Иван Шукшин: «Я хотел починить страну»

Иван Шукшин — программист, электоральный аналитик, эмигрант. Ведет свой Телеграм-канал «Невыборы/ Иван Шукшин». На президентских выборах 2024 года Иван обнаружил два десятка миллионов голосов, вброшенных за Путина. МВД РФ объявило его в розыск.

Мы поговорили с ним о том, почему он продолжает заниматься анализом выборов в стране, где сам институт выборов фактически уничтожен.

«Я пытался починить страну», — так Иван объясняет главный мотив своей работы до отъезда из России. Но, увы, вынужден признать, что ничего из этого не вышло. Тем не менее он считает, что и сейчас электоральная аналитика важна для понимания происходящего в России.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Шукшин Иван. Я по образованию физик. Закончил московский физтех. Закончил достаточно давно. А, но наукой я не занимался. Я ушёл почти сразу в программирование и, в общем, просто работал. А, работал, ничего не знал, что происходит вокруг, но в 2011 году столкнулся с фальсификациями на выборах. И как-то меня это зацепило, потому что это была фальсификация голосов моей семьи.

И, ну, я с того времени, с 2011 года, я стал вовлекаться, в общем, быть гражданином. То есть первый опыт у меня был достаточно интенсивный. Я и в следственный комитет подал, и в суд. Ээ интересный был суд. Ну и выступал на круглом столе по выборам в Липецкой области. В общем, как как гражданин я начал начал активно действовать с 2011 года.

Как война изменила вашу жизнь?

— Война повлияла очень значительно. Ээ это было что-то неожиданное. Никто не ожидал, что то обсуждение возможности войны, что оно станет реальностью. И было, а, ну, первые дни были какими-то ощущение было шока, ощущение того, что ты проиграл эту какую-то свою ээ не войну, а ты пытался что-то сделать, пытался как-то починить страну, и у тебя не получилось. Вот именно это ты проиграл. То есть это был какой-то такой шаг со стороны государства, со стороны Кремля, который, ну, показывал, что всё, всё сломано, всё м нету какой-то надежды, что будет там верховенство право, что можно что-то улучшать.

И стало ощущаться, что в риски выросли очень сильно. Мм. Ну, а поскольку у меня было трое детей на тот момент, то стало понятно, что риски для детей потерять отца, что он окажется где-то в заключении за своё мнение, они стали слишком велики. То есть смотришь вокруг, что происходит, и понимаешь, что, ну, тормозы, тормоза слетели и типа всё уже уже старые методы, э, борьбы, которые мы пробовали, они все уже не работают, что уже надо как-то позаботиться о том, чтобы у детей был отец.

Вот поэтому одним вечером было принято решение, кажется, это было 2 марта или 3 марта двадцать второго года. Одним вечером приняли решение, что надо уезжать. Я взял младшего сына на следующий день взял только ручную кладь. И вот мы отправились. Пока на тот момент было неизвестно куда. просто куда-то в другую страну. На тот момент это Кыргызстан был, ну, а потом много других стран. Ну, а закончили в Литве. Так что повлияло очень значительно тот трек жизни, который мы планировали жить, растить детей, учиться, работать в стране в своей, он оказался сломан.

В 2024 вы зафиксировали историческую фальсификацию в пользу Путина в 22 млн голосов. Расскажите, как вам это удалось.

— Мне кажется, это не самое значимое. Это просто то, что в прессу попало и хорошо разошлось. Я не ожидал, что так разойдётся. А потому что для меня там, мне кажется, самое значимое было расследование того, что произошло в Приморье в 2018 году на выборах губернатора. Вот, вот там было интересно разбираться, что вообще происходит с помощью математики, с помощью софта, с помощью изучения данных там на сайте ЦИК. Вот это это было как для для страны, наверное, не очень значимо, но оно показывало то, что в ней происходит. Пусть всего лишь там в далёком регионе, э-э, в Приморье, но но это было значимо.

