Жанна Агалакова: «Россия для Путина – это супермаркет, который можно ограбить»

Жанна Агалакова, российская журналистка, телеведущая. Работала на НТВ и Первом канале. В разные годы была спецкором «Первого» в Нью-Йорке и Париже. 

После начала полномасштабного вторжения уволилась с российского телевидения и отказалась от всех государственных наград. 

Автор документального фильма «Придёт серенький волчок». Ведущая новостей на канале «The Breakfast show». Живёт в Париже. 

Жанна рассказывает, что когда публично разорвала с Первым каналом, некоторые коллеги частным образом написали ей слова поддержки. Однако сегодня она ни с кем из своего старого круга знакомых не общается. 

И с родственниками близких отношений тоже нет. «Разорванные человеческие связи  – это то, чего добивается Путин. И это то, что действительно больно», – говорит Жанна.

О войне, о работе на российском телевидении, о причинах эффективности российской пропаганды и о том, что ждет в финале Путина, смотрите в новом интервью на канале «Очевидцы».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Жанна Агалакова, я родилась в Кирове, мне 60 лет. Я журналистка, бывшая и настоящая. Работаю на The Breakfast Show, это YouTube-канал. И ещё я режиссёр документального кино.

Как я пришла в журналистику? Я совсем не собиралась быть журналистом. Я, когда заканчивала школу, честно говоря, металась между быть ли мне переводчиком с болгарского языка, это отдельная история, быть ли мне архитектором или, может быть, инженером. Я даже думала, может быть, я стану следователем. Но следователи имеют дело иногда с кровью, а крови я, признаться, боюсь.

И когда я провалила экзамены на филфак в Ленинградский университет, нужно было где-то работать до следующих экзаменов, которые должны были через год состояться, и я пошла работать в небольшую кировскую молодёжную газету, которая выходила три раза в неделю и называлась она «Комсомольское племя». Я была там учётчицей писем и, в общем, выполняла работу секретарши тоже.

Я совсем даже не думала об этой профессии журналиста, хотя вокруг меня, я понимала это, были совершенно необыкновенные люди. Они могли Они Они проходили в какие-то места, в которые нормальным людям вход был запрещён. Они могли диктовать материал без черновика, вот прямо так. У нас был такой Валера Фокин, который просто садился перед машинисткой и диктовал из головы. И у него получался совершенно блестящий, потрясающий материал без черновика.

Я провалила экзамены во второй раз, и наконец меня добили, сказав: «Ну, может быть, ты всё-таки попробуешь что-то написать?» И я попробовала. Был концерт каких-то милицейских коллективов. Меня туда отправили. Э-э, э-э, и и я написала Я всю ночь писала. Это было страшное страдание. То есть большего страдания я [смех] я, наверное, к тот момент жизни не испытывала, чем это.

Э-э, я написала материал, которому мы дали заголовок. К сожалению, это была не я. Коллеги назвали его «И соло на косе». Там была такая коса как музыкальный инструмент. Он был опубликован на последней странице. Я была страшно горда. Там внизу была моя фамилия. И я просто летала.

И на следующий день, я помню, я пошла во время обеденного перерыва э-э прогуляться, была хорошая погода. И вдруг вижу, как уже это год был? Дайте-ка подумать. Наверное, восемьдесят четвёртый или пятый, что-то такое. Э-э, ещё был Советский Союз. Э-э, и очереди, конечно же. А тут груши продают. И очередь небольшая. И я встала в эту очередь.

И прямо мной была женщина, которая читала мою газету. Четыре [фыркает] страницы всего. Это маленький формат, небольшой. И она читает первую страницу, вторую, очередь двигается, третью. И я мысленно говорю ей: «Ну, на последней странице самый главный материал номера, «И соло на косе» и «И соло на косе». Читайте его».

И она не дошла до последней страницы. Она покупала эти самые прекрасные мокрые жёлтые, наверное, венгерские груши. Свернула кулёчек из моей газеты и купила в них груши. И прямо на моей статье расплылось огромное мокрое пятно. [смех] И это был такой щелчок по носу. Э-э, я понимала, что вчерашние газеты, в общем-то, никто не читает. Но уже на этот крючок я была посажена. И мне страшно нравилось. Я же могла тогда за кулисы зайти и говорить с этими э-э музыкантами э-э дилетантами. И э-э И я поняла, что я хочу быть журналистом.

Но мне кажется, что вот именно тогда, когда я увидела это ужасное мокрое пятно на самом первом моём материале, которым я страшно гордилась, [фыркает] я получила прекрасную прививку от звёздной болезни, которой, я надеюсь, у меня никогда не было. Вот такое было начало.

В вашей биографии была работа на канале НТВ. Почему вы ушли с него на Первый канал?

— Мне сделали хорошее предложение, мне предложили вечерний эфир, потому что работать по утрам, прежде честно говоря, было очень сложно. Я вставала в полночь. То есть я делала вид, что я ложусь спать, я совершала весь э, ритуал, э, ложилась спать, часто не спала, э, в 12:00 звенел будильник, я, выпивала мою чашку кофе, делала вид, что у меня завтрак и утро, и отправлялась на работу, и заканчивала работу в 10:00 утра. Потом абсолютно сонная доезжала до дома, пыталась спать. В общем, это было довольно трудно. Работа в утреннем эфире — это очень сложная работа. Поэтому, когда тебе предлагают работать в вечернем эфире и потом прайм-тайм, конечно, сложно от этого отказаться.

