Александр Плющев: «Пробовали и так, и сяк, но что-то не свергается Путин»

Александр Плющев, журналист, ведущий ютьюб-канала «Брекфаст-шоу», в прошлом многие годы вел утренние эфиры на «Эхе Москвы», сотрудничал с другими медиа. С февраля 2022 года живет в Вильнюсе. Александр убежден, что тот мир, в котором жили люди его поколения, уже умер и сейчас создается новый мир, в котором война станет обыденностью. В «прекрасную Россию будущего» он не верит, однако не исключает, что вернется домой, хотя и не расценивает вероятность возвращения как высокую. Пока же, по его словам, историческая тенденция такая, что России до Северной Кореи осталось идти «не так уж далеко».

Расскажите о себе.

— Я Александр Плющев. Я родился в Москве и жил всё время до 2022 года. Я работал на «Эхе Москвы». Ну, ещё во многих других местах параллельно работал. Но вообще моё главное место работы — на «Эхе Москвы» с девяносто четвёртого года по вот 2022 год, а я работал там радиоведущим и вёл разные передачи, придумывал их, продвигал, вёл линейный эфир и так далее. А у меня главная моя специализация — это утреннее вещание.

Собственно, его я и продолжил, когда в марте двадцать второго я специально не уезжал. Так получилось, что в момент отключения «Эха Москвы» от эфира я уже был за границей. Не в связи с войной, так получилось. И я просто решил не возвращаться. И с тех пор я здесь. С начала марта 2022 года, через месяц, даже меньше, я запустил на своём YouTube-канале, который до этого выполнял, ну, такую функцию, как бы хобби.

У меня помимо «Эха Москвы» были там ещё какие-то эфиры, ну, и он не очень развивался просто там, а иногда происходили какие-то ну, как иногда, раз-два в неделю происходили какие-то эфиры разные. Я особенно увлекался коронавирусом тогда и про него делал много. У нас был даже целый цикл лекций научных по этому поводу. И вот на этом канале я запустил то, что мы сейчас знаем как канал The Breakfast Show.

Сначала в одиночку, но я недолго пробовал в одиночку, потом ко мне присоединились мои коллеги, и их присоединялось всё больше и больше. И сейчас их несколько десятков человек по разным точкам мира. Некоторых мы видим в эфире, некоторых нет. И все они работают над тем, чтобы ежедневно канал The Breakfast Show по нескольку трансляций и роликов выпускал, чем вот он и занимается. Это я.

Как война изменила вашу жизнь?

— Она её изменила кардинальнейшим образом. Когда вам под 50, вы вряд ли думаете что-то кардинально менять. Ну, скорее всего, нет. Либо если у вас всё совсем плохо. А у меня-то была полная реализация на «Эхе Москвы». Я делал что-то на своём канале и что-то ещё. И в общем и в профессиональном плане, и, я не знаю, в любом другом, скажем так, я ничего не планировал менять.

И вдруг у вас меняется всё, абсолютно всё. У вас больше нет работы, которой вы занимались, у вас больше нет источника дохода. У вас порушены очень многие связи по миру из-за того, что вы гражданин страны-агрессора, и в Украине, и у вас порушены связи с многими соотечественниками, потому что они вас считают предателями и всё прочее. Ну, это я так упаковываю в один ответ на несколько секунд.

На самом деле процесс, который растянулся на 4 года и даже больше сейчас, он, конечно, не был одномоментным, но тем не менее и вы должны начинать всё заново, ну, почти заново. Всё, что у меня было на этот момент — это, ну, известность благодаря «Эху Москвы». Ну, и какое-то доверие, разумеется. Ну, известность она время от времени идёт рука об руку с доверием аудитории.

И вот благодаря этой известности и этому доверию удалось очень быстро и безболезненно это начать. Я думаю, что и без этого всё так или иначе получилось бы. Просто оно происходило бы гораздо труднее, гораздо медленнее. И сейчас у меня был бы там какой-нибудь совсем маленький канал там с двумя-тремя друзьями максимум. А так удалось очень быстро поднять, потому что зрители и аудитория очень доверяли и готовы были помогать.