А так же, как и, в общем, как будто бы значимо, самое значимое — это то, что ты делаешь всё-таки, когда ты находишься внутри России, внутри страны. А в двадцать четвёртом году, а, я уже, конечно, был здесь. И, ну, для меня, как наблюдателя на выборах, это на самом деле очень тяжело, что я не могу пойти на избирательный участок. Это я завидую тем наблюдателям, которые в России могут пойти наблюдать. Поэтому то, что я наблюдаю не за выборами на участке, а за данными, это скорее, ну, как раз следствие того, что я уехал. А до отъезда то, как я наблюдал на выборах, мне гораздо больше нравилось. Это было больше вовлечение, больше возможностей на повлиять на процесс. Больше ты с большим количеством людей общаешься, там с трёхзначным числом людей, там 100 наблюдателей. Это, ну, не то, что данные, но да, поскольку выбора нету, надо анализировать хотя бы это, хотя бы данные.

Ну, как это произошло? Ну, я знаком с Сергеем Шпилькиным и, соответственно, как бы перенял от него эту эстафету по такому глобальному, а, глобальному анализу того, вот что происходит, как прошли выборы вот во всей стране с точки зрения его метода, который он изобрёл. Э, ну и было, чтобы этот метод применить, конечно, нужны сами данные. Это тоже был челлендж их получить, потому что эти данные находятся на сайте ЦИК, но ЦИК предпринял там штук семь, наверное, шагов, чтобы эти данные было сложно получить. И все эти шаги нужно было преодолеть, преодолеть обфускацию, преодолеть всякие лимиты, преодолеть капчи.

И после получения всех данных я получаю, получаю график, получаю оценку в 22 млн аномальных голосов. И я, конечно, ужасаюсь тому, какое огромное число. Ну и начинаю писать об этом, потому что, мм, очень важно посмотреть всё-таки не на один метод. Это очень глупо всегда смотреть как с одной стороны на что-то, потому что метод не универсальный, он метод Шпилькина показывает метод чистых, он ловит чистые вбросы. То, что называется чистым вбросом. Там когда человек вбрасывает пачку бюллетеней, это увеличивает явку, увеличивает процент за кандидата власти, в данном случае за Путина.

И, ну, поскольку это не всегда именно так происходит, это не единственный метод фальсификации, не только вбрасывают люди, переписывают протоколы, перекладывают из стопочки в стопочку, то это всё-таки как бы некая оценка, некая линейка, которой просто всегда прикладывают к разным выборам и смотрят, что происходит. И важна, возможно, даже не абсолютная цифра, 22 млн, а то, что это было рекордное число за вот все до этого федеральные выборы, включая Медведевские, которые до этого были рекордом. А, и вот то, что это рекорд, это было поразительно.

Из-за этого открытия на вас завели уголовное дело. Как вы узнали о нём?

— Узнал я о нём чисто случайно. На «Медиазоне» вышел вышло обновление людей, находящихся в розыске. Но я просто всегда мне интересно посмотреть свою фамилию. Я вбил в поиск шукшин, смотрю, я добавлен, то есть я нахожусь в розыске, но но было непонятно за что. И это было уже ноябрь, то есть спустя полгода после выборов. И, ну, как не было никаких иных свидетельств, что что-то серьёзное происходит. То есть понятно, что ко мне домой в Геленджике приходили, но это было как-то как будто бы просто беседа. А какие-то я видел запросы в Госуслугах там со стороны Минюста. Ну, это просто запросы от ведомства к ведомству. А никто не позвонил, ничего не сообщил о том, что всё, против тебя возбуждено уголовное дело. Так что я узнал вот случайно и через полгода.

А, и потом, когда стал разбираться там с с помощью адвоката связался со следователем, изучил материалы, запросил эти справки через Госуслуги, которая в начале показала, что у меня наркотическая статья. Ну, а на деле это просто была опечатка в одной цифре, там 128 или 228 — это отличие в одной цифре. А, ну и потом уже, изучая материалы, вот, которые адвокат получил, я, собственно, увидел, что дело-то инициировали ээ не в ноябре, когда я об этом узнал, а в марте, через несколько дней, через 3 дня, по-моему, после того, как прошли выборы президента. после того, как был выпущен анализ.

