Евгений Смирнов: «ФСБ не любит никто. Даже силовики»

Евгений Смирнов, адвокат из Санкт-Петербурга, член команды «Первого отдела». Вел в России громкие политические дела Ивана Сафронова и Карины Цуркан, обвиненных в госизмене. Покинул страну в 2021 году, после того как на его коллегу Ивана Павлова завели уголовное дело. В 2025 году возбудили уголовное дело о разглашении гостайны и против него самого. 

Поговорили с Евгением о том, как изменились в России политические преследования после российского вторжения в Украину, о том, как государство зарабатывает на тех, кого само посадило, о провокациях силовиков как основном способе создания дел о госизмене и о роли ФСБ в нынешней системе управления страной.

Расскажите о себе.

— Я адвокат из Санкт-Петербурга, из Ленинградской области, из нашего северо-западного региона. Я занимаюсь работой адвокатской, но очень много в моей адвокатской работе оказалось громких политических дел, дел, связанных с государственной безопасностью.

Ну, скорее политическими делами их делало государство, а не либеральная журналистика. Я занимаюсь вопросами госбезопасности. Это дела о госизмене, о шпионаже, о конфиденциальном сотрудничестве, о нежелательных организациях. Вот эта вот вся грядка уголовных дел, то есть те дела, которые раньше были штучными, уникальными, которых в год возбуждалось пять, ну, максимум 10, но которые сейчас стали нашей рутиной, повседневностью, которых мы буквально в новостях слышим по приговорам каждый день о нескольких штуках. То есть вот этим я занимаюсь.

Одно время я работал в России, но в двадцать первом году был вынужден уехать из-за рисков преследования, из-за угроз из России. После этого на меня возбудили уголовное дело, и сейчас я нахожусь в розыске.

Расскажите о громких делах, которые вы вместе с «Первым отделом» вели.

— Громких дел было много. У нас дела эти связанные, как правило, были с госизменой. Здесь можно выделить дела против журналистов. Например, одно из громких дел, предвоенных дел и, в принципе, связанных с войной — это дело Ивана Сафронова. Ваня был задержан в двадцатом году, господи, уже прошло 6 лет с момента задержания, хотя казалось, что буквально было вчера. Это российский журналист, кто писал на тему оборонки и которого обвинили в государственной измене, как будто бы он собрал государственную тайну в интернете и передал её представителям чешской разведки. А представителем чешской разведки был журналист, с которым Иван пересекался вместе в Москве. Было такое дело.

Карина Цуркан, это топ-менеджер корпорации «Интер РАО». Её обвинили в том, что она передавала сведения, составляющие государственную тайну, молдавской разведке. Ну, звучит смешно, но женщину осудили на 15 лет лишения свободы, с 2018 года она находится за решёткой.

Были и другие, чуть более весёлые уголовные дела, если так можно сказать. Это дело Светланы Давыдовой, многодетная мать, которую задержали и обвинили в госизмене за разговор в 2014 году с консульством Украины. Она позвонила на телефон и рассказала диалог, который услышала в маршрутке, что вот якобы российские войска собираются вступить в Украину, оккупировать её территории. Её за это отправили за решётку. Тогда удалось отбить — многодетная мать, кормящая мать, удалось её освободить меньше чем через 2 месяца после того, как она оказалась в СИЗО. И дело закончилось хорошо. Уголовное дело в отношении неё прекратили.

Там вспоминать можно и другие уголовные дела. Это тоже целая плеяда дел, так называемых дел сочинских госизмениц, когда женщин из Сочи буквально каждые полгода задерживали за госизмену. У всех было одинаковое обвинение: через рынок, на котором они работали, проехал состав с военной техникой в сторону Абхазии. Это был 2008 год. Они стали писать эсэмэски своим близким в Грузию, спрашивать, не началась ли война, у нас тут техника движется в сторону Грузии. Это было в 2008 году. И вот с двенадцатого года их стали активно задерживать, возбуждать дела о госизмене и отправлять за решётку. С той плеядой удалось, в принципе, хорошо разобраться, когда о ней стало известно общественности. Часть этих сочинских госизмениц была помилована, а часть были освобождены по решению суда.

Вы вели дело Ивана Сафронова. Есть ли у вас понимание: это была месть со стороны ФСБ за какие-то публикации или просто нужно было кого-то громко посадить, чтобы запугать всех?