И помогали много, и помогли, и поддерживают и до сих пор. И поэтому, ну, какие-то вещи ты можешь делать довольно рисковые, когда организуешь что-то, и они могут не сработать, и ты не потеряешь всё и не пойдёшь значит нищенствовать или там работать разнорабочим, а будешь продолжать своё дело. Ну вот так оно и вышло. Это, ну, наверное, главное главное изменение такое.

А так что ты живёшь в одном месте, начинаешь жить совершенно другом, в другой стране, в не очень тебе известной, и другие отношения, другие люди, другой язык, разумеется. Хотя Литва, наверное, как и многие сопредельные страны России, в этом смысле, ну, несколько легче, скажем так. Вот поэтому думаю, что думаю, что пожалуй всё, если грубо отвечать, если не спускаться на какие-то более тонкие уровни, наверное.

А кем вы себя ощущаете? Эмигрантом, релокантом, журналистом в изгнании или ещё кем-то?

— Мне кажется, что я космонавт, угнавший ракету. И, но просто проблема в том, что поскольку стартовать-то не трудно, а вернуться обратно не получается, потому что спускаемый аппарат теоретически есть, но как им управлять, кто там встретит внизу и вообще ждут ли тебя там внизу и всё прочее, непонятно. Поэтому ты можешь на орбите сколько хочешь вообще крутиться.

И у тебя у меня огромный запас, который, наверное, тоже может подойти к концу, там еды, воздуха и всего остального. Мне не нужны даже в этом смысле корабли с земли. Хотя, ну, если так опять же эту аналогию проводить, наверное, поддержка зрителей она вот какие-то такие, да, пиратские запуски тоже, которые поставляют меня помалу, но очень помалу, малыми дозами, но постоянно поставляют всё это.

Вот это такая навальновская, на самом деле, аналогия. Он так про тюрьму говорил, что это космическое путешествие. Но у нас очень похоже, если абстрагироваться от космоса, то это похоже на какую-то командировку. Ну, я много ездил в командировки, и я привык работать вне дома. Ты организуешь себе пространство где-то ещё, там мини-студию или что-нибудь ещё в этом духе и работаешь по максимуму возможного.

Мы это то же самое делаем и сейчас. Я это то же самое делаю сейчас. Только командировка как-то затянулась и возвращение её не предвидится. Вот так я себя ощущаю.

Война идёт уже 4 года. Если подводить её промежуточные итоги, то как она повлияла на мир? Что изменилось?

— Мне кажется, всё поменялось. С одной стороны, всё, с другой стороны, ничего. Но чтобы этой громкой формулировкой не отделываться и достаточно бессмысленной и пустой, но я скажу, что мы не увидим прежним мир, каким он был и до войны. Ну, там ещё и, конечно, и коронавирус очень сильно изменил планету.

Но если оттуда мы могли ещё выйти как-то и вернуться к нормальности и уже возвращались через некоторое время к той нормальности, к которой мы привыкли, скажем так. Не то, что к нормальности, это довольно спорная такая штука, довольно спорная категория, но к той нормальности, которой весь мир привык, он уже не вернётся, и он будет и дальше в состоянии такой перманентной перманентной войны или перманентной борьбы, если слово война убирать.

Ну, как, не знаю, удары ракетами или удары дронами и так далее, даже если будет какое-то перемирие или прекращение огня. А, ну просто потому, что разбита, как мне кажется, система, которая худо-бедно, она тоже не идеально функционировала, но работала до сих пор, до двадцать второго года. Сейчас она мне кажется, пересобрать её невозможно. Можно только как-то передоговориться вновь.

Для этого должны пройти, условно говоря, все войны и все конфликты. И по их завершении люди должны передоговариваться, начинать о том, как им по-новой жить дальше в мире. Потому что сейчас, ну, если мы представим себе, условно говоря, там перемирие какое-то или ещё чего-то, никто не гарантирует, что не будет новой войны где-то в другом месте. Во-первых.