То есть я ещё даю какие-то интервью там какому-то шведскому радио Фишману. В этот момент первый секретарь генпрокурора, собственно, лицо, назначаемое президентом, вот он инициировал нечто, я не знаю терминологию, именно уголовное дело он инициировал или проверку, но вот инициатива исходила от первого секретаря генпрокурора, то есть второе лицо в прокуратуре России. И дело было передано вот в Краснодарский край.

Ну а дальше как как будто бы ничего не происходило, кроме кроме странного звонка от следователя, который мне позвонил. У него на аватарке была вот эта знаменитая фотография чекиста, который целится в кадр и который убеждал, что надо приехать, типа, ну вот, типа, у обвинения своя версия, вот вы расскажете свою, всё, в общем, типа, приедьте на недельку, разберёмся, и всё будет хорошо.

А какое преступление вам вменили?

— Как событие, мм, собственно моего преступления были приведены две статьи. которые были опубликованы до выборов президента. То есть когда выборы президента готовились, это была осень двадцать первого года, ой, двадцать третьего года. Там были и выборы в двадцать третьем году, и была некая подготовка к выборам в марте двадцать четвёртого. Я тогда опубликовал две статьи, которые, в общем, одна касалась выборов в Геленджике, где очень хорошо, очень давно и много фальсифицируют выборы. И там были фамилии, там были факты, там было видео, там как бы можно легко было сказать, против кого я сказал заведомую неправду, но следствие не указало.

Я думал, я очень часто просто произносил фамилию, а директрисы школы, где мои дети учились, Беккер Анна Анатольевна. Вот. Потому что я своими глазами видел, э-э, ну, официальное видео, э, того, как ночью в третьей школе Геленджика директриса Беккер Анна Анатольевна, значит, заходит со своими подчинёнными, а, и это 1:30 ночи и заносит громко сейф. Свет при этом не включают, в общем, такая чистые жулики. свет не включают, занесли сейф, опечатали, там в нём положили нужные документы и, в общем, сейф был на следующее утро готов, сфальсифицирован. А и я, собственно, думал, ну, наверняка за это клевета, за то, что я как бы сказал заведомую неправду именно про неё, но оказалось, что нет. В итоге никаких имён не звучало.

Как вы поняли, что была фальсификация с вашим голосом?

— В 2017 году, когда там я проголосовал на, я не помню уже, что это были за выборы, там были два бюллетеня, а, и один из бюллетеней я просто не кинул в урну. То есть я проголосовал за, по-моему, партию, а за кандидата не стал, просто сложил его в карман и унёс. А, а потом я посмотрел итоговый протокол и увидел, что в нём не отражено, что кто-то унёс бюллетень. То есть сколько бюллетеней выдано, столько находится в стационарной урне. Я такой: «Так, это ж не то».

Также посмотрел, что мм статистика, которую избирательная комиссия, где я голосую, сообщает в территориальную. Они сообщили, что в последние полчаса в этом избирательном участке проголосовало где-то 200-300 человек. Но типа моя жена голосовала в этот момент, и это был пустой зал. Не было никаких 200-300 человек за последние полчаса. И вот пара этих факторов оказалась достаточно, чтобы понять, что, ну, люди фальсифицируют выборы.

Ну и это был 2017, а потом в дальнейшем каждые выборы были абсолютно разные способы фальсификации. И всегда это было кристально ясно, что выборы подделали там на общероссийском голосовании в двадцатом году тоже. Я это было недельное голосование, и поэтому там голосовать наблюдать было очень сложно, и я просто свой бюллетень унёс. И опять же в результатах заметил, что это не отражено. А также было некое наблюдение с помощью коллеги, и мы оценили объём вбросов, там 1 000 голосов, то есть значительная.

И вот каждый выбор — это была какая-то такая борьба за за то, за объём фальсификаций. И вот в двадцать первом году, когда директриса вбросила сейф с бюллетенем, всё-таки проговорю её ещё имя ещё раз, Беккер Анна Анатольевна, а она они вбросили документацию, чтобы легализовать вброс 300 бюллетеней. Вот в целом как бы то, что они вбросили 300, а не 1 000, это в какой-то степени победа. Но но всё равно это, ну, мы не смогли защитить эти выборы, хотя м хотя там был и я на том участке как член территориальной комиссии, то есть вышестоящий был и Миша Беньяш приходил и мы пытались, короче, как-то что-то вот продавить, но не получилось.

