Марк Серов: «Совесть замучила, что я связался с фсбшником»

Марк Серов, активист из Казани, выходил на митинги и старался участвовать в политической жизни своего города. Несколько раз Марка задерживали, а в апреле 2022 года  к нему пришли. Так началась его «дружба» с сотрудником ФСБ Линаром Сабировым. Долгое время Марк воспринимал их отношения просто как общение, которое не может нанести никому ущерб. 

После начала войны Марк стал развешивать зеленые ленточки, расклеивать листовки, рисовать граффити, консультируясь при этом с Линаром. На граффити его и поймали. Пришлось уехать из России. Теперь он в розыске.

В одностороннем порядке Марк прекратил общение с Линаром два года назад.

Это интервью для Марка – способ предупредить других о том, что «дружить» с сотрудниками ФСБ – плохая идея.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Марк Серов. Я из Казани. Я занимаюсь активизмом среди оппозиции. Участвовал в митингах, партизанил маленько. Успел после 24 февраля там всякие граффити рисовал, стикеры и наклейки наклеивал по городу, там ленточки зелёные, всякое такое антивоенное.

Я состоял в партии «Гражданская инициатива» с 2023 года и по двадцать пятый, пока её не ликвидировали в России. Находясь в России, а остальную половину я состоял в партии уже за границей. После эмиграции начал заниматься волонтёрством с украинскими беженцами, с медикаментами мы помогаем. Всякий провиант и средства гигиены, гуманитарная помощь этой организации Immigration for Action, потом были волонтёры Тбилиси и Choose to Help. И в нынешний Just Help тоже поволонтёрил. Это бывшая Immigration for Action, единственная волонтёрка, которая осталась в Грузии.

На какие митинги вы ходили в России?

— Первый митинг, на который я пошёл в 2019 году, проводили в Казани. Он был в поддержку московских протестов. Вот я тогда насмотрелся Любови Соболь. Она первая, кто меня вдохновила политикой. Я начал интересоваться после её видео, когда она рассказывала про протесты и когда объявила голодовку из-за недопуска на выборы. Кажется, это просто была голодовка объявлена.

Я последовал её примеру, пошёл и в 2019 году на массовую акцию — несколько движений участвовали. Там партия «Яблоко» были, ещё навальнисты тогда в России существовали. Ну, коммунисты… вот из тех, что я помню участников, я там ни с кем сильно не познакомился. Вот потом уже дальше, сильно позднее, в 2020 году с приходом коронавируса я уже одиночные акции устраивал с плакатами — там себе придумывал, сам печатал, с ними выходил. Что-то по два, по три часа бывало отстаивал.

Но это зимой было, зимой очень стоять холодно. Вот даже один раз забирали. Но мне тогда всего 17 лет было. Меня забрали и потом с мамой отпустили. Это 2020 год, там коронавирус. И ещё в поддержку протеста в Хабаровске я выходил. Вот это были первые одиночные какие-то пикеты, акции.

Ну вот если серьёзных митингов, то это уже в 2021 году, когда Навальный вернулся в Россию и вышло расследование про Владимира Путина и его дворец в Геленджике. Тогда мне как раз исполнилось 18 в январе 2021 года, и я пошёл на первые полноценные митинги. Не просто пикеты или массовые акции с плакатами или флагами. А полноценное — там было шествие, с выкриками, лозунги, всё, мы ходили по центру города, прямо хозяева города.

Ну и таких митингов у меня в январе было два: 23 января и тридцать первого. Двадцать третьего всё прошло спокойно, довольно прилично. Тридцать первого уже произошло моё первое задержание на 29 часов, я помню. Ну, в общем, на один день буквально было задержание. И потом меня оштрафовали на 10 000 рублей. Мне помогли его выплатить. Там анонимный фонд со штрафом мне прислали, мы по почте договорились. И где-то там в феврале или позднее я его уже оплатил.

В апреле ещё было тоже по теме Навального. К нему требовали допустить врачей. И тогда тоже навальнисты организовали митинг по всей стране. Митинг, конечно, уже был не таким массовым. Он не увенчался вообще никаким успехом. Он был такой очень депрессивный, я бы сказал, потому что журналистов в зелёных жилетках пришло значительно больше, оказалось, чем протестующих.

Я вышел — и меня посадили. Посадили, ну, так громко говоря, меня приняли на административный арест, но уже на 15 суток впервые посадили — на административные сутки, не просто штраф, а под арест. И это были мои первые 15 суток в жизни.

Каким было это задержание?