Во-вторых, понятно, что те страны, которые пострадали от этой войны, прежде всего Украина, никогда не смирятся с этим положением вещей. И это абсолютно понятно и справедливо. И последствия этого неприятия, они будут продолжаться ещё долгое время, как бы как бы не урегулировался нынешний конфликт. Это тоже всё вот эти последствия, от которых от которых довольно трудно отмахнуться и к которым, мне кажется, особенно людям нашего поколения, довольно трудно привыкнуть.

Вот те, кто растёт сейчас, те, кто подростки, молодые люди и так далее, мне кажется, для них это будет нормальным состоянием, состоянием, ну, при котором они выросли. И им же его и приводить в ещё более нормальное. А вот нам, людям, которые привыкли к и тем, кто постарше, людям, которые привыкли к совершенно другому миру, это прямо сложно.

Это как будто, ну, я не знаю, вот вы жили там в XVII веке, а потом сразу перескочили в двадцатый, неожиданно. И те, кто, условно говоря, родился при этом перескоке совсем маленьким, им будет легче воспринимать то, что будет дальше, чем тем, кто прожил одну жизнь, а под конец им рассказывают, что всё, весь мир тот утонул. Вот и надо, значит, жить на необитаемом острове совсем по-другому. Вот так, мне кажется, всё поменялось.

В начале войны россиян часто упрекали в том, что они не могут свергнуть Путина. Сейчас упрёков меньше, но всё-таки как бы вы ответили, почему мы не можем свергнуть Путина?

— Ну, как-то не свергается что-то. Ну вот так вот давно, время от времени как-то всё пробовали так-сяк наперекосяк мирными и немирными способами. Меня снова задерживали на акциях несколько раз, например. А вот и что-то всё время не свергается. Может, сил мало, может, как-то это и людям привычнее. Ну зачем что-то менять, да?

Ну каким-то кто-то хочет свергнуть, кто-то нет. Вот мне вообще очень, ну, то есть мне кажется, что, знаете, про свержение того или иного там тирана может хорошо говорить тот, кто сам, собственно, занимался этим. А тот, кто сам занимался этим, знает, что без того, чтобы были какие-то условия, это довольно сложно, да, потому что вот мы находимся в Литве, я нахожусь в Литве, например, и Литва стала свободной первой из советских республик.

Они этого очень хотели всегда и так далее, но смогли только в девяностом году, да, в девяносто первом в январе. И, когда вот развалился Советский Союз, и, соответственно, не позволяли условия до этого, почему не стали там в семьдесят девятом, допустим, или в восемьдесят четвёртом, а только в самом конце, на излёте Советского Союза это получилось. Ну, потому что он сам ослаб в том числе.

И несомненно, без желания самих людей ничего не вышло бы. Но история в том, что диктаторы, к сожалению, они обладают гораздо большим ресурсом, чем население. Причём они же постоянно учатся и постоянно совершенствуются и постоянно усиливают свой ресурс и с помощью новых достижений прогресса всё лучше и лучше держат в тисках своё собственное население.

Если у вас нет никакой демократии, какой бы то там ни было, если у вас нет своих народных представителей, которые за вас заступятся, как это было в Украине, например, во время всех Майданов, или как это было в Армении, у которых был Пашинян и так далее, то в общем это может быть и решаемая задача, но, как выясняется, трудная. Тут можно очень долго рассказывать, и я не хочу как бы делить на население российское, российский народ, на тех, кто, условно говоря, поддерживал Путина или не видел в Путине ничего плохого и тех, кто против него боролся.

Ну, потому что это будет выглядеть так, что мы вот хорошие какие-то люди, мы против него боролись, а есть плохие, они против него не боролись. Но это не совсем так. Всё время эти множества менялись: одни переходили в одно, другие в другое. Но, как мне кажется, если резюмировать, вот если бы вы просто отрезали всю предыдущую часть моего ответа, то достаточно было бы сказать следующее.