Но, но в целом та компания оказалась очень, э, такой вдохновляющей, потому что в неё были вовлечены, ну, больше 100 человек, наблюдателей от Коммунистической партии, и которых я готовил, обучал и как-то координировал, помогал. Это это, в общем, замечательное такое действие, когда ты защищаешь какой-то элемент права в своей стране. Вот. И тогда был исторический такой момент, что в трети участков Геленджика победила Коммунистическая партия. Это было вообще впервые такое, что в трети всегда первая Единая Россия, конечно же, но тут давление от наблюдателей было настолько большим, что м что удалось реально много где защитить.

Причём даже где Единая Россия выиграла, как-то наблюдатель один потом мне позвонил, он был пьяный, и такой признался, такой типа: «Ну, я смолодушничал, ко мне подошли и сказали, типа вот тут чуть-чуть выигрывает всё-таки коммунистическая партия, давай ты закроешь глаза и пусть чуть-чуть выиграет Единая Россия». Ну вот маленькое изменение, лишь формальное, там, не знаю, может 10 бюллетеней, но, ну, вот он сдался. Ну, мне это приятно было узнать, что Ага. Значит, всё-таки мы, ну, в смысле, не мы, а такое антиединороссовское настроение, оно победило много где.

Имеет ли смысл, в принципе, ходить и наблюдать за выборами в России, если можно вбросить 22 млн голосов?

— Мне кажется, идти наблюдателями сейчас даже более важно, чем идти избирателями. То есть, если человек пошёл избирателем, но на его участке наблюдатель не защитит голоса, то, ну, его голос может сгореть с большой вероятностью. Вот именно из этих самых 22 млн он может туда попасть. А, и я бы советовал тем, кто хочет свой голос защитить, идти в оппозиционные партии. Пусть Пусть вы им не до конца доверяете, но именно не Единая Россия они хоть что-то делают, чтобы защитить голоса и через них можно стать наблюдателем. Там вот сейчас можно будет через «Яблоко», через коммунистов. Это очень сильно зависит от региона. То есть где-то люди доверяют ЛДПР и понимают, что вот они у них борятся. И вот каждый просто должен пойти и понаблюдать. Вот я пойти не могу. Потому что нахожусь в розыске. Ну, я могу наблюдать по-прежнему за данными и за электронным голосованием.

А зачем голосовать за КПРФ, ЛДПР и другие фейковые партии? Они по всем вопросам голосуют так, как им прикажут.

— Раньше была в этом логика в том, что мы, голосуя за другие партии, вносим некий разлад в их договорничок, в том, что как они привыкли типа выделять, типа вам столько мест, вам столько мест, вам столько-то, а вот остальные там 75-80% наши. И в этом был смысл. А сейчас, когда мы видели, как последние 5 лет все парламентские партии по ключевым законам голосовали примерно одинаково, этот довод уже не работает. И как будто бы голос за любую из пяти партий это становится голосом за сохранение статуса-кво.

То есть, да, это формально будет голос не за Единую Россию, формально не Единая Россия получит мандат, если ты проголосуешь за коммунистов или новых людей. Но м фактически как бы ты уже наблюдая эти 5 лет прошедшие, ты смотришь, что ты можешь отдать голос партии, которая голосует так же, как Единая Россия, в вопросах, которые тебе важны. Поэтому голосовать ли за парламентские партии вот по бюллетеню, который общероссийский этот единый округ? Ну вы вы правы, что это уже не имеет такого обоснования, в которое бы лично я поверил. Вот. Ну, к счастью, есть партии и непарламентские, в том числе партия «Яблоко», которая единственная вот заявляет о том, что она за мир.

А зачем тогда, в принципе, ходить на выборы, если никакого выбора, собственно, нет?