И я думаю, что на самом деле это предложение отчасти меня спасло, потому что в 2001 году, э, НТВ, э, распался. Его уничтожил Путин, разделив пополам журналистский коллектив и, э, практически уничтожив эту вот свободную, м, свободный голос, который звучал тогда на НТВ. Э, и я была освобождена от этого страшного выбора, с кем остаться, остаться ли на НТВ или пойти на ТВ-6. В то время это было, я, я сама себя спрашивала много раз об этом, что бы я делала в этой ситуации. Я не знаю. Признаться, не знаю. Это был бы трудный выбор.

Было ли у вас предчувствие войны?

— Это было не предчувствие, а это было неверие в то, что такая война возможна. То есть всё это бряцание оружием, к нему мы уже привыкли с 14-го года, даже раньше. А, вот само вторжение, это был, конечно, шок.

И я уверена, что не только у меня, потому что никто в моём окружении, да и мне кажется, никто вообще в стране не верил, что такое возможно, что Россия может вторгнуться в Украину и попытаться её завоевать. Это также было и казалось таким же невозможным, как пришествие инопланетян.

Расскажите, как вы принимали решение уволиться с Первого канала. Были ли у вас сомнения?

— Когда случилось 24 февраля, я была в Милане, мы были на съёмках в Милане на модных показах. И буквально вот на утро, на первое утро, когда мы проснулись после приезда в Милан, всё и произошло. И рано утром стало понятно, что началась война. И это абсолютно делало бессмысленным нашу предстоящую работу. Какая мода, о чём разговор? Собственно, такой вопрос я и задала дорогой редакции: «Мы возвращаемся?» Мне сказали: «Нет, у нас всё по плану. Ты снимаешь».

Я думаю, что, наверное, в редакции считали, что всё это очень быстро закончится. И поэтому почти неделю я оставалась в Милане. Это было чудовищно, потому что совсем голова была не не в работе, а я не могла оторваться от CNN, от западных телеканалов. Я не могла оторваться от Первого канала, который транслировался в отеле, и сравнивалась с тем, что показывали свободные СМИ. Я помню, в какой-то момент, наверное, на второй или на третий день это стало в такой степени невыносимо, что мы ушли в кино. И мы 5 часов просидели в кино, три фильма подряд. Потому что это было просто невыносимо. И я думаю, что это отчасти отчасти просто спасло спасло психику.

Решение уйти на самом деле зрело очень давно, я давно собиралась это сделать и обсуждала даже с некоторыми наиболее близкими коллегами. Я всё время откладывала это. Ну, вот, Алича, дочь моя, закончит школу, и тогда, конечно. Она училась в очень хорошей школе, частной, за огромные деньги, которых у меня не было, если бы я осталась без работы. В тот момент всегда были какие-то крючки, которые держали. Но уйти я хотела давно. И когда случилась война, большая война, уже этих метаний, этих сомнений просто не осталось.

Я знала, как только я смогу вернуться в, а, Париж обратно домой, м, я была собкором в парижском бюро, а, я тут же сообщу о моём решении. М, потому что знаю, что существует экзот, по которому, а, мне было бы отведено 2 недели. И мне нужно были вот эти дни, а, которые бы я находилась именно в Париже, ну, чтобы приготовиться. Потому что когда у тебя нет работы, когда у тебя российский паспорт, ты не сможешь найти ни дом, себе надо было где-то жить.

Квартира, в которой я жила, она принадлежала Первому каналу, то есть её снимал Первый канал. Равно как и машина, равно как и телефон, равно как почти всё, что, в общем, материальное было, всё это имело отношение, всё это принадлежало так или иначе Первому каналу. И всё это немедленно с моим увольнением уходило, уплывало от меня. И нужно было как-то, вот, просто быт наладить.

И поэтому эти 2 недели просто мне были жизненно необходимы, чтобы найти место, где я могла бы жить, чтобы как-то собрать вещи, чем мы занимались поначалу, а днём нужно было, а, а, а, ну, собирать всё оборудование, нужно было закрывать контракты, а, и, в общем, закрывать все финансовые обязательства, которые висели на мне как на шеф, на шефе бюро.

А, вот, поэтому нет, сомнений не было. А, это была та красная линия, которую я не могла переходить. И я уже, честно говоря, уже не думала, где я буду жить, как я буду жить, а, с, хватит ли у меня денег на то, чтобы закончить обучение моей дочери. М, просто не было будущего. 24 февраля закончилось будущее для меня. И мне нужно было разобраться с прошлым. И когда люди не видят своего отражения ни в новостях, они не знают, к кому обратиться, их голос не слышен. Это ведёт к самоубийству, к большому, огромному самоубийству в масштабах страны. [откашливается]

У вас сохранились отношения с кем-нибудь из старых коллег?