Что Путин просто эффективно управлял страной, эффективно в том смысле, что держал людей в подчинении. Он выстроил эффективную систему подчинения. В мире существует огромное количество таких, где люди не свергают своих диктаторов. Не потому, что любят его, а потому, что, в общем, не могут. Ну, в общем, мне кажется, что это можно в нюансы уходить сколько угодно, но это главный ответ на этот вопрос.

Как вы считаете, сможет Путин превратить Россию в Северную Корею?

— Ну, всё к тому идёт. И, в общем, довольно давно шло. Просто он делает это довольно медленно. Я, честно говоря, думал, что те перемены, которые произошли к восемнадцатому году, у нас же конституция, да, насколько я помню, была, короче, когда он уже стал бессменным лидером и бессменным руководителем, я думаю, что эти перемены произойдут к году к 2005, например, там или к концу его второго срока, к 2008.

Но он предпочёл иначе. И вот эта лягушка варилась очень медленно, и он делает это весьма медленно. Но по последнему, в общем, я не то чтобы думаю, что мы, что осталось далеко идти-то. Вот не так уж далеко идти осталось, потому что свобод меньше в России сейчас, чем во многих странах бывшего Советского Союза, даже включая среднеазиатские. Вот. И там тоже диктаторы. И в, например, в том же Азербайджане, но свобод-то побольше.

Россия идёт просто, она ускорилась и идёт к такому типу, как в Северной Корее или Иране. Я думаю, что с этого мало что свернёт, если у нас Путин остаётся у власти.

Ваше The Breakfast Show на прошлой неделе перевалило за миллион на YouTube. Что для вас значит эта цифра? И с каким количеством подписчиков можно выжить на монетизации YouTube?

— Монетизация рекламы довольно мало связана с числом подписчиков. Если честно, то практически никак. И подписчики — это, ну, скорее такой престижно-психологический фактор. Ну, просто у всех практически каналов, которые входят в топ Дмитрия Колезева по просмотрам, там, я не знаю, у первой тридцатки, наверное, есть миллион, кроме одного канала был до вот прошлой недели. Это кроме нашего.

А так у всех есть миллион подписчиков. И люди же смотрят на этот показатель. Я просто помню, как один политолог ещё давно, очень давно, очень популярный, его звали везде на все каналы, и он, чтобы как-то это ограничить, сказал: «Я буду ходить на каналы только, у которых больше полумиллиона подписчиков». Тогда это было много, на самом деле, и полмиллиона был.

Ну, там для сравнения у меня было на тот момент меньше сотни. И люди это смотрят, для них это важно. И это, ну, психологически это огромная благодарность тем людям, которые это сделали. Это такое тоже выражение поддержки. Мы знаем, что вот нас поддерживает какое-то большое количество людей. Там, понятно, что не миллион, потому что постоянно кто-то подписывается, кто-то отписывается. Какие-то это мёртвые души там ещё с незапамятных времён, кто-то ещё как-то, ну, в общем, неважно. Но суть в том, что это большая поддержка людей, а с монетизацией и просмотрами это мало связано.

Мы и так живём в основном за счёт монетизации. Плюс то, что люди нас поддерживают с помощью донатов или регулярных донатов, подписок там и так далее. И это тоже мало связано с числом подписчиков именно в Ютубе, но миллион — это всегда приятно.

А в принципе можно выжить на монетизации от YouTube при таком количестве просмотров, которое вы имеете?

— Монетизация уже довольно давно является основной нашей статьёй доходов. Там не только, на самом деле, вы правы по количеству просмотров, но, кстати, не только этот показатель имеет значение. Ну, например, вот у нас есть еженедельная программа Маргариты Лютовой и Олега Ицхоки. Эту программу «Экономический смысл» смотрят не очень много по нашим меркам. Несколько десятков тысяч она просмотров приносит.

Может быть, иногда, когда какая-то жаркая экономическая тема, попадающая в повестку там и так далее, она там за сотню выберется. Но при этом она очень хорошо зарабатывает, просто потому что её смотрят от начала и до конца. Как правило, у неё очень большая глубина просмотра. А некоторые ролики — у них вроде много просмотров, при этом там маленькая глубина, и они могут мало заработать.

