Владимир Харитонов: «Путин — проницательный мошенник»

«Война — хороший способ чрезвычайного управления, она развязывает власти руки и многое делает проще», а «Путину легче продолжать войну, чем закончить её». 

Об этом, а также о причинах поддержки войны в российском обществе, узурпации власти, ответственности интеллектуалов и влиянии литературы говорим в интервью с Владимиром Харитоновым, издателем, кандидатом философских наук, специалистом по электронным книгам и авторскому праву. 

В 2022 году, после начала полномасштабной войны, он покинул Россию, сейчас живёт в Латвии.

Расскажите о себе.

— Я Владимир Харитонов. Я издатель. Много лет занимаюсь книжками. Наверное, с девяностого года начинал ещё в журнале «Лабиринт Экс-центр» в Екатеринбурге. Вот. Я закончил Уральский университет, преподавал философию 10 лет. Потом работал в разных издательствах: издательство Уральского университета, издательство «У-Фактория», «Ультра.Культура», АСТ. Много лет работал в сервисе электронных книг Bookmate. В двадцать втором году уехал из России. Сейчас живу в Европе. Занимаюсь книжками. Технический директор издательства Freedom Letters и директор издательства «Свободный университет».

Почему вы приняли решение уехать из России?

— Ну, там было очень много разных причин: житейского порядка, политического порядка, мировоззренческого порядка. Просто жить в России стало сложно, тяжело и местами неприятно. Поэтому мы приняли решение уехать, и оказалась такая возможность. Политически меня зачем-то включили список антироссийских деятелей, да, который составил Прилепин с компанией в Госдуме. Ну и как-то это всё было уже напряжно. Вот. Ну а потом самое простое — это то, что в общем делать то, что хочешь, делать книги, которые хочется и которые нужны, как мне кажется, сейчас в России, невозможно.

Полномасштабная война для вас стала неожиданностью?

— Ну, конечно, как и для многих, для миллионов, я думаю, она стала неожиданностью, в общем, со всех сторон, потому что то, что началось в четырнадцатом году, это было отвразительно и мерзко, но это было как бы локально и далеко и для России, да, и для всего мира. Но то, что случилось в двадцать втором году, конечно, ну, я помню, что эту неделю я был просто в шоке. Практически ничего не мог, ничего не мог делать. И делать, на самом деле, было невозможно что-нибудь, но повлиять на эту ситуацию, кроме как выразив какое-то публичное осуждение, было невозможно ни тогда, ни тем более сейчас.

Почему в России так случилось, что многие поддержали сначала аннексию Крыма, а потом полномасштабную войну?

— Мне кажется, по глупости, по большей части глупость, я имею в виду то, что очень не, как сказать, не очень большой горизонт планирования у большого количества людей в России. Ну вот сейчас у них есть Крым, он как бы раньше был Крым, и все туда ездили и спокойно там отдыхали, вообще никаких проблем не было. Но большое количество людей в России, и это была многолетняя история, на самом деле. Ведь очень много людей бедных, очень много людей, которые не могут построить свою жизнь. Не потому, что они не способны, а потому, что такова экономическая ситуация.

В России был построен абсолютно варварский капитализм. Ну он каковой есть и сейчас. У него есть свои отдельные черты. Он, конечно, отличается от американского. Он незаконный, он воровской. Он голубнический, но он варварский. Громадное количество людей, они просто не способны, ну, нормально жить и планировать свою жизнь на полгода, год, я уж не говорю какие-то более дальние сроки.

Поэтому, когда им помохали Крымом, помахали какой-то победой, как бы подняли их самооценку, они, естественно, на это порадовались и купились. Тут, в этом смысле, не было ничего особенно удивительного. Хотя, конечно, это было крайне неприятно на всё на это смотреть. Я помню, я помню четырнадцатый год и как это всё развивалось. И это было отвразительно и неприятно. Вот это вот всплеск патриотизма в кавычках, который тогда начался, он, правда, же был не очень долгий, но получили, получили, а потом получили повышение цен, а потом получили санкции, а потом ещё что много получили. Получили снижение уровня жизни, снижение производства. Ну, в общем, к шестнадцатому-восемнадцатому году, я думаю, что особые иллюзии-то у многих уже рассеялись.