— Вы правы, что есть в этом какая-то шизофреничность. В том, что, с одной стороны мы говорим, что это не выборы, выборы уничтожены, а с другой всё равно хотим туда пойти. Ну да, в этом есть справедливая такая критика. А, ну как бы они уничтожены как институт, который должен быть работающей обратной связью, абсолютно уничтожены. Обратная связь вот просто сломана в ноль. Но при этом, если мы будем честны, то всё равно какой-то элемент обратной связи там остаётся. То есть абсолютно не тот, который должен быть. Вот типа из 100% там остался один, может быть, процент. Ну и вот ради этого процента и стоит ходить.

То есть я бы, будучи в России, например, я бы шёл на избирательный участок, где я знаю, что фальсифицируют выборы, в какой-нибудь Кабардинке или куда-нибудь в Анапу поехал бы. И имея этот бюллетень на руках, как доказательство того, что они сфальсифицировали результат, который, скорее всего, был сфальсифицирован, а я бы занимался какой-то вот рассказывал бы об этом, ходил, пошёл бы в суд, следственный комитет. Ну, то есть именно не сами выборы были бы для меня элементом такой активности, а что-то связанное с ними.

Вот. И сейчас, например, я подумываю: «А почему бы не проголосовать через дистанционное электронное голосование?» Да, я могу много рассказывать о том, сколько свидетельств фальсификации именно в ДЭГе, но м если я проголосую там, то я как человек, чьи права нарушены, если я вот вот утверждаю это, что я проголосовал там, мои права нарушились с фальсификациями, я могу, я имею право хотя бы, э, иметь дальше двигаться в сторону ээ заявления в следственный комитет, заявления в избирательную комиссию, потому что нарушены мои права. Ну, потому что часто не принимают какие-то заявления или жалобы на основании того, что типа ваши права там не нарушены. Ну а так ты идёшь конкретно куда-то ввязываешься и типа всё, мои права нарушены, давайте разбираться. Ну вот такой повод начать движуху какую-то и показать, что вот здесь вот что-то нечисто и ну или даже очень нечисто.

Вы ведёте свой Telegram-канал Не выборы. Вы всегда делаете там приписку, что на выборы смотрите глазами айтишника. Почему?

— Потому что мне больше интересны какие-то графики, какие-то цифры. И из-за этого я немножко как бы оправдываюсь, типа, а почему у тебя всё время какие-то цифры, которые никому не интересны? Ну, кому интересно там через сколько часов в Белгороде проголосовало 50% избирателей. Вот. Ну вот мне интересно вот для тех, кто кому тоже интересны цифры и графики, мне хочется сделать эту приписку.

Если бы вдруг завтра состоялись независимые выборы президента России, то кого бы вы хотели видеть на этом месте?

— Как говорят, хоть чёрта лысого, вот кого угодно, потому что важен, ну, как бы, когда всё сломано, тебе хочется, чтобы было починено хоть чуть-чуть. Если у тебя власть у одного человека, тебе хочется, чтобы она поменялась хоть на кого-нибудь другого, там, не знаю, хоть на Пригожина, чтобы была там не чтобы была военная хунта какая-нибудь. То есть тебе уже в этот момент, когда ты такой думаешь: «Вот, вот пусть пусть хотя бы он, тебе просто хочется на самом деле сменяемости власти».

Ну, а, конечно, мне хочется кого-то не Путина и не Пригожина, но мне всё-таки важ мне всё-таки хочется опираться не на персоналии конкретные, а на то, что я вот за эти много лет наблюдения за выборами заметил, что вот сломаны именно институты, сломано вот то, как всё работает. Вот это мне хочется. А там уже кто будет? Пусть как, не знаю, люди должны иметь право на ошибку, люди должны иметь право быть мудаками и иметь право выбирать мудаков. Вот пусть вначале один [ __ ] будет, потом второй [ __ ] потом третий [ __ ] может быть, четвёртый будет не [ __ ] но вот вот это вот сменяемость мудаков — это то, что нужно.

Когда всё в России пошло не так?

— Не знаю. Сложный вопрос. И это вопрос, наверное, не наблюдателю на выборах, а какому-то политологу. Ну, как будто бы всё сломалось до прихода Путина. Но, ну, просто смотрите, когда я начал заниматься выборами, мне я был поражён вот тем, что всё сломано, м, что там педагоги занимаются преступлениями уголовными. А, но мне для меня было очень м поразительно узнать о масштабах. То есть я вначале думал так, ну, это только у нас там в селе подделали. Потом посмотрел результаты по всему району, такой: «Ага, похоже, что весь там Усманский район Липецкой области подделан».