— Нет, хотя, когда я ушла, э-э кое-кто из моих коллег, э-э, написал мне SMS с поддержкой. Э-э, и это было здорово, это было очень приятно, но эти люди по-прежнему работают на Первом канале. А может быть, уже нет, я не знаю. Нет, я ни с кем не общаюсь, и я думаю, что скорее это со мной никто не общается, а я не ищу этого общения. Я не думаю, что у нас есть общие темы для разговора.

В вашем ближнем кругу есть люди, которые поддерживают войну и Путина или считают, что всё неоднозначно?

— Люди, которые, возможно, так считали, уже не входят в мой ближний круг и общения с ними нет. Э-э, с кем-то я прервала общение сама. Э-э, ну просто нет базы для разговора. Э-э, с родными я не общаюсь ни с кем, точнее, они со мной не общаются. Я не думаю, что я безопасный для них собеседник.

Вас это ранит или вы с этим уже смирились?

— Слушайте, ну это вырванный кусок моей личной истории, это это вырванный кусок сердца, это не может не ранить, это не может не откликаться как-то. Э-э, разорванные человеческие связи — это то, чего добивается Путин. Э-э и это то, что действительно больно. Ему удаётся причинять вот эту боль.

Когда война эта закончится, а я уверена, что она закончится, потребуется время, чтобы восстанавливать эти связи. Но я считаю, они должны быть установлены восстановлены, мы должны найти общие темы для разговора. Мы должны снова вступать в диалог, мы должны искать это общение друг с другом, это необходимо, потому что нам нужно восстанавливаться самим и восстанавливать страну от этого ужаса. И в первую очередь, я даже не имею ввиду экономическое восстановление, я имею ввиду восстановление морально-этическое.

Вы вели ночные новости, когда стало известно, что Путин наш новый президент. Помните свои мысли и чувства в тот момент, когда объявляли об этом?

— Э-э, вообще-то в этот день, э-э, я уже отработала и я ехала на рынок, чтобы купить хорошего поросёнка, чтобы его зажарить. И [фыркает] тут мне звонят и говорят Вуаля, у нас такие изменения. И ты должна вернуться в эфир. Я ухожу.

Я сделал всё, что мог. Мне на смену приходит новое поколение поколение тех кто может сделать больше и лучше. С одной стороны, мне было очень жаль, что уходит Ельцин, потому что я понимала, что уходит эпоха. А что приходит было не очень понятно. Но с другой стороны, тоже ожидалось что-то новое. Молодой президент, 47 лет в то время было Путину.

Первый жест, который он сделал, он отправился в Чечню, если вы помните, где шла вторая военная компания, была вторая война, которую, кстати, тогда тоже называли специальная военная операция, а вовсе не война. И это, в общем, был довольно сильный для всех россиян жест, ведь был Новый год, 31 декабря, самый главный для россиян праздник, который он решил провести вот там с военными солдатами в этих палатках, разделив с ними чай или, я не знаю, там стопку водки.

И в общем, было ощущение, что да, что-то новое приходит и, наверное, с этим новым как-то жизнь наша тоже упорядочится. И радовала эта смена власти. Как она радовала в 2008 году, когда к власти пришёл Медведев, но об этом, наверное, попозже. Потому что эта смена власти это то, чего всем хотелось, какое-то движение вперёд, не застой, не назад, а вперёд. Такое было ощущение.

Да, честно говоря, особенно в начале нулевых я даже я даже гордилась, что э, нашей страны принимают, э, там на Западе, с ним дружат, что идут разговоры о том, что скоро, возможно, отменят визы с Европейским Союзом, и мы будем свободно путешествовать по миру. И, может быть, даже были ведь и такие разговоры, нас возьмут в НАТО. Даже если не возьмут, неважно, но эти разговоры идут, и это значит, что мы можем наконец вздохнуть. Нет этой вечной нависающей угрозы, чьей-то такой потенциальной войны против нас. Никто не мог тогда подумать, что эту войну задумываем мы.

Когда Путин пришёл к власти, то говорил о свободе слова, демократии и так далее. Что случилось с человеком за 20 лет?

— Знаете, вот у меня есть такая лакмусовая бумажка, наверное. Те, кто понимали, что к власти приходит человек из КГБ, вот они для меня очень мудрые люди. Я это не принимала во внимание отнюдь. Бывших не бывает. А, вот и весь ответ.

Я думаю, что всё это зрело в голове с самого начала, просто постепенно это всё строилось, э, выстраивалось вот в эту большую политику, расширялось, умножалось, э, увеличивалось, э, да и человек, вышедший из органов, не может не думать о собственной безопасности и о том, что везде, на всех важных точках должны стоять его люди. И что вся страна должна быть под контролем, под абсолютным контролем. И это то, что постепенно выстраивалось.

Вначале, знаете, совершенно по-звериному так ведут себя хищники. Они делают вид, что они не опасны, они как будто бы вами не интересуются, и только позднее они совершают этот прыжок, э, фатальный. Вот я думаю, что, наверное, происходило как-то так.

Что было у него в голове в этот момент, я думаю, что это, наверное, какой-то диагноз должен ставить кто-то, э, но отнюдь не я. М, мне бы тоже хотелось знать, что у него в голове. Вот особенно сейчас, когда он разрушает не только одну страну, независимую страну, но он разрушает и собственную страну.