— Первый арест ощущался так 50 на 50. То есть мне первое время было нормально, и я легко переносил. После семи суток, во вторые восемь суток было уже как-то трудно психологически. Я там ссорился сокамерниками, нас там меняли по камерам. Я просился перевести меня в другую камеру.

А ближе к 1 мая уже подходили майские праздники, я остался один. Как-то так получилось, что в камере уже выпустили всех административных заключённых, кто там ещё находились по другим статьям, там типа мелкого воровства или вождение в нетрезвом виде. Ну такие, в общем, обыватели среднестатистические. Я был довольно редким видом на тот момент. Ну и тяжело, в общем, это пришлось — в одиночестве именно в камере находиться тяжело.

Это был импульс, убеждения или влияние окружения?

— Ну я вдохновился Навальным и Любовью Соболь. Вот та их харизма, что они развивали демократию в России, это меня вдохновляло. И я вижу в этом хорошее дело, то, что мне надо. Я считаю, мне это по душе. Во мне отзывалось то, за что они агитировали и призывали к участию в выборах, к смене власти. Бесспорно, тот факт, что убийство политических оппонентов в России и посадка в тюрьму политиков, выдворение их за границу, выдавливания — солидарность с ними и со всеми, кто борется и кто боролся на тот момент, находясь в России.

И несмотря на задержание, вы выходили на митинги против войны.

— 27 февраля случился в Казани первый митинг, ну, то, что можно назвать хотя бы акцией. Потому что 24 февраля вообще ничего не произошло, кроме скопления людей, да, похоже было на то же самое, что и в апреле двадцать первого в поддержку Навального, когда журналистов было больше, чем людей вокруг. Ну, и силовиков ещё — была куча ментов в форме.

24 февраля я был не один. Со мной было ещё пару человек. Я там встретился с знакомым либертарианцем. Мы пошли в Burger King там рядом с митингом. Я спросил у него: «Ну каково проснуться в фашистской стране, как при Третьем рейхе?» — спросил своего знакомого, каково тебе было? Ну, что-то мы ещё после фастфуда походили по центру, поговорили. Ну некуда было 24 февраля деться, некуда было выплеснуть энергию, эти эмоции.

Двадцать седьмого уже было нормально. Вот у нас начал самым первым Андрей Бояршинов. Это мой друг — политзаключённый, который сейчас сидит за комментарии в Telegram. Его осудили за администрирование оппозиционного Telegram-канала «Протестная Казань». Какие-то провокационные комментарии там нашлись как раз во время антивоенных митингов. По-настоящему мне до сих пор кажется, что дело было из-за того, что он первым выступил вот как раз на антивоенном митинге. Он поднялся с плакатом и выше всех закричал: «Нет войне». А на плакате у него было «Нет Путину». Вот так я помню.

Затем его сразу же задержали. Там вокруг было полно людей. Были люди с плакатами, но всё происходило спонтанно. Но он был именно первым, кто зажёг эту акцию, из-за чего прямо заварушка началась, задержания. И меня задержали после него, я был вторым. Потом уже начали вязать и тех, кто до нас с плакатами встал. Нас пока в этот автозак тащили, я уже прямо под руки ору, там тоже кричу что-то.

В тот день где-то 20 человек было минимум задержанных. И познакомился я в тот день с кучей хороших людей, с которыми по сей день мы общаемся. И у нас даже есть общая группа. Этот митинг нас познакомил и объединил.

Сколько раз вас задерживали?

— У меня куча было административных арестов. Всего четыре ареста, общей суммой на 32 дня я провёл в изоляторах временного содержания. Там в Казани есть один на Милицейской улице. И во втором я побыл один раз в самом центре.

А когда у вас прошёл первый обыск?

— Первый обыск у меня в жизни произошёл после антивоенного митинга. На нас тогда завели дело о телефонном терроризме, но мы проходили как свидетели — активисты в Казани, которые участвовали в антивоенном митинге. Вот по ним прошлись с обысками. У меня тогда изъяли технику, много вещей, телефоны, планшет… а нет, ноутбук. На обыске у моего брата изъяли тоже смартфоны и компьютер.

Что вы почувствовали, когда силовики пришли к вам домой с обыском?

— Было очень неловко и стыдно перед братом то, что он оказался со мной в этой ситуации. И у него тоже изъяли гаджеты. Очень было тяжело переносить это из-за переживаний за брата. Он тогда очень нервничал и злился. А сам я не помню, что тогда испытывал. У меня всё было занято мыслями о родственниках, о родителях, которые стали тоже свидетелями моего первого обыска. Всё когда-то впервые в жизни.

Как к войне относятся ваши родные?