Как вы считаете, дело только в эффективности пропаганды или общество в России просто не хочет сталкиваться с реальностью и знать, что на самом деле происходит?

— Мне сложно говорить. Я думаю, что вообще, наверное, неправильно говорить об обществе в целом. Нету такой вещи, как российское общество, нет такой вещи, как русский народ. Ну, его просто нету. Есть много разных людей, есть какие-то отдельные, я не знаю, там сообщества, субкультуры и так далее. О них, наверное, говорить можно. Есть какие-то экономические страты и так далее. А общества в целом нет. Его нет такого субъекта.

Пропаганда эффективна на определённых людей, конечно, на тех людей, которые не то чтобы не интересуются, что происходит на самом деле, а для которых это не актуально. Им это просто неважно. Они живут в своём небольшом мире. Они пытаются выживать. У них очень простые, так сказать, планирования того, что нужно сделать сегодня и, может быть, завтра. Вот для таких людей, конечно, когда к ним приходят и объясняют, как оно происходит на самом деле, а ещё и рассказывают, какие они замечательные, какие они великие и какие они лучше всех, на них, наверное, эта пропаганда действительно действует. Но я бы не переоценивал, на самом деле, вот эту вот пропаганду. Да, она есть, она промывает. Если тебе каждый день по телевизору это показывают, а ты этот телевизор смотришь, то, ну, наверное, да, это, наверное, как-то работает.

Я не буду расширительно говорить о цензуре. Речь, в общем, не о цензуре. Цензура по конституции у нас в стране запрещена. Я буду говорить, так сказать, о двух вещах. Первое — это о том, что люди хотят, чтобы книги запрещали. А второе — это о том, как же всё-таки сделать, чтобы книжки не запрещали.

Слово в России сейчас имеет силу и значение? Есть мнение, что печатное слово уже ни на что не влияет и ничего не может изменить, но мы видим цензуру и запрет книг. Почему тогда российская власть борется с печатным словом?

— Это большой вопрос. Во-первых, печатное слово, ну, не слово вообще, а книжное слово, оно имеет свою определённую силу. Просто потому, что человек, который читает книги, ну, не все, наверное, но большую часть, он в любом случае начинает сложно думать. Ну, то есть мир, в котором он живёт, становится сложнее. Он становится богаче, он становится разнообразнее. Книги позволяют человеку посмотреть на этот мир с разных сторон, увидеть жизнь глазами других людей, посмотреть на себя со стороны, посмотреть на окружающих не так, как он думал прежде. То есть, если это нон-фикшн, то узнать о том, как это всё могло быть, как это работает, как устроен мир, как устроено общество, как работает история, как работает экономика, ну и так далее. То есть книги действительно производят в человеческом мозгу сложные операции по выстраиванию очень сложных связей.

Власть действительно долгое время книги особо не замечала, потому что они их не особо интересовали. Власть же относится к подопечному населению свысока. Ну то есть оно просто считает его ресурсом, который можно так или иначе использовать: экономически использовать, политически использовать, ещё как-нибудь. То, что у этого ресурса есть какие-то, может быть, свои желания, представления, идеи, это скорее минус, чем плюс. Поэтому будем считать, что у них ничего нету. Но оказалось, что есть.

Оказалось, что в какой-то момент выяснилось, выяснилось даже довольно окольным путём, оказалось, что люди, которые имеют отношение к книгам, имеют влияние на миллионы людей. Когда оказалось, что, условно говоря, Акунин, Быков и многие писатели, их кто-то слушает. Они, правда, то, что раньше называлось лидеры общественного мнения. Ну, мнение не всего, конечно, какого-то общества или всего населения, но довольно больших групп людей, на которых они как-то влияют, они к ним как-то прислушиваются. Там, не знаю, Тамара Эйдельман, у неё очень много просмотров, и они слушают эти уроки истории. Соответственно, заметили, что с этим что-то надо делать, и поэтому вот это вот хорошо бы как-то привести в порядок, который этой власти нужен.

Если слово в России всё же имеет силу, то как произошло всё то, что произошло? И есть ли ответственность за это российских интеллектуалов?