А как считаете, почему Путину всё сходит с рук?

— Знаете, Муссолини в своё время тоже всё сходило с рук. И он был страшно популярен. И его любили женщины. А и у него их было много. И все думали, что это надолго. А закончилось это тем, что его повесили вниз головой. На площади Милана. Где сейчас на этом месте бензозаправка. Ещё не конец истории. Для Путина это не конец истории. Но я думаю, что он будет. Скоро. И ли он будет счастливым для него.

Вы достаточно долго работали в США. Можете объяснить, что случилось с Америкой? Как так стало возможно, что президент страны, которую считали гарантом демократии и свободы, заключает сделки с человеком, который развязал войну?

— Ну начнём с того, что Трамп, во-первых, бизнесмен. И популист. Бизнесмен только мыслит категориями денег. Ведь он всё время говорит: «Дил, дил». Сделка, сделка. Любой договор, любые переговоры, касающиеся мира, он называет сделкой. Для него всё сделка.

И он нашёл, конечно, себе вторую пару. Этому сапогу нашлась эта пара в виде Путина, для которого тоже Россия — это всего лишь огромный супермаркет, который можно ограбить. Не заплатив ничего. Вот и они и нашли друг друга. Готовы поделить мир. Им нужно теперь только договориться с Китаем. Договариваться, конечно, будет не Путин. У него сейчас сил для этого немного. Но вот вот такой триумвират, как мне представляется.

Знаете, почему они нашли друг друга? Почему они нашли друг Почему мы позволили им найти друг друга? Мне кажется, что Россия, россияне, наш народ очень долго был бедным. Советские времена всё-таки были бедными для большинства людей. Да, у нас было общее образование, бесплатное образование, доступное для всех и так далее. Но, в принципе, мы были все одинаково бедны.

И особенно, конечно, огромная травма была нанесена в девяностые годы, когда всё рухнуло и когда, э, ну, я вот по себе помню, я ела один раз в день, и это всегда был была паста, э, спагетти, такие плохие, серые, с томатным соусом. Одна еда в течение нескольких месяцев. А, и люди изголодались.

И когда наступили жирные нулевые, и это не благодаря Путину, не потому что он молод, активен, ездит по стране и дружит с Тони Блэром, а просто потому что цены на нефть, э, стали расти, и это был огромный бонус, э, в его нулевые годы. И вот благодаря этому вдруг все стали как-то жить получше, и стали выезжать, и стали думать о том, что, может быть, можно купить какое-то жильё или снять что-то получше, или, может быть, переехать в город, теперь на это есть деньги.

И вот терять эту возможность стало крайне сложно, кра- очень трудно, мы не хотим обратно в эту бедность, мы не хотим обратно вот в это штопанье, э, женских чулок, которые, я уверена, женщины, например, моего возраста или, или, может быть, даже чуть-чуть помладше, все через это проходили, когда мы штопали чулки, потому что не не было денег на новые чулки. И вот на это закрывались глаза. И тебе подсовывали удобную, э, жизнь, э, благополучную, э, но требовали взамен молчание, молчание и послушание. Э, вот мы пришли к тому, к чему пришли.

Э, почему американцы поддержи- поддерживали его? Ну, потому что он он же популист, он популист, он вбрасывал, э, такие лозунги, э, Америка для для американцев, Америка America First, в первую очередь Америка, и, конечно, где-то там, на Среднем Западе, на среднем, э, вот этом вот ржавом поясе, где люди в общем живут очень небогато, тоже небогато, и никто особенно о них и не думал в тот момент, они вдруг подхватили это, так же как и, может быть, сейчас это происходит в Европе, когда хватаются за лозунги крайне правых. Тоже популистские лозунги: Европа для европейцев, ну и так далее. Европа фёст почти, это ещё не звучит, но готово. Это это почти звучит. Вот, я думаю, популизм, популизм и и и чёрт возьми капитализм. Вот, капитализм, когда всё за деньги, когда всё можно купить. В Америке всё можно купить за деньги.

Как человек, который знает российское телевидение изнутри, можете объяснить, в чём секрет успеха пропаганды Кремля? Почему люди ей верят?

— А давайте подумаем, вспомним, с чего всё это началось. А началось это всё с то, что потом стали называть победобесие. Путин нашёл больную точку у всех россиян. А больная точка была это и это потери во Второй мировой. Почти в каждой семье кто-то был или ранен, или погиб. В моей семье никто не вернулся с фронта.

Моя мама родилась уже через 2 месяца после того, как пришло извещение, что её отец в октябре сорок первого года пропал безвести. То есть она уже родилась сиротой. Отец потерял, мой отец потерял своего отца, когда ему было 6 лет. А семьи были, между прочим, у меня большие, крестьянские, и никто не пришёл. Это была Россия, была страна, Советский Союз была страной, был страной вдов и и сирот. И когда стали вспоминать то время и те жертвы, которые были принесены, это откликнулось во многих.

И, конечно, лозунги мы победили фашизм, мы спасли Европу, мы спасли мир от коричневой чумы, это всё откликалось у людей. Путин использовал, манипулировал мнением людей. Конечно, когда он вбросил, поставил это на одну строчку слова Украина и нацизм, конечно, это было это откликнулось у всех. Мы не можем допустить нацизм, мы пострадали больше всех.