Вот. А там много хитрости у Ютуба, на самом деле. Вот мы вот в этом постоянном изучении его хитрости и принаравливании к работе платформы во многом тоже состоит вот это искусство заработка. Ну, вроде мы как-то что-то научились из него извлекать, из этой вот руды какой-то металл. Что-то в последнее время, скажем так, получается.

Сейчас часто приходится слышать о выгорании у журналистов, у многих депрессия. В вашей команде такое бывает?

— Да, вроде не было. Я сейчас вспоминаю. А вроде не было. Мне кажется, что это такая, ну, это такой профессиональный скилл, на самом деле, людей, которые работают в новостной журналистике именно, ну, связано с информацией. Так же, как у врачей. Ну вот представьте, что врачи бы жаловались, что им приходится иметь дело с болеющими людьми, которые им жалуются, которые им выедают мозг.

Ну, наверное, они жалуются, но скорее так. Я имею в виду врачи между собой, ну, у них есть какие-то там свои разговоры. Вот. Но если врач выгорел от того, что ему каждый день приходится иметь дела с больными, а то и с мёртвыми людьми, ну, наверное, это просто не его профессия. Вот, наверное, просто надо выбирать какую-то другую. И она перестала быть его. Вот я в этом плане довольно довольно жёстко настроен.

Ну, просто я 30 с лишним лет — и всё что-то никак. Вот с выгоранием не очень. Вот и я поэтому считаю, что, ну, если у тебя выгорание наступило за полгода, например, ну, значит, наверное, надо заняться чем-то другим просто и всё. И не мучить ни себя, ни зрителей или кто там, читателей.

Чем дольше война, тем всё меньше веры в прекрасную Россию будущего. Вы верите, что Россия изменится к лучшему?

— У меня изначально не было, как бы мне легче в этом плане. Ну, конечно, когда слушаешь Алексея Навального, ты поневоле заражаешься этой энергией и этим задором, скажем так. Но, во-первых, после гибели Алексея Навального, после его убийства, это вообще трудно представимо. Раз потому что не осталось человека, который был носителем этой идеи.

Все, кто сейчас выдают себя за носители идеи прекрасной России будущего, ну, как мне кажется, лукавят, мягко говоря. Во-вторых, ну, как мне кажется, нет особого запроса на прекрасную Россию будущего. Есть запрос на какую-то нормальность, более-менее на возвращение к тому, что условно было там в начале-середине двухтысячных, когда казалось, что развитие будет каким-то таким эволюционным.

После Путина придёт Медведев, после Медведева ещё кто-то полиберальнее, а потом глядишь как-то оно, ну, постепенно там о чём там Медведев там говорил всё время, что мы подпишем с государствами ЕС соглашение про безвиз, ну, и всё вроде бы как-то туда двигалось, всё вроде бы как-то развивалось. Вот мне кажется, вот на это большой запрос, причём у очень многих, включая тех, кто поддерживал или, может быть, даже поддерживает Путина.

Ведь нормально же всё было, слушайте. Ну, правда, было же всё нормально. Съездили, договаривались про безвиз, и тут на тебе Грузия, значит, Украина и всё прочее. Вот поэтому мне кажется, что условно прекрасная Россия будущего, опять же, я, может быть, как-то странно представляю себе её концепцию, но это не очень-то достижимая история. Ни тогда была, ни сейчас.

С другой стороны, требуйте невозможного, получите реальное, как там это говорилось, что-то в этом духе. Почему нет? Я в этом смысле не осуждаю тех, кто о ней мечтает или её себе представляет. Я просто как-то склонен особенно не поддаваться радужным таким мечтам и быть в этом плане более приземлённым.

Что с Россией не так?

— Я думаю, всё так. Ну, в том плане я просто сразу ответил, подразумевая, что вы спросили, почему у неё не получается, почему у людей не получается жить нормально. И я подумал, что ну просто нет никакой особенности в этом плане у России, как мне кажется. Это, ну, может быть, кто-то хочет навязать, и я вижу такие навязывания этого такого стереотипа, создания такого стереотипа, что вот Россия какая-то особенная, русские россияне, они какие-то такие особенные, и вот у них ни черта не получается.