— Вы задаёте вопросы, на которые сами российские интеллектуалы, наверное, ответов имеют много разных. Во-первых, Россия литературоцентричной никогда не была. Ну, то есть история о том, что там СССР — самая читающая страна в мире, это на самом деле не так. И для этого есть и статистика, и своя история. Это миф, который случайно появился, а потом удачно распространился. Нет, не было никогда такого. Ну, конечно, читающая страна, особенно в те времена, когда не было особенно много развлечений, поэтому книги были хорошим его источником. Что касается того, ответственны ли интеллектуалы, ну если они берут на себя ответственность, то, наверное, отвечают. Я думаю, как-то так.

А почему так получилось? Да по очень многим причинам так получилось, мне кажется. Ну, то есть, если вот оглянуться назад, я не социолог и не историк, я философ. Я думаю, что была большая совокупность причин, которые в конце концов привели к возможности того, что получилось сейчас. Не было, конечно же, какой-то такой неотвратимой и обязательной череды исторических событий, но условия для того, чтобы это произошло, конечно, ну, начиная с распада Советского Союза, наверное, начиная с советской власти, начиная с февральской революции и так далее, и так далее, начиная с освобождения крестьян в шестьдесят первом году 1800, ну, всё как-то влияло и создавало разные условия, потому что вот сейчас получилось так.

Сейчас получилось так, что государство не зависит от общества, которое вроде бы его выбирает. Не выбирает оно ничего. Ну то есть нынешний режим власть узурпировал медленно, верно. Политический, как принято говорить, политический класс вовремя на это не среагировал. Но узурпация власти началась сразу же, как только Путин пришёл к власти. Одно из первых действий, которые он произвёл, — это реформа суда, на которую тогда никто в сущности не обратил внимания. А всё закончилось тем, что у нас нету третьей власти. У нас все судьи назначаются президентом. У нас нету независимого федерализма. Потому что после Беслана все сказали: «Какая, где связь между Бесланом и отменой выборов губернаторов?» Но никто не вышел на улицу, никто не устроил демонстрации, никто не потребовал отменить это дурацкое решение, но оно прошло, и вся федерация оказалась под властью Москвы.

Всё это было очень медленно. Все были озабочены другим, все были озабочены своей жизнью, все были озабочены своим бизнесом, если это бизнесмены. Преподаватели преподавали, студенты учились, водители рулили. Вот все как-то жили. А то, что есть какая-то политика… к тому же, конечно же, и девяностые годы на это тоже повлияли. То есть отношение к политике очень испортилось в девяностые годы, если помните, как это всё происходило. А если считать то, что ты делаешь и участвуешь в этом политическом движении чем-то неважным и незначимым, то тогда ты это просто отпускаешь. А если ты это отпускаешь, то это перехватывают. И этот перехват произошёл. Ну, мне вот какая-то такая картина видится, в данном случае я, конечно же, не социолог, не политолог и не эксперт.

Где и когда случилась точка невозврата в России? Где не туда свернули?

— Да у него была развилка и шанс ещё и в двадцать втором году пойти другим путём, когда у тех людей, которые были близкие к Путину, ничего ему не сказали. У них был шанс пойти другим путём. Они не пошли. Развилки случаются всё время. Они, ну, иногда мы просто про них не знаем, но нельзя сказать, что вот был какой-то момент, после которого всё пошло не так. Понятно, что после решения Путина ввести войска всё пошло не так, но это не развилка, это уже результат какого-то предыдущих событий.

Литература, которая в том числе сейчас издаётся за рубежом, имеет какое-то политическое влияние в России или мы всё же переоцениваем роль литературы?

— Конечно, имеет, безусловно, потому что люди, которые живут в России, во-первых, у них есть доступ. Мы живём сейчас не в условиях СССР и холодной войны. Тогда был железный занавес, тогда было всё сложно. Тогда книги были главным носителем контента. Причём книги только в материальной форме, только в виде краски на бумаге. И больше никак. Ну, было ещё, конечно, радио, но радио глушили. Ну и, собственно, и всё.