И вот на этой памяти народа Путин и въехал со своей пропагандой. Украина равно нацизм. И те, кто хотел верить в это, поверил. И как-то стали играть мускулами, мы снова победим, мы сделаем как деды наши это делали. А и это сработало. И это, к сожалению, сработало. Для многих, но к счастью, не для всех.

Вы сняли фильм «Придёт серенький волчок». Его ещё нет в свободном доступе, поэтому могли бы вы рассказать, про что кино и почему вам было важно его сделать?

— Я начала его снимать, вернее, идея этого фильма пришла в 2014 году, когда уже был аннексирован Крым, когда уже начались события на востоке Украины и когда уже нельзя было говорить аннексия Крыма, нужно было говорить воссоединение Крыма и вся эта лексика новопутинская уже внедрялась в журналистский корпус и в наш словарь. Вдруг стало очевидно, что россияне и вообще сама страна, она как-то исчезла из выпусков новостей. То есть в кадре были, в новостях я имею ввиду, был Путин и были люди вокруг него.

И даже вот эти, знаете, прямая линия с президентом. Ну мы же знали, как она делается, эта прямая линия с президентом. Всё репетируется, всё очень отбирается очень тщательно и озвучиваются те проблемы, которые возможно решить красиво и показать это потом, что это всё решается. Но вот сама сама Россия исчезла из новостей.

И муж мой Джорджио, который в то время уже занялся фотографией очень серьёзно, искал тему для большого репортажа и он наткнулся на статью в газете. Э, это был New York Times, 20 лет назад, э, лауреат Нобелевской премии, писатель Александр Солженицын вернулся в Россию после двадцатилетней ссылки, миграции. Возвращался он из Америки. И Джорджио говорит: «Ну, давай мы тоже вот проедем, как он, через всю Россию».

А Солженицын проехал действительно через всю Россию по совету одного из журналистов, э, с востока на запад, 2 месяца у него это время заняло, э, потому что он останавливался во многих городах, э, разговаривал с людьми, он хотел просто напрямую услышать, как люди живут, чем живут. Это был девяносто четвёртый год. То есть это уже была новая Россия, которая шла по демократическому пути. Я помню, что его встречали, как мессию. Я помню эти огромные толпы народа, которые хотели ему рассказать, как они живут.

Они думали, что вот потому что их затыкали все эти советские годы, этих людей. Не было возможности говорить, а в девяностые и вдруг появилась эта возможность говорить. И ведь говорили о всё, обо всём, а, об онкологических заболеваниях, которые не так в общем у нас и освещались в советское время совсем, о педофилии, о, о, о, о, о сексе, чёрт побери, которого не было в Советский Союз, в Советском Союзе, об экологических проблемах, об экономических и так далее. Стало возможно говорить обо всём. И людям просто был необходим вот эти вот прекрасные уши этого великого человека, великого писателя, чтобы рассказать о своих проблемах.

В нулевые годы, уж тем более в десятые, к пятнадцатому году, когда мы начали наше путешествие, никто уже не хотел слушать, как живут эти люди, чем они живут, какие у него про, какие у них проблемы. И мне очень хотелось дать микрофон этим людям. И это была первоначальная идея нашего фильма проехать через всю Россию по маршруту Солженицына, а он у меня был, потому что я связалась с его вдовой, она в своё время перенаправляла меня к Ермолаю Солженицыну, его сыну, который сопровождал отца всё это время, и он мне дал список из тридцати трёх, по-моему, городов, которые стали нашей дорожной картой.

И вот, э, я поначалу искала тех, кто тогда, 20 с лишним лет назад, встречался с Солженицыным, разговаривал с ним. Но это было сложно очень, я не нашла практически никого, полтора человека всего, это тема потом отпала. Но это было неважно, я всё-таки не Солженицын и не пыталась повторить его самого, но дать возможность говорить людям, услышать, это было нашей задачей с самого начала. И всё это, как я предполагала, было бы на пейзажах городов, природы, страны, как она живёт, чем живёт.

Эти интервью потом вошли в, э, наш фильм, потому что фильм повернулся как минимум дважды сюжет. Вначале в сторону нашей дочери, которая наполовину русская, наполовину итальянка и никак не хотела принимать Россию, э, видя, э, она проехала, она увидела больше, чем многие россияне видят, э, за всю свою жизнь. М, она говорила мне: «Здесь нет жизни. Все города похожи на, на, на одни, на один на другой. Больше снега, меньше снега». Есть этот эпизод в фильме.

Уважаемые [фыркает] гости, мы прибываем в Киров. Покидая вагон, не забывайте свои вещи и документы. Я не знаю, что сказать. Здравствуйте, я жена Галахова, я тут жила. Можно мы посмотрим? Тётя Ира. Почему ты хочешь посмотреть этот список и что я здесь? Не знаю, почему. Я хочу посмотреть, я хочу тебе показать. Я вижу.

