Александр Роднянский: «Война лишила меня России»

Александр Роднянский, кинопродюсер, документалист, медиаменеджер. В разное время успешно руководил телеканалом 1+1 в Украине и холдингом СТС-медиа в России. Лауреат и номинант десятков международных и национальных премий в области кино и телевидения.  

Гражданин Украины. Долгое время жил и работал в России. После начала полномасштабного вторжения российских войск в Украину выступил с антивоенными заявлениями, покинул Россию. Заочно приговорён за «распространение фейков про российскую армию» к восьми с половиной годам заключения. Поговорили о войне, кино, а также о том, почему многие западные селебрити любят Путина.

Расскажите о себе.

— Я профессиональный кинематографист. Это означает, что я начинал как режиссер-документалист и до сих пор, кстати сказать, время от времени делаю документальные фильмы. Я продюсер многолетних фильмов, телевизионных сериалов. И я медийный менеджер, руководивший малыми и большими телевизионными каналами в нескольких странах. Вот, собственно, на это ушла какая-то большая часть моей жизни.

Как на вашу жизнь повлияла война?

— Война категорически изменила мою жизнь, потому что она лишила меня возможности заниматься тем делом и так, как я этим занимался последние десятилетия. Я украинец, и эта война обрушила на мою родину немыслимое количество трагедий разных людей. Среди них очень много мне близких и знакомых.

Я знаю семьи, которые потеряли своих детей. Я знаю этих детей с детства, знаю огромное количество людей, вынужденных оставить свои дома и квартиры, и даже страну, и живущих как эмигранты, не в силу собственного решения, а в силу вынужденного решения, далеко за пределами своей страны.

Она лишила меня, в том числе, и той страны, в которой я прожил 20 лет — России, с которой я столько всякого рода надежд и планов связывал и так старался быть частью той витаминозной, полезной, мне казалось, небессмысленной части российской культуры, которая все-таки предлагала альтернативы жизненных траекторий многочисленным зрителям. Ну, я имею в виду, прежде всего, делая кино и телевизионные сериалы. Все это обрушилось в один момент.

Она лишила меня дома, привычного и любимого, который мы построили для себя впервые в жизни. Потому что до этого мы мигрировали, кочевали по всему миру. Я работал в разных странах мира. Вот она лишила даже ясности определенного будущего. Если вы меня спросите, где я живу, в какой стране, я вам не отвечу толком, потому что я живу в нескольких. Я работаю в одной, офисы у меня в двух.

Время я провожу где-то, я считаю, когда меня спрашивают: «Где ты живешь?», я говорю: «Четыре месяца я провел там, пять — здесь, два — там, три — здесь». Ну вот примерно так я и живу. Всего этого лишила. Я еще 5 лет назад бы вам ответил, что я живу в Москве. Да, я много езжу, да, у меня есть много проектов в Соединенных Штатах Америки и так далее. А сейчас я уже не знаю, как ответить на этот вопрос. Думаю, я не одинок в этом.

Вас в России приговорили к 8,5 годам. Этот приговор как-то давит на вас?

— В принципе, он на меня не давит. Я вначале посмеивался, что срок 8,5. Все-таки я же кинематографист. И срок кинематографический, потому что великий фильм Федерико Феллини так и назывался «8,5», поэтому я был благодарен, что не девять, а именно 8,5.

С другой стороны, конечно, крайне неприятно, потому что я внутренне человек законопослушный, причем предельно законопослушный, боящийся не вовремя сдать налоговую декларацию, не заплатить штраф и не спящий ночью при мысли о том, что что-то сделано не так. А тут целый срок какой-то такой нелепо большой, причем непонятно за что. Ты ведешь свой блог и пишешь, кажется, тебе очевидные вещи, которые знает любой ребенок, а тебе за него еще и срок дают. Ну, уважают, это приятно.

Три с лишним десятка лет назад вы сняли документальный фильм «Прощай, СССР». Нет ощущения, что точнее было бы сказать «до свидания»?

— Конечно. Я даже вот, собственно, и снял, а в прошлом году закончил фильм, который был премьерно показан в Венеции. Война навсегда разделила мою жизнь на «до» и «после». Я стал преступником, осужденным на 8,5 лет тюрьмы за слова против войны.

Это была дилогия «Прощай, СССР», в которой, как мне казалось, я навсегда распрощался с этой огромной империей и той жизнью, которая стала жизнью всей моей семьи: и родителей, и дедушек, и бабушек, и, соответственно, какой-то большой части моей жизни. Потому что в момент распада Советской империи мне было уже 30 лет, я взрослый мальчик.