А сейчас же нет этого. Сейчас нету железного занавеса. Занавесы ржавые, дырявые, проникаемые. Книги, конечно, не главный контент сейчас, естественно, той роли, которую они играли там в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы, у них, конечно же, нет. Сейчас главный контент — YouTube, скорее это ролики в Инстаграме, наверное. Но литература всё равно и книги остаются чем и были раньше. Они остаются машинами по преобразованию сознания. И эти машины, они всё равно теперь проникают и даже, может быть, с большей лёгкостью, чем раньше. Им для этого не требуется бумага часто, они есть в электронном виде. Люди могут читать, получать, даже покупать и так далее. Да, и бумажные книжки тоже попадают в Россию, потому что, ну, потому что так устроен нынешний мир. Он очень сильно глобализован. Поэтому вот это вот консервативное восстание, которое традиционалистское, точнее, не консервативное, традиционалистское восстание, которое пытается Россия сейчас у себя внутри устраивать, оно, ну, оно нелепое. Нелепо не только потому, что оно не соответствует общим как бы тенденциям, в которых развивается мир, но и потому, что оно обречено на провал в конечном счёте.

Вы чувствуете разрыв с аудиторией в России, находясь за границей и издавая книги здесь? Возможно вести диалог с россиянами отсюда? Иногда можно услышать от них: «Вы уехали и уже ничего не понимаете».

— Ну, хотелось бы посмотреть на того, кто это говорит. Для начала есть такие люди, но мне кажется, этот разрыв во многом придуманный. Ну, то есть понятно, что есть разница жизненного опыта. Она совершенно естественная, и человек, живущий на Барбадосе, имеет другой жизненный опыт, чем человек, который живёт в Танзании. Это разные жизненные опыты. Есть между ними разрыв? Ну, конечно, какой-то есть. Они живут в разной ситуации: жизненной, экономической, культурной, языковой, какой угодно, и в климате другом.

А есть ли разрыв в этом смысле между теми россиянами, которые уехали, и теми, кто остался? Да, конечно, есть. В этом смысле у меня нет опыта человека, который 4 года прожил в этом режиме в Москве, например. Уже нету, и я его никогда не получу. Я каждый день разговариваю с людьми, которые живут в России. И между нами нету никакого разрыва. Здесь на ярмарке разговариваю с издателями, которые приехали из России. Я понимаю их проблемы. Они понимают, ну, это как бы общее дело, которым мы занимаемся. На самом деле, может быть, как раз книжный мир в этом смысле хорошо демонстрирует вот это вот единство, не разницу, а единство того, что делается.

Те люди… я понимаю, что у издателей, которые сейчас в России, вагон и маленькая тележка проблем, которых нету у нас. Там цензура, причём многочисленная, сложная, самоцензура, которой они вынуждены заниматься. У них свои проблемы, это всё понятно, но это не создаёт принципиальной разницы между нами, потому что мы делаем книги, которые нужны нашим читателям, и это те книги, которые производят изменения в сознании наших читателей. И в этом смысле мы скорее коллеги, как были, так и остались.

Есть в вашем окружении люди, которые поддержали войну, или, скажем, те, кто считает, что всё не так однозначно?

— Ну, с ними сложнее, но с кем-то я перестал общаться. Я с ними перестал общаться ещё тогда. Ну, то есть мне сложно разговаривать с человеком, который радостно поддерживает то, что творится, что делает Россия в Украине. Я не понимаю, о чём с ним разговаривать. И дело не в пропаганде. Они не жертвы пропаганды. Многие из таких людей — это люди, внутри которых долго жил ресентимент, который вот превратился в данном случае в поддержку войны в Украине. Было бы что-то другое, не знаю, у них бы это проявилось каким-то образом. Люди, которые были недовольны своим положением и переносили ответственность на кого-то другого, а не на себя. Люди, которые чувствовали себя ущемлёнными в их каких-то, не знаю, национальных чувствах. Ну вот это проявилось вот таким образом. Но они не жертвы пропаганды. Они как бы существуют, может быть, параллельно с пропагандой, да и то не всегда, потому что пропаганда же российская, она то про одно, то про другое, то про третье.

Какие цели преследует Россия в Украине? Даже сами пропагандисты часто не могут сформулировать это определённо и точно. То ли Украина должна быть уничтожена, то ли нет, она должна быть включена, то ли ещё что-то. Ну как бы когда Песков говорит о том, что всем известно какие цели, так никому же неизвестно какие цели. То, что касается вот этих людей, которые поддержали… да нет, ну я… мне не о чем с ними разговаривать просто, к сожалению.