— Дело Вани очень тяжёлое. Очень тяжёлое дело. Там смешалось всё воедино. То есть здесь нужно посмотреть на причину возбуждения дела. Причина совершенно ясна и очевидна: это то, что Иван писал о коррупции в вооружённых силах, он писал о государственных контрактах, он писал о том, наверное, очковтирательстве, которое было в Минобороны в то время. И его дело было инициировано руководством Минобороны, высокопоставленными генералами.

А в последующем его дело решили сделать показательным, чтобы показать, что сопротивляться нельзя, нужно признавать вину, нужно сотрудничать со следствием, чтобы получить меньший срок. Ведь Ваню поставили перед выбором: либо ты не признаёшься и вот получаешь столько, сколько получаешь, либо ты признаёшься, оговариваешь тех, кого мы скажем, не называя имён, и после этого, возможно, ты получишь меньший срок.

Ну, Ваня совершил мужественный поступок. Он не пошёл на сделку со своей совестью в первую очередь, а со следствием, и не стал помогать отправлять в тюрьму тех людей, кого хотела засунуть ФСБ.

Есть ли какая-то связь с Иваном у вас сейчас?

— Да, я знаю, как Ваня сейчас отбывает наказание. То есть у меня есть некоторые представления. Конечно, колония — это не курорт. Ваня сейчас находится на строгих условиях содержания. Но Ваня — прекрасный человек, прекрасный парень, который умеет находить общий язык везде. И это ему очень сильно помогает в колонии, потому что его уважают.

Его уважают за то, как он держится, и его уважают за то, как он поступил в рамках уголовного дела. Уважают как сами заключённые там, так и сами сотрудники ФСИН. Ну, будем честны, ФСБшников не любит никто, в том числе сами силовики, другие ведомства. И к нему подходят, пожимают руку. Даже на этапе, когда он ехал, к нему подходили сотрудники ФСИН и говорили: «Молодец, мужик, ты с большой совестью, ты с большой силой воли. И правильно сделал, что не пошёл на поводу этих чекистов».

Почему чекистов не любят другие силовики?

— Так а давайте посмотрим, чем они занимаются. Они… Ну, конечно, есть некоторая работа, которую действительно они делают хорошо, которая, возможно, важна нынешней власти, но в общем и целом они занимаются такими показательными делами. Они сажают других силовиков, они участвуют в политических разборках. Ну, то есть они занимаются построением той политики, которая исповедуется нынешними властями, в том числе в силовом блоке.

Все громкие дела, все громкие задержания губернаторов, замгубернаторов, министров, руководителей силовых ведомств и даже обычных рядовых силовиков — они инициируются ФСБ. В ФСБ есть управление «М», которое занимается как раз-таки контролем среди силовиков. Их все, точнее, ненавидят. Вот поэтому к ним такое отношение.

У вас было предчувствие войны?

— Было предчувствие чего-то страшного и непонятного. Конечно, когда уже Путин стал войска стягивать к границе с Украиной, тогда мы поняли, к чему это ведёт. Но, в общем и целом, последние предвоенные годы было явное закручивание гаек.

И всё это делалось целенаправленно: то есть целенаправленно работали по журналистике, целенаправленно усиливали влияние силовиков. Внутри силового блока тоже шло такое ужесточение, чистка рядов. Вводились технические инструменты для тотальной слежки внутри России. По всему этому явно было видно, что власть готовится к чему-то. Непонятно только было, к чему: то ли, как все ожидали, захват власти (хотя уж куда больше) через выборы, то ли, наоборот, какая-то там спецоперация, я не знаю, преемник… Но реальность оказалась куда хуже. Реальность оказалась такой, что это была подготовка к войне.

Почему вам пришлось уехать из России в двадцать первом году?

— В двадцать первом году мы как раз участвовали в нескольких уголовных делах, среди которых было дело Вани Сафронова. И вначале нам поступали угрозы от следователя, вербальные буквально угрозы. Он не стеснялся говорить, что нас привлекут к ответственности. За нами постоянно была слежка. Мы чувствовали, что в наше отсутствие заходят домой.

И апогеем всего этого стало возбуждение уголовного дела против моего ближайшего коллеги Ивана Павлова. Это прошедшие обыски, которые прошли и у него в жилище, прошли у меня в моём офисе, были изъяты наши адвокатские документы, была изъята техника… И ситуация всё только-только ухудшалась вокруг, и было понятно, что нас поставили перед выбором: либо в ближайшее время нам нужно будет уехать, либо нужно будет оказаться чуть ближе к своим подзащитным в том же самом изоляторе, в котором они содержатся уже на постоянной основе.