Тут на тебе — оказывается, ничего удивительного, когда смотришь ретроспективно, в этом нет. Но в какой-то момент, когда это случается, ты начинаешь, себя обманывая, верить, что оно закончилось. Ну, то есть когда в девяносто первом году неожиданно распался Советский Союз, я не поверил в легкость этого распада. То есть у меня был вопрос: неужели это возможно?

Гигантская империя, колоссальная, насыщенная огромным количеством конфликтов, внутренних проблем, связанная тысячами видимых и миллионами невидимых нитей с людьми разных национальностей, живущих перемешанно во всех бывших республиках, ныне новых государствах. И как это вот взяло так бац — и развалилось, я в это не мог поверить. Но оно произошло, и я был счастлив, что произошло бескровно.

Ну и в какой-то момент поверили, прошли же каких-то несколько месяцев вначале, потом годы, все уже начинают жить новой жизнью. А потом началась эта реставрация — настроение сначала, и она закончилась реставрацией уже как бы проекта, то есть наличием большого количества людей, политических сил и даже лидеров огромной страны, которые так или иначе все-таки занялись реставрацией империи, может быть, в ее новой, какой-то более современной форме, но, без сомнения, реставрацией империи.

Что и когда пошло не так?

— Мне кажется, сразу, если честно, потому что Советский Союз разрушился как государственное образование, но сама по себе система отношений и главное — структура общества, она осталась во многом прежней, элита осталась прежней, службы безопасности остались. Они на какой-то период времени утратили уверенность, потерялись, и в этот момент можно было воспользоваться и изменить мир, предложить своим странам. Это касается и России, и Украины.

Поскольку лидеры стран были глубоко советскими людьми, то они унаследовали и понимание процессов многих, и способы решения проблем тоже советские, и не дали возможность сформироваться новой политической реальности, задавили какие-то зародыши, и очень многое осталось прежним. Поэтому, к сожалению, страна не изменилась. Она унаследовала огромное количество внутренних проблем, которые, развившись, вызвали к жизни вот эти все страшные процессы, с которыми мы имеем сегодня дело.

В нулевые вы были успешным медиаменеджером, руководили развлекательным каналом СТС. В те годы уже вполне себе складывался российский авторитаризм. Нет ощущения, что тогда надо было говорить о чем-то другом, чтобы предотвратить нынешнее всё?

— Вы знаете, у меня было ощущение абсолютной уверенности в верности выбранного пути. Мне казалось, что девяностые годы прошли и в России, и в Украине в конфликте таком как бы очень советском и постсоветском, очень связанным с прежней жизнью. Мне казалось, что изменить огромную страну может только какие-то новые возможности, новые перспективы.

Раз мы не говорим о насильственных способах изменения страны, надо просто давать возможность, прежде всего молодым людям, новых траекторий развития. Ну, как минимум, увидеть новые горизонты, способы достижения новых целей, новые варианты жизни. Вот все то, что на самом деле называлось для меня в те времена — новая буржуазная реальность. И СТС, я полагал, играл свою, может быть, не самую главную, но важную роль в этом процессе. Он просто предлагал позитивную альтернативу, так мне казалось.

Я помню реальность информационных войн девяностых, в которых все отстаивали рьяно свои платформы. В результате это вылилось в корпоративные конфликты. Это же не были мировоззренческие конфликты, они были корпоративными. То есть крупные предприниматели, обладавшие в те времена медийными ресурсами, а значит, способами влияния на мозги и настроения миллионов людей, пытались этим воспользоваться и решить свои проблемы. Мне казалось это вредным.

Мне казалось, что позитивной альтернативой всем этим информационным войнам были бы горизонты другой жизни, таких социальных ролей, которые можно было бы предложить молодым людям и прежде всего молодым семьям — других возможностей, других вариантов просто человеческой реализации. И вот в этом смысле мне этот путь и до сегодняшнего дня кажется очень перспективным в случае, если страна является в целом демократической.

А если она реставрируется в ней вертикаль властной авторитарной силы, то, понятное дело, что такой подход превращается в самоуспокоительный и, я бы даже сказал, убаюкивающий. Он как бы отвлекает от того, что происходит на улице, и оказывается в этом смысле на какое-то время попутчиком авторитарной трансформации. И в этом смысле это, конечно, грустное открытие.