Что должно произойти в России, чтобы общество смогло критически переосмыслить произошедшее? И может ли вообще что-то произойти, чтобы это случилось?

— Я часто думаю об этом, и об этом много пишут. Смотрите, в Германии окончательное решение своего вопроса германского проделало поколение детей тех людей, которые устроили эту войну, а не сами эти люди, которые её пережили. Ну, во всяком случае, об этом свидетельствует большое количество книг, изданных, в том числе по истории Рейха и послевоенного восстановления Германии, которые, кстати, были изданы в России на протяжении последних 4 лет. Там вышло громадное количество книг. Спасибо тем издателям, которые на это решились, которые их там внутри в России издали. Ну, пользуясь тем, что кто же будет наказывать за издание книжек о том, какие нехорошие фашисты.

И в этих книгах всё очень хорошо видно, что люди, которые сами вышли из этой войны, не готовы о ней честно говорить. А об этом будут говорить дети. Они будут приходить к родителям и спрашивать: «А что вы вообще думали? Что вы вообще делали? Как вы себе это видели?» Я думаю, что только следующее поколение может что-то сделать, потому что чем закончится сейчас, мы же не знаем, да? Закончится ли это катастрофой для России, или катастрофой для Украины, или катастрофой для всего мира. Мы находимся сейчас здесь, и будущее для нас неизвестно.

Чтобы Россия поменялась… ну, Россия большая, у неё долгая история, есть версия, что в России вообще ничего не меняется. Отчасти это так. И какие-то закономерности русской жизни, русской культуры сохраняются на протяжении столетий. Имеют ли они отношение к России, правда, это другой вопрос. Но мне всё же кажется, что ставить крест там на России или говорить, что все русские во всём виноваты, поэтому с ними надо что-нибудь сделать, — это довольно глупая и исторически абсолютно безграмотная позиция.

А что Путин понял такого про людей в России, чего, например, не поняла оппозиция и потому не смогла до них достучаться?

— Я не думаю, что он что-то такое понял, чего не поняла оппозиция. У Путина просто был шанс прийти к власти и принести те привычки, которые он наработал, работая в Питере в девяностые годы. Он просто принёс их на пост президента. Он получил этот ресурс и просто реализовал свои возможности. Что он понял? Ну, видимо, то, что можно делать в девяностые и в Питере, он решил, что то же самое можно сделать и в России в целом. Ну да, у него получилось. Ну потому что в Питере в девяностые же это можно было. Оппозиция про это тоже знает. Все про это знают. Да, в России можно что-то сделать не очень хорошее, очень плохое и ужасное, но если у тебя есть ресурсы и возможности.

И всё же, когда у оппозиции тоже был шанс, она не смогла вывести сотни миллионов на улицу. А Путин, кажется, смог найти к российскому народу какой-то подход, найти что-то такое.

— Я не думаю, что Путин что-то такое знает про Россию, чего не знают все остальные. Ну, стечение определённых обстоятельств, результат определённых событий экономических, политических, культурных, в которых вот он оказался и мы все оказались. Я хорошо помню 2000 год, когда Путин, собственно, когда выбирали президента, произошла смена власти. Многие люди, которых я хорошо знал и знал, что они довольно отдают себе отчёт в происходящем, были рады тому, что, наконец, приходит человек, который сможет навести порядок после того бардака и неприличного театра, в котором оказалась Россия в конце девяностых годов. Ну, наконец, будет порядок.

Он пришёл как человек, который устанавливает порядок, и казался таковым на протяжении по меньшей мере своего первого срока. Не всегда удачно. Нельзя назвать удачной историю там с «Курском», например, или когда он начал разгонять НТВ. Но многим это казалось просто, ну вот здесь человек учится, тут он проявляет силу, всё ещё будет, всё будет хорошо. Не думаю, что он как-то вот специально такой проницательный мыслитель и всё что-то такое правильное понял про русский народ. Нет, он просто проницательный мошенник. В этом смысле, да, он умеет выстраивать схемы, как он их выстраивал в девяностые годы. Он умеет управлять людьми, да? Ну, он, мне кажется, немного социопат, но он умеет их считывать и умеет на них реагировать. И у него есть хорошая подготовка, которая позволяет ему удачно коммуницировать с людьми. В этом смысле, да, он опытный сотрудник службы безопасности, в этом надо отдать должное ему. Но это никакие не ключики к России.