Это и в суде потом вы Я осознал. А съездил на круглый стол в Липецк и поговорил с другими наблюдателями. Посмотрел, в общем, поговорил с достаточно честными главами районов, которые рассказали о фальсификациях там и о полицейских, который там, не знаю, один полицейский, э, рассказал, как он ему сказали: «Ну вот отвернись сейчас, это в 2011 году. отвернись сейчас, типа, нам надо вбросить. Вот он рассказывал, что типа я покраснел, отвернулся, ну вот как бы и дал этому совершиться.

И вот когда я начал копать о том, через суд, через как, ну, в общем, что произошло, а, и в суде, например, в моём, который был в Усмане, а, родиной Нобелевского лауреата, между прочим, изобретателя лазера, а в суде я выяснил, что, типа, если я проголосовал за «Яблоко», покажите мне вот все бюллетени, и там должны быть бюллетени за «Яблоко», потому что в результатах Нолик там моя жена тоже голосовала за «Яблоко», должна быть как минимум два. Поговорил с членом комиссии, она сказала: «Да, были бюллетени за «Яблоко», я их сама упаковывала». А в мешке с бюллетенями мы открываем и смотрим, ничего нету.

Ну и мы смотрим и мешок открытый. И я спрашиваю в суде: «А почему мешок открытый-то?» Они говорят: «Ну, мы это сделали, мы это открыли, чтобы оттуда достать список избирателей. И просто для уточнения, а а почему вы это сделали через несколько дней после выборов, причём таких, в которых обвиняли, что там фальсификации? А они Ну было постановление избиркома области. Я посмотрел избирком области, такой так: «Избирком, а избирком области принял это постановление, чтобы вскрыть все мешки в регионе в Липецкой области, где я жил».

Оказывается, вот через несколько дней после выборов это нужно сделать на основании постановления уже Центральной избирательной комиссии. И когда я до этого дошёл, я такой понял: «Так, похоже, что сломано всё до самого верха». То есть с центральной избирательной комиссии идёт вот помощь жуликам, помощь тем, кто заметает следы. Э, ну и вот осознание масштаба. И как-то помогло мне, ну, не оставлять эту тему, потому что, ну, начиналось, да, с воровства моего голоса. А когда ты видишь, что это проблема у всей страны, я помню тогда, ну, спорил с родственниками, нашёл недавно своё электронное письмо, где я писал, что, ну, что может быть, ну, что фальсификации доведут в итоге до крови. Это был 2011 или 2012 год. и что может начаться война. Вот что я этого не хочу. Поэтому я, собственно, против того, чтобы выборы подделывались. Ну вот прошли годы, кровь была в 2014 началась, а потом ещё и полномасштабная война. Вот.

Какая причинно-следственная связь между отсутствием выборов и войной?

— Если есть система обратной связи, то люди у власти, они не начинают переходить какие-то границы. Они понимают, что система обратной связи их поставит обратно на место, что, ну, типа, вы творите что-то, что уничтожит нашу экономику, нашу страну, что поставит её, ну, в очень небезопасное положение, что там сотни тысяч людей будут погибать. И если система обратной связи работает, это этого не случается, потому что, не знаю, людей могут не избрать, не переизбрать и так далее.

А если система обратной связи через выборы сломается, если те, которые находятся у власти, её узурпируют, то им становится уже просто неважно, что думают другие. они уже начинают как бы мыслить не категориями всех, а категориями только своими. И вот это вот замыкание в своих ценностях, там ценности величия, вот это замыкание приводит к тому, что вы отрываетесь от того, что нужно реально всем.

Когда режим падёт, что нужно будет сделать в России в первую очередь?

— Мне кажется, первое первое время мы будем наблюдать за тем, что происходит, потому что когда режим сменится, а он сменится не на то, что не на то, что власть будет у нас, она будет у кого-то. А там, не знаю, политологи говорят, что персоналистские диктатуры, как правило, сменяются на военные хунты, а военные хунты уже отдают власть на выборах. Ну вот, а вот что мне хотелось бы, ну мне хотелось бы, чтобы начиналось всё с починки институтов, чтобы всё началось с того, что посмотрели, что нам нужно исправить, собственно, законы, нам нужно независимые суды, нам нужна судебная реформа.