Это был такой какой-то внутренний, может быть, намеренный самообман, в который хотелось поверить — что мир изменился, что Советский Союз все-таки ушел в прошлое. И пусть не сразу, пусть не гладким путем, но страна будет развиваться все равно. Это же неизбежно. Казалось, что это настолько выгодно, настолько быстро трансформировалась страна, настолько быстро она богатела, настолько талантливые оказались предприниматели, что мне казалось, что это очевидно всем.

А потом бац — в одну секунду. Я до сих пор полагаю, что это самоубийственное решение для страны. Они абсолютно самоубийственные, которые подписали приговор на долгие годы и отбросили страну в какую-то такую совершенно дикую реальность прошлого, из которой я не знаю, как она будет выбираться и сколько времени на это уйдет.

Фильм «Минотавр» Андрея Звягинцева попал в основной конкурс Каннского кинофестиваля. Однако продюсер этого фильма не Александр Роднянский. Почему?

— Это длинный какой-то такой путь был, потому что мы с Андреем в семнадцатом году еще вместе представляли последний фильм Звягинцева, который вышел в прокат, был номинирован на «Оскар», выиграл национальную награду Франции «Сезар». И вот после этого девятилетний перерыв. У Андрея не было фильма. Это случилось в силу огромного количества факторов. Он заболел надолго ковидом. И это была очень тяжелая форма болезни.

Мы в восемнадцатом году разошлись временно, как казалось, для того, чтобы он сумел осуществить проект того фильма, в который я не верил. Для того, чтобы фильмы получались, нужно, чтобы в них верили все участники. Он хотел сделать очень большой, очень давний его проект. Я ему сказал: «Попробуйте сделать где-то». Мы много лет проработали вместе, сделали три очень успешных фильма, находимся до сегодняшнего дня в очень коротких и доверительных отношениях, но всю жизнь говорим на «вы».

Я грешным делом думал, что никто не потянет, и мы спокойно вернемся к обсуждению иных проектов. Но дальше жизнь затянула, потом пришлось срочно уезжать из России. Мы потеряли возможность реализовывать те проекты, которые в свое время можно было ставить на ноги. Тут я включился в строительство нового жизненного проекта. Я делаю фильмы в основном на английском, а иногда на иных языках.

Я как-то вот внутренне не был готов делать фильм на русском языке опять. Да еще и фильм, который в силу моего имени никогда не сможет быть показан в России. Андрей, наоборот, не хотел делать на английском. Мы в двадцать втором году встретились, обсуждали и решили сделать англоязычный фильм вместе. Но он почувствовал, что что-то не так. Он говорит: «Да ну его все, не хочу. Это не мой мир. Я хочу делать про свое». Я это очень уважаю. Но он большой русский режиссер.

В итоге он написал проект, уже находясь во Франции, который поставили на ноги большие французские компании. Он стал по факту продюсером своих фильмов в реальном смысле слова. Это не означает, что в каком-то будущем мы не вернемся к сотрудничеству. Но я безумно рад его успеху. Отбор в Каннский конкурс — это огромный успех.

Художественный директор фестиваля Тьерри Фремо начал объявление именно с фильма Звягинцева. Он сказал: «Я начну с Андрея Звягинцева, российского кинематографиста, но это не фильм, который был снят в России, потому что он не живет больше в этой стране-агрессоре, которая напала на Украину». Его фильм рассказывает о российском обществе, о жизни буржуазии, о богатых людях, которые сталкиваются с необходимостью призыва в армию.

Я убежден, что это замечательная картина. Я считаю, что это будет фильм фестиваля. То есть у него начинается, очевидно, огромная карьера и огромное будущее. Я в это верю.

В конкурсе еще один фильм режиссера Павла Павликовского — «Фатерлянд» о Томасе Манне, который не принял нацизм и выступал против него. Почему для вас это тоже важный фильм?

— Во-первых, я очень хорошо знаю Павла Павликовского, я с ним дружен. В какой-то момент он был ролевой моделью для меня. Когда я работал на немецком телевидении, я выбрал Павла в качестве примера — он делал документальные фильмы для BBC. Это давало мне силы настаивать на том, что я делаю фильмы о том, что меня интересует, а я делал фильмы о бывшем Советском Союзе.