А что не так с Россией?

— Это же видно, с ней много чего не так. Россия очень долго переживала очень много исторических приключений. Она очень неудачно прошла период трансформации из империи. Очень долго и неправильно обустраивались отношения с другими народами. Ещё более неправильно, наверное, пережила распад СССР. Очень долго и неправильно строила неправильный капитализм. Очень долго и неправильно в ней происходили взаимоотношения между гражданским обществом и государством. Много чего неправильно происходило. И сейчас мы, в общем, видим результат того, как это всё неправильно происходило.

В этом смысле, ну, как сказать, Россия сама по себе не субъект. То есть мы, когда говорим «Россия», нам кажется, что это какое-то вот существо, которое мыслит само по себе и может мыслить неправильно, поступать нехорошо или, наоборот, поступать хорошо. Ну нет же, это сложная система, в которой одни части движутся в одном направлении, другие части движутся в другом направлении. И напряжения между ними могут вызывать самые сложные результаты. И мы сейчас видим, что вот в этой вот системе бывают сломы, но это мы видим отсюда. А если мы посмотрим изнутри, то мы увидим, что, ну, а что такого? Ну, Россия держится, экономика работает, люди ходят на работу, ходят по магазинам, покупают огурцы, покупают книги, а некоторые люди книги издают, а другие люди книги читают, и жизнь происходит, потому что система большая, и никто внутри этой системы не является Россией.

Зачем Путин начал эту войну?

— Ну, тут-то всё довольно просто, мне кажется. Два момента. Первое: он, как и многие другие, не обладал полнотой информации. И он правда надеялся, мне кажется, на то, что он быстро со всем справится и Украина или сдастся, и, в общем, он решит эту проблему. А это было нужно ему для того, чтобы повысить свой собственный статус, естественно. Ну и вообще война — это хороший способ чрезвычайного управления. А в этом смысле, ну, Путин готов и умеет это делать. Это развязывает руки, это многое делает проще. И это мобилизация, не мобилизация в армию, а мобилизация общества, которая так или иначе произошла. Это мобилизация на чрезвычайное положение.

Этому, конечно, поспособствовал ещё ковид. Мы же прошли через эту мобилизацию, нас всех встряхнуло, мы все начали жить по-другому. И война — это тоже жизнь по-другому, но только уже вот немножко по другим причинам. Другое дело, что Путин — хороший тактик. Он сам приспосабливается к тому, что он создаёт, к тем пертурбациям, которые возникают из-за его действий. А он довольно быстро понял, что, ну, так тоже хорошо. И жить в ситуацией войны ему даже проще, чем жить в ситуацией мира. Я думаю, что он и войну-то не хочет заканчивать, потому что он ещё не знает, как жить после неё.

Я думаю, что он, кстати, вполне способен её пережить. Многие надеются на то, что вот если вдруг всё это закончится миром или поражением России, то Путин тут же падёт. Да с чего бы? Ну, к этому нет никаких причин. Он вполне спокойно переживёт это время, потому что он умеет справляться. Ну, во всяком случае, умел. Не знаю, может, он постарел, конечно, может, он соображает уже не очень хорошо, но мне кажется, пока, в общем, что-то он соображает, вполне себе приспособится и продолжит дальше, пока не умрёт.

Режим Путина способен существовать без него? Насколько это жизнеустойчивая конструкция?