Они всё время там выбирают себе царя какого-нибудь, этого царя боготворят и захватывают другие народы, за их счёт живут и всё прочее. Вот мне кажется, что это ну такой лишний стереотип абсолютно, который на самом деле не отражает того, что Россия точно та. А что с Северной Кореей не так? Что с корейцами не так? Причём почему-то они к югу меняются. Неожиданно меняются прямо на противоположные.

Вот что с ними не так. Ну, так, так и здесь. А что, что с нами не так? Я думаю, что рано или поздно всё равно мы до этого дойдём. Другое дело, что жить в эту пору прекрасную, возможно, не придётся, как говорится, ни мне, ни тебе. Это правда, но путём вот этого постоянного какого-то повторения так или иначе стремление к свободе, в принципе, люди, которые стремились к свободе, условно говоря, к конституции, к законности, к ограничению монархии, были ещё в 1725 году.

И, кстати, сейчас не очень-то в нынешней России ка-—то чтут. Вот их, наоборот, считают покушавшимися на священную власть. Но Россия в этом смысле идёт не самыми быстрыми шагами. Очевидно, это плохо и это, наверное, надо менять, но я думаю, что рано или поздно всё равно так или иначе общими усилиями всё равно изменится. Не, не, не, не так. Это не тупик.

А что случилось с миром? Почему во многих странах стали пользоваться успехом ксенофобы и популисты?

— Ну, популизм он на то популизм, чтобы быть популярным. Вот. И поэтому популисты, мне кажется, в любое время, в любые времена были достаточно популярны. Другое дело, что не так давно их, в принципе, стали — ну, просто демократия развилась таким образом, что их стали допускать до выборов, а это не так давно по историческим меркам происходит, как и сами, собственно говоря, выборы.

Поэтому эти все системы только проходят становление, на самом деле, в, как мне кажется, в историческом масштабе. И это нам кажется, что там двухпартийная система США — это что-то существовавшее со времён пирамид. Ну, как известно, в общем, и сами Соединённые Штаты, и двухпартийная система существует относительно недавно, так же как и парламентские демократии и всё остальное. Проходит период становления.

Ну вот сейчас мы видим, что соцсети, которые сделали порог входа для людей, как для тех, кто хочет воспользоваться пассивным избирательным правом, так и тех, кто пользуется активным, он резко снизился. Раньше нужно было как-то пробиться в газету, на телевидение там и так далее. А сейчас для этого, в общем, ничего не надо. Ты просто пишешь твит в соцсети X или что-нибудь ещё в этом духе и завоёвываешь популярность, снимаешь ролик в ТикТоке.

Вот и поэтому, как мне кажется, популистские идеи довольно легко находят свою почву и произрастают на ней. Ну, это такая болезнь, болезнь роста. И, как мне кажется, это-то не самое ужасное, что происходит. И это мир как раз перерастёт. Просто немножко повзрослеет либерально-демократическая, не знаю, система, идея. И он её перерастёт. В этом как раз большой проблемы нет. И, может быть, сейчас даже такая острая фаза этого кризиса вместе с Трампом там и так далее, возможно, это будет хорошей прививкой миру. Может быть, это будет болезненно. И кто знает, вместо прививки будет, значит, тяжёлое протекание заболевания. Кто знает, но это точно переживаемо.

Вам не кажется, что мир стоит на пороге катастрофы?

— Мне кажется, что он в ней пребывает. Если так, я по большому счёту уже об этом говорил. И это действительно большая большая катастрофа. И, ну, наверное, для нас, для европоцентричных людей центральное место занимает война в Украине, понятное дело, но и в других частях света неспокойно, так сказать.