И затем фильм повернулся в мою сторону, потому что, э, в какой-то момент я поняла, я немножко изменила маршрут Солженицына. Э, мне хотелось увидеть больше размах, Крайний Север и более южные города, чего не было в первоначальном маршруте у Александра Исаевича. Я поняла, что я не хочу поставить туда мой родной город Киров. Э, а почему не хочу? А потому что, а потому что там до сих пор мне больно. И тогда история повернулась уже в мою сторону и объектив направился на меня.

Так что это очень личный фильм, но на фоне современной России. Точнее, не современной России, а России накануне войны, потому что заканчивается это всё первыми днями войны и моим решением уволиться. Вот такая сложная история. Это не только о России, это об идентичности, которую я пытаюсь навязать моей дочери, э-э, которую я хотела, чтобы стала более русской.

Потому что я тоже не была, знаете, э-э, была тоже подвержена этой самой пропаганде. Мне тоже очень хотелось, чтобы моя дочь знала, сколько наша страна потеряла во Второй мировой, чтобы она знала, что э-э, её прадеды не вернулись с войны. И, э-э, это очень, это до сих пор для моей семьи очень тяжёлая тема, потому что я считаю, что мои родители, э-э, моя мама, которая не помнила и не видела войны, она была слишком маленькой, она жертва, [фыркает] э-э, жертва той войны и я хотела, чтобы моя дочь знала это.

Вот, э-э, так что идентичность, Россия, канун войны, как это всё начиналось, ну и ответственность, э-э, ответственность журналиста, моя, и ответственность как матери перед дочерью, которой я оставляю и эту страну в том числе.

После этого кино вы с вашей дочкой стали лучше понимать друг друга?

— Когда мы отправились в наше путешествие, ей было, ей ещё не было 13 лет. Э-э, она вступила в такой трудный возраст, который кто-то из из писателей назвал козлиным возрастом, когда всё через через нет, всё через упрямство. И в фильме это как раз очень сильно отражено. Но к счастью, мы пережили этот возраст, моей дочери уже 24, мы отлично ладим, мы очень близкие люди. А-а, и это путешествие на самом деле нас сблизило в конце концов.

Как изменилась ваша жизнь после начала войны?

— Знаете, изменения были и хорошие, и и катастрофические. Катастрофические, потому что 24 февраля 22 года всё, что я представляла о себе как о человеке русской национальности и российской принадлежности, всё рухнуло. Всё, что мы учили в школе. Мы не начинаем войн, мы не бросаем своих, мы не обижаем стариков и детей. Э-э мы спасли мир от нацизма. Всё это рухнуло. Всё это оказалось ложью, блефом. Вот тогда, в двадцать втором году. И оказалось, что это уже давно перестало быть правдой. Поэтому мне нужно было ну просто я как личность, я просто была обнулена вот этим открытием, чудовищным для меня. И нужно было как-то пересобирать саму себя.

А хорошее было то, что я наконец-то уволилась. Знаете? То, что я хотела сделать уже давно наконец-то случилось. Я не хотела, чтобы это было при таких обстоятельствах. Но я вдруг стала видеть сны, которые не видела в течение 10 лет. Я думаю, что такое было подавленное состояние, что сны не приходили ко мне ночью. А вот когда уволилась постепенно стали возвращаться.

И несмотря на то, что у меня нет той зарплаты, которая была на Первом канале. Э-э у нас были определённые сложности с поиском жилья. Это всё ничто, конечно, по сравнению с тем, что переживали и продолжают переживать украинцы сейчас. Но я наконец сделала фильм чему ужасно рада. Мы прошли около двадцати, по-моему, даже уже больше двадцати фестивалей. И продолжаем ещё фестиваль. Э-э я начала новый проект. И и столько нового, хорошего вошло в мою жизнь что всё было просто так, как должно было бы быть. Вот так я думаю.

Бывают у вас моменты, что вы скучаете по прежней жизни?

— Знаете, когда год назад, э, Александр Плющев, Саша Плющев, предложил мне, м, делать новости для его YouTube-канала The Breakfast Show, э, я вначале опешила, потому что ребята, которые работают в этом канале, на этом канале, они же все с самого начала были хорошими журналистами, оппозиционными журналистами. И как, думала я, они сделали мне это предложение? Как? Боже, неужели я ещё могу? И я согласилась.

И вот эти утренние побудки, что я думала, меня уже никогда не привлекут, потому что встаю я в половине шестого утра, чтобы сделать выпуск новостей, это, в общем, рано. Э, и этот драйв, вот вот это здорово. Вы знаете, это было как раньше. Это было как раньше, когда я работала ещё на НТВ, и это был утренний эфир, и и можно было и было здорово следить за за за событиями в мире, держать руку на пульсе и рассказывать об этом. И общаться через экран с публикой. М, вот, это здорово.

Доброе утро, 13 октября, вторник. Да, наш чат уже живой. Доброе утро. В самом первом сегодняшнем чате отметился Санкт-Петербург. Доброе утро. О погоде немножко расскажу я.

Как так случилось, что в стране, в которой десятилетиями говорили: «Лишь бы не было войны», теперь люди за деньги готовы отправить на войну своих близких, а близкие готовы убивать других за деньги?