И сложный был выбор, но пришлось пойти на какой-то рациональный шаг, потому что находиться в СИЗО в России… помочь мы там никому не сможем, только создать дополнительные проблемы нашим близким. Ведь это дорого, это сложно, это требует большой эмоциональной отдачи от многих людей, кто находится вокруг нас. Поэтому приняли решение уехать из России и заниматься удалённо той деятельностью, которой занимались в России.

А почему вы сказали, что находиться в СИЗО — это дорого? Там же на всём казённом, вроде.

— Ну, на всём казённом — это, знаете, у нас многие родители могут понять: вроде бы детские сады, образование у нас тоже бесплатное, тоже всё казённое, но отправить ребёнка что в детский сад, что в школу стоит баснословных денег. Примерно то же самое ведь и СИЗО.

Питаться той пищей, которую там предлагают, конечно, можно, но здоровье очень сильно пошатнётся буквально за несколько месяцев. Нужны передачки, нужны покупки в магазине. В России всё дорожает, и мы видим, какие цены в обычных магазинах. А вот чтобы понять, сколько стоят вещи в ларьке СИЗО, просто умножайте эти цены в два или в три раза. Условно, бутылка кефира в магазине будет 100 руб., в ларьке СИЗО будет стоить уже 300 руб. И так буквально со всем.

Плюс передать передачку можно ограниченное количество раз в месяц, и нужно отстоять огромные очереди, зачастую близким не спать ночи, записываться вот в эту линию передач. А если ещё человека увозят из региона, в котором он проживал, так родственникам придётся просто туда доехать.

Плюс какие-то переписки. «ФСИН-Письмо» — это несколько десятков рублей за каждую страницу текста. Звонки, если их разрешают, — то же самое. Чтобы человек, находящийся в СИЗО, узнавал обычные новости, его нужно подписать на газеты. А подписка на газеты, сами можете посмотреть тоже, сколько сейчас стоит.

Плюс нужен адвокат. Понятно, что адвокаты многие — бессребреники, работают за идею, но им тоже нужно что-то есть. То есть один поход адвоката в СИЗО — это не бесплатно, это тоже стоит денег. И вот простая математика, простая арифметика приводит нас к тому, чтобы человек более-менее сносно сидел в СИЗО, это нужно хотя бы тысяч 50 в месяц минимум дополнительно на обеспечение его условий.

То есть государство неплохо ещё и зарабатывает на заключённых?

— Да, государство пытается зарабатывать на заключённых так, как может. И вот одно из недавних ноу-хау: теперь они до 3/4 всех доходов заключённого, включая переводы ему денег, забирают себе, списывая их якобы на его содержание, вот на то самое питание, на робу, на те тапки, которые выдают в колонии.

Как война повлияла на количество дел за госизмену?

— Здесь я скажу просто статистику. До войны у нас в среднем было в худшие годы от 10 до 15 уголовных дел ежегодно. А сейчас у нас возбуждается в среднем два уголовных дела каждый рабочий день. То есть то, что раньше возбуждалось за год, теперь возбуждается за неделю.

Известны случаи, когда людей судили за госизмену за ничтожные переводы в Украину. Что это: лёгкий способ заработать звёздочки на погоны или акты устрашения?

— Это всё вместе. Это и звёздочки на погоны, это система запугивания, и это ловля неугодных. Вообще большинство дел о госизмене сейчас возбуждаются даже не за какие-то переводы, не за что-то, что человек там сам проактивно сделал, а возбуждаются в результате провокаций, когда чекисты находят в чатах, ну, назовём так, неблагонадёжных людей.

Зачастую это просто молодые люди, подростки, у которых ещё нет такого большого жизненного опыта, вступают с ними в переписку, втираются в доверие и просят их сделать что-то, что потом сами же квалифицируют как государственная измена: скинуть координаты какой-нибудь воинской части, отправить фотографии завода или поджечь релейный шкаф обычным бензином, который даже не способен причинить ему какой-то материальный ущерб.

И вот за эти действия, которые сами же чекисты попросили, склонили сделать молодых людей, они отправляют их за решётку и отправляют на огромные сроки. Это не 3, не 5 лет. Сейчас такой медианный приговор — это лет 15–17 лишения свободы.

А ФСБ вроде говорит, что это украинские мошенники заставляют молодых людей поджигать релейные шкафы и фотографировать военные объекты.