Конечно, это ну первые две мировые войны тоже были своего рода катастрофой, и не то что своего рода, а просто без всяких вообще оговорок катастрофой. И я думаю, что сейчас мы находимся тоже в этой фазе. Другое дело, что мне кажется, что появление популистов здесь скорее даже не причина. То есть не появились популисты и мы покатились куда-то под откос, а как раз из-за того, что мы страдаем, из-за того, что мир вошёл в зону такой турбулентности, и появились и как раз пользуются большой поддержкой популисты.

Вы вернётесь в Россию, если будет такая возможность?

— Конечно. Ну, если будет возможность. Возможность она много там в себе подразумевает. Но прежде всего, если не будет Путина и не будет этой власти, и будет возможность безопасно вернуться, безопасно тоже в широком смысле этого слова — это не только отмена уголовных дел и какая-то гарантия от дальнейшего политического преследования, а ещё и ну чтобы тебя просто, условно говоря, сосед по лестничной клетке не зарубил.

И это, в общем, мне кажется, сейчас смотрится не то чтобы сильно выполнимыми условиями, но всё возможно. Я просто опять же не могу загадывать и зарекаться. Просто мы видели самые разные метаморфозы на нашем веку. И опять же вот падение Советского Союза, например, вот как оно происходило. Так что сегодня вроде есть, а завтра уже и нет. И завтра начинается новая страна, новая жизнь, новые заботы, и никого абсолютно не заботит то, что ты до этого был коммунистом или антикоммунистом.

В общем, это как-то никто на это особого внимания не обращает. Так и здесь. Поэтому, да, ну, если вы меня спросите, а реально ли вообще, что будут условия того, что вернуться в Россию, скажу, что это не самое вероятное событие. Я бы не поставил ни цента.

Чего вы боитесь больше всего?

— Отстать в любом смысле этого слова, понимаете? Я вот иногда веду эфир или беру интервью и вдруг я забываю слово какое-то. У меня просто оно вылетает из головы. Тут мне становится по-настоящему страшно, что а если я забуду остальные слова, имена и всё остальное, как же как будет?

И мне ещё и перед аудиторией стыдно, но это не самое главное, а самое главное то, что ну это правда страшно. И я ещё, когда работал в России, у меня было много всяких сайд-проектов. Из некоторых из них я ушёл, потому что я отстал. Ну, например, я был ведущим одной передачи, где речь шла про достижения прогресса в IT, в компьютерных играх, в кино и так далее. Это была очень весёлая передача, её вели замечательные люди, они были невероятными специалистами в своей области, а я был ведущим и как бы связывал всё это.

И вот в тот момент, когда мы начинали, я был, конечно, не одного уровня с ними, а сильно ниже, но понимал, что что-то понимал в каждой из областей и мог поддержать разговор более-менее. А на тот момент, когда мы расставались, я понимал, что я не понимаю практически ничего из того, что они говорят. И я просто понял, что это я отстал.

И больше всего на свете я боюсь отстать от того поезда, в котором мы все едем. В том числе и я. Вот у нас там свой вагончик сейчас называется YouTube, или там, я не знаю, интернет-медиа. И я, значит, как могу там в нём пытаюсь задержаться на какое-то время. Я вижу просто ещё и некоторых коллег, которые, как мне кажется, просто не понимают, где находятся в разных смыслах этого слова: не только как работать в изменившихся условиях, но и просто как понимать мир. И я бы вот этого больше всего боюсь, что я отстану и в понимании мира тоже. Это мой главный страх.

О чём мечтаете?

— Хороший вопрос, потому что, честно сказать, я мечтают о том, чтобы превратиться в зрителя. Я бы с удовольствием — ну, в зрителя, в читателя, в потребителя, так сказать, а не в изготовителя. Я мечтаю о том, чтобы посмотреть много всего из того, что ты постоянно отстаёшь смотреть.

Из того, что делают коллеги, из того, что происходит там, я не знаю, в кино, в музыке, в литературе, не говоря уж. Я веду литературную программу с Дмитрием Быковым и пока ещё нескольких прочитанных в детстве книжек хватает, чтобы поддержать с ним разговор, но тоже боюсь отстать постоянно. Вот хочу превратиться в потребителя, честно говоря. Ну что, о пенсии? О чём же ещё?