— Нейтрально. Они аполитичные люди. Я не могу сказать, поддерживают они или против. Ну мама голосовала всю жизнь за Жириновского, пока он был жив. Это единственная политическая позиция, которую я про неё помню. Мама, бабушка — путинистка, я бы сказал скорее, или сталинистка, не знаю, что ей ближе. Но понимающая женщина, всё равно хороший человек.

Есть ещё братья: один аполитичных взглядов, вот у которого как раз изъяли технику за компанию со мной. А второй брат… я не буду говорить, каких он взглядов, но у него есть позиция по войне ещё. И вот дядя. На тот момент я общался с дядей, он был моим ближайшим родственником, который имел на меня влияние. Я к нему относился как к отцу, но у меня отца нету.

И одним из них по жизни оказался вот дядя, который путинист. Он поддерживает Путина. И за войну где-то в двадцать втором году мы с ним на этой почве поссорились. Спорили сначала, потом сильно ругались. И дошло даже до того, что я его послал нецензурно. Потом уже общение не шло. И он ещё говорил забавно, что всё по плану, это спецоперация, ничего страшного не происходит.

Вы сейчас общаетесь с дядей?

— Нет, давно уже не поддерживаем связь. Ну, что-то через родственников я передавал ему привет, мне рассказывали, как у него дела. Я вечно пытался заменять себе отца всякими типа дяди людьми, которые встречались мне по жизни. Но это, в принципе, не какая-то слезливая история. Я тут не жалуюсь на то, что я рос без одного родителя. Я наоборот рад, что рос без отца, так как я смотрел на своих друзей, какие у них папы и как в семье вообще относятся к жёнам, к детям. И мне порой нравилось то, что у меня спокойная мама и вообще у нас такому места не было. Это плюс.

Расскажите о вашей первой встрече с сотрудником ФСБ.

— Он ко мне пришёл впервые на работу в конце марта после обыска. Ко мне пришёл человек в маске и особо не представлялся, сказал, что он интересуется тем, что я делаю, и ему понравилось, как я засветился. Как-то он с этой стороны подошёл. То есть очень анонимно, очень так размыто он формулировал, но оставил мне свой номер телефона. Мы потом связались, назначил он мне первую встречу где-то в апреле двадцать второго года. Это касалось митингов против войны и касалось оппозиции. Я решил ему написать.

Вы тогда уже знали, что это сотрудник ФСБ?

— Нет, это потом, когда он назначил встречу в отеле в центре города, я приехал к нему. Там уже он мне рассказал, что он капитан ФСБ, и показал мне свою корочку сотрудника. Вот я тогда охренел. У меня прямо какое-то бурление эмоций началось, и я чуть ли не сразу ретировался от него, но он меня переубедил, и я остался. Мы продолжили с ним в этом конференц-зале беседу, в ходе которой он меня успокаивал, втирался в доверие.

Договорились мы не прямо дружить на тот момент, но он мне рассказывал про то, что он мне друг и что он поддерживает мои взгляды против войны, то, что он поддерживает оппозицию и хочет помочь мне лично и моим сторонникам. Таким образом я оказался под его влиянием — его зовут Ленар Сабиров. В протоколе обыска он у меня потом расписывался. У меня был ещё потом второй обыск уже по личному уголовному делу — за граффити уже в двадцать третьем году.

Как именно вам предложили дружить? Вы воспринимали это как угрозу, сделку или что-то другое?

— Я вообще не знал, что думать на тот момент, но мне стало сразу не по себе. Сначала хотел уйти, когда он мне показал своё удостоверение ФСБ. Но он так аккуратно, тихо убедил остаться, убедил меня, что он хороший человек, что он на нашей стороне и ведёт двойную игру. Что ему тоже не нравится то, что творится в России. Он работал в ФСБ, но придерживался оппозиционных взглядов.

Спрашивал меня: «Что ты думаешь по поводу войны в Украине? Что думаешь насчёт того, что происходит с митингами, про активистов, про обыски?» Мои взгляды его интересовали. Он на этой встрече в отеле давал мне бумагу на подпись, видимо, для своего начальства. Хотел, чтобы у него было подтверждение того, что я сотрудничаю. Я это правда так и воспринимал — дружба с этим капитаном ФСБ.

О чём были ваши дальнейшие разговоры?

— О всяких новостях, о том, что я делаю в своём активизме, как я в политическом плане двигаюсь, про партию или про то, как я на выборы полетел в Псков наблюдателем. Обсуждали сторонников, но не всерьёз — просто разговаривали, как у меня дела, как у него.

Что рассказывал вам сотрудник ФСБ Ленар Сабиров о себе?

