безусловно, тех людей, которые мне уже помогали и продолжают помогать.

В общем, примеры человеческого духа, будем говорить, да, как и украинцы сопротивляются, и, видимо, это и у россиян, которые пытаются сопротивляться, помогать, в том числе и украинцам, в том числе мы видим, это и у политзаключённых, видим у тех, кто участвует в гуманитарных акциях помощи, видим это же со стороны Европы, всё-таки эти примеры вселяют надежду категорически.

Вот Армения тоже очень вселяет надежды, помогает, безусловно, да, семья тоже как бы пропитывает, можно сказать.