— Нет, на мошенников они не списывают. Здесь доказательства есть. В ряде дел они всё это оформляют буквально юридически. Пишут, что это был у них эксперимент такой, а что, да, мы вот нашли человека, и они прямо описывают, что они делают: «А мы зашли в такой-то чат, нашли человека, кто негативно высказывается там о действиях российских властей, о российской политике. Вступили с ним в переписку, предложили ему прислать координаты, он прислал, поэтому мы возбуждаем против него уголовное дело».

В других делах они уже обманывают всех. В других делах они пишут, что вот якобы тот человек, с кем общался россиянин, является представителем украинской спецслужбы и доказывают это справкой. Пишет оперативный работник, что вот такой-то ник в телеграме использует представитель украинской спецслужбы, точка. И за это отправляют людей за решётку.

Хотя по тексту переписки, ну, видно, что это никакая не спецслужба. Видно, что это голимая провокация. Тем более всё пишется такими словами, чтобы правильно и легче было квалифицировать потом это деяние по Российскому уголовному кодексу. И просят делать то, что никакой спецслужбе не нужно. Ну, например, просят сделать скриншоты из каких-нибудь Google карт со спутниковых. Зачем это нужно украинской спецслужбе? Им быстрее сделать это самим, если понадобится, чем искать в интернете человека, вступать с ним в переписку вдолгую и просить у него прислать скриншот из Google карты.

А почему эти кейсы с провокациями не особо заметны в прессе?

— Я боюсь, что не видны в прессе, потому что они стали рутиной. Таких дел очень много, их сотни, они все одинаковые. То есть прессе и обществу они даже зачастую, ну, неинтересны. Кто-то где-то с кем-то попереписывался, отправил какие-то координаты, человек малоизвестный — всё. В этих делах меняются только фамилии, суть не меняется. Но, к сожалению, это сейчас основа дел о госизмене, даже не переводы.

Есть ещё статья за конфиденциальное сотрудничество. Что это такое и как много дел по ней заведено на сегодняшний момент?

— Это статья… ну, её можно назвать «недогосизмена», статья о конфиденциальном сотрудничестве, когда человек вступил с кем-то в переписку, но не выполнил никакого задания. То есть это просто переписка, по сути, с иностранцем, как говорят ФСБшники, с тем лицом, кто действует против безопасности Российской Федерации. Здесь ничего не нужно делать: не нужно присылать фотографии, не нужно выполнять какие-то задания, не нужно никуда ходить, ничего делать — просто несколько сообщений с этим человеком для того, чтобы привлечь к ответственности по этой статье. А вот если в ходе переписки он попросил вас что-то сделать и вы согласились — это уже госизмена.

Дел о конфиденциальном сотрудничестве не так много, ну, наверное, 10–15 в год, наверное, не больше. В двадцать третьем году, двадцать четвёртом таких дел возбуждалось чуть больше, но тогда это была проблема неопределённости самих силовиков. Они ещё не научились отличать госизмену от конфиденциального сотрудничества и вот так вот на какое-то своё внутреннее комсомольское усмотрение решали, кого за госизмену, а кого по менее тяжкой статье.

Потом, начиная примерно с конца двадцать четвёртого — двадцать пятого года, множество приговоров о конфиденциальном сотрудничестве были отменены Верховным судом, и дела были переквалифицированы уже на чистую госизмену, и люди вместо 5–6 лет лишения свободы отправлялись уже за решётку на 12–15 лет.

У вас есть лекция, как ФСБ стала самой могущественной спецслужбой в истории России. Для тех, кто её не прослушал, можете объяснить, как это случилось?

— Вот у нас любят сравнивать ФСБ и КГБ, что вот ФСБ — это практически то же самое, что КГБ. Отнюдь. ФСБ намного сильнее и могущественнее, чем КГБ. Давайте посмотрим просто на предназначение этих спецслужб. Чем раньше являлось КГБ? Раньше КГБ было, по сути, инструментом в руках партии. Этот орган контролировался партией и обеспечивал её власть в Советском Союзе.

Чем сейчас является ФСБ? ФСБ является органом в руках чекистов для того, чтобы чекисты сохраняли свою власть. У нас всё руководство страны, все ключевые должности отданы бывшим чекистам. И ФСБ используется как орган обеспечения их власти. В отличие от КГБ, которое было подконтрольно партии, ФСБ не подконтрольно никому. Там лишь прокуратура отчасти может проверять законность каких-то их процедур, но при этом без согласования ФСБ невозможно стать судьёй в России. Все судьи проходят фильтр ФСБ. Если ты его не прошёл, ты не можешь быть судьёй. О каком правосудии можно после этого говорить? Ну ни о каком. Понятно, что все судьи боятся ФСБ как огня.