Нас жизнь вбросила в конкуренцию в четырнадцатом году, когда мы боролись за награды: он с фильмом «Ида», мы со Звягинцевым — с «Левиафаном». Мы выиграли «Золотой глобус», он выиграл «Оскар». В общем, мы остались друзьями. Я помню этот трогательный момент на «Оскаре», когда объявили его победу, он встал и растерянно протянул нам руки. Я сказал: «Иди уже, получай».

Если говорить о содержании нового фильма, он основан на книжке Колма Тойбина «Волшебник». Эта книга о Томасе Манне. Павел сфокусировался на одном важнейшем элементе, когда Томас Ман уже в значительном возрасте американским гражданином после завершения Второй мировой войны возвращается в Германию.

Во время войны Ман 55 раз обращался к немцам по радио, пытаясь объяснить им суть нацистского режима. Для меня этот фильм безумно важен, потому что это возвращение уехавшего спустя годы в страну к оставшимся. И понятно, что между ними пропасть жизненного опыта. Люди, оставшиеся в стране, прожили за эти годы совершенно другую катастрофу.

Мне кажется, это необычайно важный фильм, который может оказаться для нас релевантным. Я понимаю, что он построен на столкновении этих людей, проживших жизнь в эмиграции, и тех, кто видел руины прежней жизни. Меня это безумно интересует.

Томас Ман более пятидесяти раз выступал на BBC с призывами к немецкому народу одуматься. А почему таких обращений мы не видим от представителей российской культуры?

— Мне кажется, наоборот, было много больше. И не случайно же в России отключают интернет и закрывают Telegram-каналы. Раньше для этого нужно было государственное радио, а сейчас каждый день несколько российских интеллигентов обращаются к своим гражданам постоянно.

Не случайно перекрывают кислород, боясь именно влияния этих обращений на фоне потери доверия со стороны большой части российского населения. В этой ситуации они боятся иных голосов. Иначе бы было трудно объяснить, зачем они закрываются от мира мерами по уничтожению интернета.

Ничего смешнее и более нелепого, чем выступление Путина на днях про искусственный интеллект, я не видел. Человек, который не умеет пользоваться айфоном и которому заносят информацию в красных папочках, на полном серьезе рассказывает про будущее ИИ в стране, где он собственными руками уничтожил одну из самых процветавших цифровых индустрий мира.

Сейчас мы можем наблюдать, что многие представители мировой киноиндустрии гораздо активнее поддерживают Палестину, чем Украину. Почему так?

— В основном киноиндустрия во всем мире — это левая индустрия. Главным противником для них всех является американский капитализм. Они винят во всем глобальные корпорации — от неравенства до климата. А соответственно, врагами становятся и прокси американского капитализма, то есть государства, которые поддерживают США. Израиль — один из них, идеальный враг.

Взгляд на мир через оптику антиимпериализма делает Израиль абсолютно идеальной мишенью. В то время как Путин — противник американского капитализма, и у радикалов левых он вызывает симпатию. Украину они не поддерживают, потому что видят в ней союзника США.

Вы огромное количество людей можете встретить на Западе, которые с симпатией относятся к Путину, не обращая внимания на подавление гражданских свобод, потому что они не живут в России. Для них он возглавляет «резистанс» против американского глобализма.

Это грустно, что все так примитивно. Опасность российской агрессии понимают только страны, находящиеся к России близко — страны Балтии, скандинавы. Все остальные видят большую угрозу со стороны американского глобализма. Это совершенно другая мировоззренческая рамка.

Чего вы боитесь больше всего?

— Вы знаете, я с одной стороны уже давно ничего не боюсь. Я никогда не был наивным оптимистом. Жизнь всегда представлялась мне полем, требующим ответственности. Я понимаю, что периоды, когда кажется, что все проиграно, сменятся другими. В этом и есть обаяние человеческой истории.

Но сейчас есть высокая опасность в силу некомпетентности и безответственности большинства политических руководителей мира. Раньше лидерами были Тэтчер, Коль, Миттеран — мощные, образованные политики. Сейчас какое-то жулье жульем погоняет. И это опасно, потому что в руках у этого жулья инструменты управления оружием массового поражения. Вот этого я, пожалуй, боюсь.

О чем мечтаете?

— Ни о чем большем, чем о возможности заниматься своим делом в длинную, иметь возможность свободно им заниматься. Я все-таки счастливый в этом смысле человек. У меня получилось делать то, что я хочу и во что верю. Мне хочется, чтобы эта возможность сохранялась и у меня, и у миллионов других людей.