Вот то, что у нас суды творят, то, что они закрывают глаза на всё беззаконие, ну, это ключевое, что был проект санация права, м, в котором предлагалось а принять некие законы, которые, в общем, откатят все ужасы, которые Госдума приняла, причём, ну, потому что они принимали много всего, там что-то хорошее, что-то прямо обязательно. типа там бюджета и откатывать прямо всё нельзя. Мо нужно откатить лишь весь вред. И вот как будто бы было бы хорошо начинать именно с этого, чтобы убрать всё, что сделано заведомо м вредительского, провести реформы. Ну, а то, какие реформы проводить, мне кажется, сейчас много разных есть форумах, форумов, которые, в том числе, в Вильнюсе проходят, что нужно сделать.

Как вам даётся эмиграция?

— Ну, блин, это это неожиданная штука. Ты не планируешь это. Я даже когда занимался наукой на Физтехе и предлагали переезжать в какие-то другие страны и там это делать, ну, мне как-то это не нравилось. Мне хотелось всё-таки в своей стране. И я даже теоретически не рассматривал возможности эмиграции. И поэтому это мне даже самому себе было. Я сам себе удивлялся тому, что вот в начале марта двадцать второго года я принял такое решение одним вечером. Это было сложно, но я думаю, что это было правильно. А когда мы переехали, ну, было сложно. Вот сложно сложно то, что ты начинаешь совсем другую жизнь, которую ты не планировал. Приятно, что в что я оказался в Литве и что тут много других россиян и много местных, кто говорит на русском и помогает получить там документы. Это это приятно, но что было тяжело, не знаю, наверное, тяжело было вот первые месяцы наблюдать за войной как таковой.

Ну то есть я понимал, что у меня, ну, более-менее всё нормально. Ну, блин, айтишник просто взял детей и живёт теперь не в доме в Геленджике, а в квартире в Вильнюсе. Как бы не так это и ужасно, особенно если ты учишься, работаешь из дома. Вот. И когда ты видишь кадры того, что происходит в Украине, ээ ты, ну, именно это тебя шокирует, именно то, что это происходит. Ты ты не думал, что это начнётся. не верил, что возможны, что возможен такой уровень беззакония. И, наверное, основная какая-то эмоция в первые месяцы была это вот этот вот ужас и шок именно того, что война идёт. Но вот я в привилегированном положении находился из-за того, что у меня такое образование и что я работаю программистом.

Нет ли у вас опасений, что война может прийти и в Литву?

— Опасения есть, да. Ну, мне кажется, они нереалистичные. Ну, то есть как будто бы сейчас все силы брошены на Украину и на на Литву не хватит. Но если будет заключено какое-то перемирие, то, наверное, опасения как-то вырастут, потому что, не знаю, годик другой, Россия подкопит силы и уже может что-то учудить.

Чего вы боитесь больше всего?

— Это сложный вопрос. Ну, потому что до того, как началась война, это был, наверное, один из самых значимых страхов, которым я постоянно твердил и именно обосновывая им занимался защитой выборов. А после того, как война началась, причём такая ужасная, с сотнями тысяч трупов, уже как будто бы, ну, самое ужасное произошло. Поэтому такой, ну, начнётся оно, не знаю, найдутся какие-то резервы и начнётся война ещё и с Европой, и там на какой-то кусок Литвы Россия захочет оттяпать. Ну, как-то как-то будем с этим справляться.

О чём мечтаете?

— Я мечтаю, чтобы люди научились жить в этом разнообразном мире, в согласии друг с другом, принимая, что люди бывают разные. Вот именно неумение жить со всем многообразием людей в мире и вот рождает все эти ужасы. Хочется, чтобы люди научились видеть как-то, быть эмпатичными, понимать другого, входить в его положение. Ну, мне кажется, просто если человек может войти в положение человека, который сейчас страдает, он, ну, никогда не поддержит эту войну.