А для того, чтобы получить согласование на любую должность гражданской службы — опять же пройти контроль ФСБ. В ФСБ совершенно официально существуют целые службы по контролю за деятельностью различных секторов в России. Это и промышленность, это и полиция, это и адвокатура, это и законодательные органы власти. То есть ФСБ занимается совершенно легально — у них это прямо предусмотрено их внутренними документами — контролем за деятельностью, ну, по сути, всех ветвей власти в России.

У ФСБ есть полномочия теперь иметь свои собственные изоляторы. У ФСБ есть своё следствие. ФСБ может заниматься даже разведкой. То есть ФСБ — это реально такой суперорган внутри России. Сравнить его полномочия даже близко ни с кем невозможно. Никакое МВД не обладает и минимумом того функционала, который есть у ФСБ. И КГБ до возможностей и бесконтрольности ФСБ ещё очень и очень далеко.

То есть, если говорить простыми словами, нынешнее ФСБ — это КГБ, которое учло свои ошибки в девяностые годы и вернуло себе всю свою власть и только усилило её.

В интервью вы говорите, что ФСБ следит за всеми. Это в принципе возможно?

— К сожалению, возможно. Мы… ну, не люблю это слово такое, знаете, очень громкое — «цифровой ГУЛАГ». Но в России действительно цифровая сфера контролируется тотально. Давайте просто посмотрим на нашу жизнь в России, что у нас есть.

Мы хотим поехать по стране — нам нужно купить билет, нам нужно забронировать гостиницу. Билеты без паспорта, гостиницы без паспорта забронировать нереально. Все данные о каждом таком бронировании попадают в базу «Магистраль». Она функционирует уже несколько десятилетий, и данные обо всех ваших поездках, всех ваших гостиницах хранятся в этой системе. То есть поехать по России без контроля невозможно.

У нас есть различные сервисы: Яндекс, Mail.ru, Rambler и так далее и тому подобное. Это и такси, это и доставка продуктов, доставка еды, оплата коммунальных услуг. Всё это… да, эта сфера тоже полностью контролируется. Ну то есть ваша поездка на такси известна буквально в режиме онлайн. Ваш адрес, где вы останавливаетесь, где вы живёте, вычисляется тоже очень быстро. Вы заказали продукты, вы доехали на такси — это всё анализируется.

Госуслуги — то же самое. То есть мы заходим из-за границы на Госуслуги, находясь в розыске, — видно наш IP-адрес, видно, откуда мы заходили. Раз — справка на столе: человек преимущественно заходит на российские сервисы с таких-то IP-адресов, которые расположены в такой-то стране, соответственно, он там проживает.

Система «Умный город», система распознавания лиц работает тоже прекрасно. По людям, находящимся в розыске или кто находится на контроле, тоже можно по фотографии их по лицу вычислять, буквально как они передвигаются, буквально в режиме онлайн по городам.

И здесь любая сфера, ну, буквально какую ни возьми. Вы даже запрашиваете справку об отсутствии судимости — эти данные тоже сохраняются. Вы обращаетесь к реестру розыска МВД — и эти данные тоже сохраняются. То есть любое взаимодействие с российскими сервисами — оно хранится долгие-долгие годы и может быть в любой момент просмотрено российскими силовиками.

Сейчас дошло до того, что при фильтрации на границе при въезде пограничники очень быстро приносят распечатку с человеком, в которой есть не просто общие его данные (кто там мама, папа, где он живёт, какие паспорта — ну вот такая общедоступная, скажем, для них информация), но даже есть, например, данные, участвовал ли он в каком-нибудь митинге в 2016 году, и даже в котором не задерживался. То есть он просто пришёл на митинг в шестнадцатом году, его идентифицировала камера, и теперь эта информация доступна на границе. Вот что значит тотальный контроль в России со стороны силовиков.

Вы говорили, что поняли, что ФСБ было у вас дома. Как вы это поняли?

— Ну, я бы не хотел говорить конкретно про свою квартиру. Я могу в общем и целом сказать, как часто это замечается. Во-первых, многие люди, кто опасается слежки, оставляют иногда маячки какие-то в квартире. Ну, знаете, там можно что-то куда-нибудь незаметно поставить. И если кто-то без вас зашёл, не зная, например, что у вас где-нибудь там иголочка воткнута, он её никогда не увидит, а вы такие сигналы замечаете.