— Это говорит о том, в каком состоянии экономическом находится страна, если люди готовы продавать друг друга. У них не хватает денег на элементарные вещи. В 2015 году, когда мы начали наше путешествие для фильма, мы начали с Магадана, там останавливался, э, на дозаправку, приземлялся на некоторое время самолёт, в котором летел Солженицын, э, и поэтому мы решили, что мы тоже должны там остановиться. Я узнала, что в Магадане, где всё привозное, медсёстры получали тогда 15.000 руб. Это была их зарплата. 15.000 руб. в в городе, где килограмм яблок стоило, по-моему, 1.000 руб. Нет, 500 руб., 500 руб. в те времена стоило килограмм яблок. А на эти деньги невозможно было жить. И поэтому, конечно, они ходили в тайгу, там не в тайгу, но в вот в эту в тундру там собирать ягоды, занимались рыболовством, продавали эти Ну, то есть пытались как-то выживать в советские времена.

Что происходит у нас в в регионах, это ведь не показывают по телевизору. У нас показывают подчищенные, глянцевые, глазированные кадры. Только там, где Путин проехал и где уже до этого покрасили траву в зелёный цвет, где проложили асфальт, где вы подстроили эти потёмкинские деревни, чтобы показать миру и чтобы те, кто живёт в этой страшной дыре уже много лет, где нет канализации, как мы это видели в фильме, это есть. У людей есть вода, но нет канализации, поэтому они всё делают в ведёрко и выбрасывают на улицу. Но между тем на на на фасаде здания у них растянут российский флаг. Абсурд абсолютный.

А вот это действие пропаганды и вообще реальность. Вот у у вот этим людям они они тоже хотят жить. Они тоже хотят жить. И это, конечно, этот это это нравственное искажение, это преступление, которое совершает Путин. Для этого, наверное, нет статьи в Уголовном кодексе, но, наверное, для этого есть какой-то исторический суд, более высокий. Я очень хотела бы на это надеяться.

Все обсуждают сейчас протесты во Франции. Можете, как человек, который живёт в Париже, рассказать, что происходит у вас сейчас?

— Ну, начнём с того, что протесты, как сами говорят французы, это национальный спорт французов. Поэтому здесь по любому поводу обязательно кто-то выходит на улицу и протестует. Каждый день здесь происходит до десяти акций протеста разного масштаба. То, что происходило совсем недавно, это, конечно, из ряда вон по масштабу разрушений, сожжённых зданий, автомобилей, разграбленных магазинов, по числу раненых, по количеству задержанных. Это, конечно, беспрецедентно. Но это ещё и потому, что понятно, что есть экономические проблемы. Началось ведь всё со студентов. Не забываем, что это всё происходит за полгода примерно до президентских выборов. Макрон уходит, и власть должна смениться. Кто займёт его место? Вот сейчас главный вопрос.

Здесь некоторые не сомневаются, что есть иностранное влияние, подтолкнувшее этих людей к протесту. Некоторые говорят, что это, возможно, Россия каким-то образом раскачивает ситуацию через своих людей во Франции, потому что то, что происходит, на руку очень Марин Ле Пен, крайне правым, которая бы показала: посмотрите, это всё вот выходцы из иммигрантских районов, это они грабят и и жгут.

Началось всё как студенческие протесты, абсолютно оправданные, потому что не хватает учителей, школы и вообще учебные заведения в некотором в аварийном состоянии. 40 человек в классе, невозможно в таких условиях работать. Заболевший учитель не заменяется никем, потому что заменять некому. И иногда классы, пропущенные занятия, уроки не восстанавливаются, просто нет на это возможностей. Дети хотят учиться.

И [фыркает] то, что показывают по телевизору, показывают, конечно, крайние проявления этих протестов. Показывают действия людей, которые, возможно, даже и не в курсе, о чём, собственно, протест, о котором просто вот надо так проявить себя, с одной стороны, с другой стороны просто какую-то свою злость накопившуюся выплеснуть. У меня мои приятели живут в самом центре Парижа, практически на бульваре Сен-Жермен, и они рассказывали такую почти анекдотическую историю, когда вот были эти лицеистские протесты, а баки мусорные в их доме утром, когда лицеисты приходили на занятия, которых не было на на вот эти акции протеста, они забирали эти баки себе все и устраивали из них баррикады, чтобы никто не мог войти в классы, чтобы занятий не было. А вечером они возвращали эти баки с надписью «Пардон», «Извините», или с надписью «Мерси», «Спасибо». Вот такие хорошие, нормальные дети из из благополучных, богатых районов. И такие ведь акции протеста тоже были.

Но подорвёт ли то, что происходит сейчас во Франции ситуацию в самой стране, посмотрим, как будут себя вести крайне правые. Сейчас они пока в выигрыше. У Марин Ле Пен 37% поддержки. Это больше, чем у всех остальных кандидатов, к сожалению. Но на втором месте пока Меланшон, это крайне левый. В общем, вот представляете, какой разброс и шатание в обществе, какие полярные, как разделилось это общество.