— Никто не знает. Я думаю, что никто не знает этого. Просто никто этого не знает за пределами России, так же как никто не знает внутри, потому что мы не знаем, насколько конструкция, которая выстроена там, действительно может быть жизнеспособной. Может быть, она быстро закончится. Есть ближнее окружение Путина, которое обладает не только политическим каким-то статусом, но и гигантским экономическим и силовым ресурсом. Тут могут быть самые разные варианты. Смотря какое будет там давление снаружи, смотря какая будет политическая и экономическая ситуация внутри, насколько это всё будет сложно и напряжённо, в конце концов, насколько люди, которые живут внутри, будут способны иметь решимость каким-то образом заявить о своих интересах, о своём праве что-то решать. Это тоже интересный вопрос, ответа на который ни у кого нету. Поэтому говорить сейчас о том, что вот что-то точно произойдёт, когда Путин умрёт, мы тоже не можем. Мы не знаем, что будет. Мы не знаем, как будет работать эта политическая механика и в какой именно момент это произойдёт. Сейчас пока, ну, что, нефть есть, цены на нефть, спасибо хуситам, хорошие. Вот экономика в этом смысле надёжно существует.

Возможно ли расширение войны?

— Тоже вопрос, на который, конечно же, ни у кого нет ответа. Есть страхи, которые есть. Ну, то есть сценарий того, что Путин расширяет эту войну и начинает воевать ещё где-нибудь или в Европе, или не совсем Европе, а, например, в Молдавии, — это вполне возможный сценарий. Когда говорят, что у него нету сил… ну, так мы же то же самое примерно говорили и в двадцать втором году. То, что тогда говорили, что у него нету сил, что российская армия не готова, что никто не решится, что в этом нету никакого смысла. Мы, к сожалению, уже имеем этот опыт своих ложных прогнозов, поэтому говорить сейчас, что этого не произойдёт, ну, наверное, было бы слишком опрометчиво.

С другой стороны, ну, у него же и правда нет сил. Ну, то есть у него правда армия воюет в Украине, не хватит в нормальном режиме на то, чтобы ещё устраивать какие-то штуки. Но в гибридном режиме вполне возможно. Ну, собственно, это же уже происходит, судя по расследованиям журналистов, судя по скандалу в Германии и так далее. Эта гибридная, не знаю, война или что это, но она уже идёт. И Путину, конечно, это на руку и надо. Другое дело, будет ли он это расширять и превращать гибридную войну в реальную? Вот в этом я не очень уверен. С другой стороны, наша уверенность и наша неуверенность — отчасти результаты наших страхов. Мне, конечно же, не хочется войны Путина ещё и в Европе.

Вы уезжали из России навсегда, хотели бы вернуться?

— Нет, я, конечно, уезжал не навсегда, и я надеюсь на то, что в Россию удастся вернуться. История поменялась таким образом. Наверное, один из эффектов, особенно для тех, кто уезжал, — это то, что очень сильно изменилось представление о горизонте планирования. Мы в каком-то смысле оказались в той же ситуации, в которой и большинство населения России. Он очень маленький у нас. Когда мне человек говорит, что он вот собирается через полгода что-то там сделать, я смотрю на него с восхищением, потому что он знает, что он будет делать через полгода, а я не очень, а уж тем более через год или через два.

Поэтому как долго будет война? Ну мы же не знаем, как долго будет война. Может быть, я не знаю, там Трамп, которому осталось 2 месяца до выборов, захочет очень сильно надавить на Путина и сможет это сделать. Война закончится через 2 недели. Может ли такое произойти? Может, вообще-то может. Ну, то есть Трамп звонит Си, они с Си звонят Путину и всё закончилось. Такое может произойти, но, скорее всего, не будет. Что-то говорит о том, что это продлится ещё какое-то время и эскалация будет увеличиваться, а гибридная война будет расширяться на ближайшие… ну, я бы очень удивился и обрадовался, если бы всё закончилось завтра, но это не произойдёт.

Тогда на что у вас сейчас есть надежда?

— Да ни на что. Надежда вообще не, как называется, необязательное свойство организма. Можно жить вполне себе без надежды. Ну, как, в общем, я подозреваю, очень большое количество людей сейчас и живёт как внутри России, так и за её пределами. Жить без надежды очень неприятно, это да, но без неё вполне можно обходиться. Конечно, тогда взгляд на мир немножко меняется. Он другой, такой безнадёжный. Это же не значит, что, например, книги перестали читать. Их не перестали читать. Людям всё равно хочется и понять, что происходит, и отвлечься от того, что происходит. И то, и другое, мне кажется, помогает этому миру меняться, чем мы, как издатели, собственно, и занимаемся.