А силовики зачастую перекладывают провода от интернета на входе в квартиру. Это тоже можно отследить. Например, некоторые специально не убирают пыль с технических устройств, особенно с Wi-Fi-роутеров. Вот они стоят такие запылённые в уголке специально, люди не убирают с них пыль, чтобы посмотреть, прикасался ли кто-то к ним или нет.

Иногда там доходит до того, что, ну, могут не до конца закрыть замок. Или, например, вы закрываете замок на три оборота, а они закрывают его до конца. То есть тут узнать, что они реально заходили к вам в квартиру, не имея никаких сигнальных точек, очень сложно. Но вот если вы этого опасаетесь, если вы следите за теми вещами, которые могут поменяться в квартире без вашего ведома, такой интерес можно заметить.

Можно слышать мнение, что репрессии до сих пор в России имеют точечный характер. А вы бы как определили масштаб репрессий?

— Масштаб репрессий точно не точечный, потому что точечные репрессии — это был примерно двадцатый — двадцать первый год, когда возбуждались точечные уголовные дела, и это цепляло всех нас, это вызывало какое-то удивление. Сейчас никакое уголовное дело, возбуждённое в России, не вызывает никакого удивления у нас.

А давайте посмотрим просто на некоторые признаки политических дел: реестр экстремистов и террористов. То есть это те, кто в России привлекается по экстремистской или по террористической статье. Эти статьи, как правило, политические. Я уверен, что больше чем 90% нынешних уголовных дел об экстремизме и терроризме не имеют к экстремизму и терроризму никакого отношения. Сколько в этом реестре человек? По-моему, больше 20 000. То есть это сейчас больше 20 000 человек привлечены по политическим статьям. Даже если 20% из них реально что-то совершали, то сколько? 16–18 тысяч человек преследуются по политическим мотивам.

И сюда не включается госизмена, количество дел по которой уже 2 000 в России с начала войны. Сюда не включаются там другие дела, связанные с фейками о российской армии, с дискредитацией и так далее и тому подобное. Поэтому я бы сейчас количество политических репрессий, ну, наверное, с начала войны оценил бы тысяч в 20–30 человек смело. И тут другой вопрос: это массовые или уже не массовые?

Сейчас есть мнение, что транзит власти в России уже фактически произошёл. Путин её передал ФСБ, и даже с его уходом ничего не изменится. Вы согласны с этим?

— У Путина очень интересно построена вся власть. То есть у него есть как бы конкуренция между различными вот этими, как многие называют, башнями Кремля. И ФСБ — оно такое же неоднородное. Внутри ФСБ есть тоже колоссальная конкуренция. Оно ведь состоит… ну, это как государство маленькое, построенное внутри спецслужбы. Оно состоит из служб и управлений, которые совершенно вертикальные и подчиняются от верху, от уровня замруководителя ФСБ до самого низу, только по одной вертикали и не пересекаются практически друг с другом.

Если не будет какого-то общего контроля, вот тут тоже вполне вероятна уже очень сильная конкуренция между службами и управлениями внутри ФСБ. Мне сложно представить, честно могу сказать, что произойдёт после ухода Путина. Ну, после того, как пропадёт единство власти, может не произойти ровным счётом ничего, а может случиться масштабный раздрай внутри и российских спецслужб, и различных органов власти.

Что должно случиться в России, чтобы режим рухнул?

— Ой, не знаю, что там должно произойти. Мы много лет уже думаем: «Ну вот, вот сейчас-то уже должно что-то произойти». Война должна точно встрепенуть общество, встрепенуть людей во власти, что-то изменить. Мобилизация уже точно не оставит никого нетронутым. Сколько лет прошло с начала войны? Идёт пятый год. Скоро будет 4 года, как произошла мобилизация, которая потрясла Россию. А пока ничего не происходит.

Сейчас уже нет бензина. Горят склады Wildberries. Количество убитых на войне исчисляется сотнями тысяч. Ничего в России пока не происходит. Я не знаю, может быть, нужен накопительный эффект, может быть, нужен какой-то подсвечник. Пока всё непредсказуемо.

Чего вы боитесь больше всего?

— Хороший вопрос. Наверное, боюсь не дожить до того момента, когда увижу то, ради чего мы все вместе работали, ради чего мы все вместе как гражданское общество стараемся добиться в нашей стране. Вот это самое ужасное будет, когда вся работа… Но она не будет никогда тщетной. Помогать людям — это не бесполезно, но хотелось бы, чтобы и какой-то более глобальный результат наступил.

О чём мечтаете?

— Вернуться домой.