Но только совсем недавно вступил в игру, например, представитель левых, центристов, Рафаэль Глюксман. Человек, который поддерживает Украину во всём и и очень обвиняет Путина в том, что происходит не только на российско-украинском фронте и не только эту ситуацию, но и в принципе в мире. Очень хороший, сильный кандидат, посмотрим, как будет вести свою кампанию. До выборов ещё полгода, и ещё, возможно, ситуация поменяется, должна поменяться.

А насколько французам есть дело до того, что происходит в Украине?

— Вы знаете, несмотря на все эти проблемы внутри Франции, Украин, э-э, французам по-прежнему есть дело до Украины. Конечно, поддержка сократилась, потому что существует естественная усталость. Но вот мы, в частности, ассоциация Милаграна, членом которой я являюсь, мы делаем разные акции, мы собираем деньги и делаем, на эти деньги делаем закупки, покупаем материалы и сами делаем спальные мешки, которые отправляем потом на Украину.

Люди остаются без крыши над головой, люди без отопления, мы помним, как прошла зима прошлая, впереди ещё одна зима и, э-э, Россия не будет оставлять попыток, чтобы разрушить всю энергосистему Украины, э-э, просто, ну, просто людям нужно хоть какое-то тепло, хотя бы по ночам. Поэтому мы делаем эти спальные мешки из подручных материалов э-э, перевалило за 3.000 отправленных туда. И деньги поступают. Не так много, как нам хотелось бы, но деньги потихонечку идут. И вносят эти деньги французы. Это важно.

Они участвуют во всех наших, м-м, инициативах, вот у нас скоро будет три спектакля, которые мы делаем э-э, в которых я тоже, кстати, играю э-э, в этих спектаклях. Э-э, и сейчас идёт фестиваль, который называется Le Go Consen, только что закончились показы документального кино и сейчас начинаются выставки и вот театральные постановки, разные читки, которые будут идти аж до середины декабря. Туда приходят французы, им не всё равно, им это интересно, несмотря на то, что, конечно, их мысли в основном заняты и тем, что происходит во Франции. Да, Украина ещё это важная тема.

Чего вы боитесь больше всего?

— Больше всего я боюсь, что Европа устанет помогать Украине. Ведь резервы тоже не бесконечны. Мне бы хотелось, чтобы эта помощь наступила гораздо раньше, чем наконец-то Европа поняла, что Украина это это такой барьер против российской агрессии, которые движутся всё больше и больше на Запад. Мы видим, дроны залетают уже в Балтийские республики, они уже появляются даже в Румынии, в Молдавии в Молдове.

Вот я боюсь, что что Европа опустит руки и испугается этого союза Вашингтона и Москвы. Испугается собственной самостоятельности. Вести свою независимую от Соединённых Штатов политику. Ведь вы помните, когда появился Трамп и вдруг стал говорить, что а НАТО нам не нужно, а мы выйдем из Организации Объединённых Наций и всё такое. И здесь при нас в Европе очень испугались этому, потому что Америка всегда была таким оплотом и демократии и всех свобод человеческих. И тут вдруг такой разворот на 180°.

Ну сейчас уже вот этот шок постепенно отходит и Европа начинает приходить в себя и пытается вести самостоятельную политику. Но мне очень хотелось бы, чтобы эта самостоятельность и эта смелость, потому что здесь нужна определённая политическая смелость, всё-таки они поддерживали вот эту идею, Украине нужна помощь Европы, необходима эта помощь. И нужно сделать всё, чтобы эта помощь была как можно более масштабной, потому что иначе иначе иначе зло победит, а так не должно быть.

О чём мечтаете?

— Я мечтаю о том, чтобы война закончилась. Я мечтаю о том, чтобы Путин исчез. Просто исчез. Не знаю каким образом, но чтобы его не было. Чтобы была возможность вернуться в мою страну. Чтобы была возможность чтобы появились какие-то силы, которые бы которые бы встряхнули людей и и и настроили бы их на на правильные рельсы. Нельзя торговать человеческой жизнью. Нельзя обижать ближнего. Нельзя начинать войны. Нельзя грабить, убивать. В конце концов, вернулись бы к этим десяти библейским заповедям, которые, неважно, веришь ты или не веришь, они работают. Они необходимы для выживания, для мирного выживания всех.

Слушайте, нет, я хочу переговорить, что о чём я мечтаю. Я хочу, чтобы был суд над ним. Я хочу, чтобы была Гаага. Я хочу, чтобы она случилась. Потому что это должно это должно это должно остаться в истории как как наказание. Это это не должно просто пройти. Это Он не должен просто скончаться от старости. Вот. Он должен, как Милошевич, в тюрьме. Он должен уйти там, в тюрьме. И это должен видеть весь мир. Он должен видеть эти испуганные глаза, эти бегающие глазки, эти эти нервные ручки. Мир должен это зафиксировать. Вот.

Может быть, сейчас во мне говорит такое страшное чувство мести, которое, в общем, не совсем христианское и не должно было бы его быть. Но мне кажется, это было бы очень важно. Это важно это это было бы важно. Суд должен произойти.

И я ещё очень хотела бы, чтобы Россия должна осознать свои ошибки. Россия, я имею ввиду граждане, те, которые поддерживали эту войну и продолжают поддерживать. Они должны признать, как в своё время это сделала Германия. Признать, что это было преступлением. Что так не должно быть.