— Что работает в спецслужбе, что у него всё серьёзно, он там на всякие операции гоняет. Семья у него есть, жена и ребёнок. Рассказывал вроде про свою молодость, про свою работу, про то, как можно помочь оппозиции участвовать во всякой партизанщине типа расклейки листовок. Я сам их делал себе.

И потом за граффити на вас завели уголовное дело.

— Абсолютно случайно оно вообще не по плану прошло. Летом двадцать второго я начал заниматься расклейкой и разрисовкой граффити: антивоенные, против Путина, за Навального. И я рассказывал это ему. Он мне подсказывал, как это делать аккуратнее и грамотнее, и что иронично, я потом в итоге попался всё равно за одно единственное граффити.

Самое спонтанное — я просто шёл домой и нарисовал «Нет войне» в переходе. Оказалось, что нарисовал под камерами. А все маршруты, которые я до этого планировал заранее, прошли гладко. Я всё делал тихо, безлюдно, ночью.

Вы кому-нибудь рассказывали об этих встречах?

— Знакомой журналистке. В день, когда я пришёл помогать ей с передачками политзаключённому, она узнала и про граффити, и про мою дружбу с ФСБшником. Разоткровенничался. Но это не так, чтобы я хвастался. У неё начались вопросы: насколько он мне друг, о чём мы общаемся. Я её успокаивал, что у меня всё под контролем и я ничего страшного не рассказываю. Да мне и нечего было рассказывать, потому что я ничего не знал.

Были ли моменты, когда вы забывали, кто он на самом деле?

— Всегда был напряг при каждой встрече то, что это как бы такая крысиная тема в сторонке где-то общаться с идеологическим врагом. Ну, на словах он может и был мне другом, но если по сути, то он делал работу как раз-таки против нас. И вот, видимо, на перспективу меня взращивал. Хотел однажды, чтобы я под его влиянием стал чем-то важным.

Мне с ним нормально общалось. Он психолог, у него спокойный голос. Он тихий и неприметный человек. Одежда — типичного агента спецслужб: всё в чёрном. Чёрная барсетка, спортивные кроссовки, джинсы, кепка. Это классический набор. Он убеждал меня, что я ничего плохого не делаю и что мы вообще хорошее дело делаем оба в связке.

Как вы думаете, всё-таки какую пользу вы приносили Ленару?

— Кроме рассказов об активистах… не знаю. Он мне наоборот подсказывал, как не попасться. Мы обсуждали процессы, касаемые выборов. Я ездил в Псков, он мне давал денег — единственный раз я у него попросил 500 рублей на такси до аэропорта. В Пскове я и мои знакомые клеили агитацию «Яблока». У пары знакомых там прошли обыски. Я параллельно общался с Ленаром насчёт этих обысков, спрашивал: «Что там за движение? Ты что-то знаешь?»

Он отвечал, что не знает. Типа обысками занимался Центр «Э», а ФСБ туда вообще не привлекали. За всё время общения я так понял, что ФСБ обысками не занимается. Это обязанность ЦПЭ — они как политическая полиция по нам всем ходили.

Как же вы оказались в уголовном розыске за граффити? Почему вас не защитил сотрудник ФСБ?

— Ну, у них процедура так устроена: на тебя заводят уголовное дело, а мера пресечения — статус подозреваемого по политическому вандализму. Провели обыски в двадцать третьем году, снова изъяли технику.

И всё же почему сотрудник ФСБ, с которым вы дружили, не помог вам в деле о граффити?

— Пытался помочь, как мог. Консультировал, как аккуратнее себя вести. Он даже на обыск ко мне приехал. Написал мне: «К тебе пришли из ЦПЭ, будет обыск. Я сейчас тоже приеду». И приехал. Смотрел, чтобы всё было спокойно и адекватно, чтобы никакого беспредела не произошло. Был рядом со мной в критический момент.

О заведении уголовки он мне рассказал ещё до обыска, месяца за три. Я был в курсе, что рано или поздно ко мне придут. Он говорил: «Как же так, Марк, мы с тобой это проговаривали, а ты попался на спонтанном граффити». У них борьба ведомств между ЦПЭ и ФСБ. Они там не в связке работают, у них разные интересы.

Был прикол: Ленар не расписывался в протоколе обыска. Я ему сказал, подыграв: «А вы свою подпись поставите?» Он поставил, но потом в кабинете полиции спросил меня с глазу на глаз: «Зачем было её просить? Это не имеет значения». Для меня это было важно — чтобы он себя зафиксировал. Он там записан как Сабиров Ленар. Не знаю, настоящая ли это фамилия.

Почему вы уехали?

— Из-за уголовного дела. Боялся, что меня положат на принудительное лечение в дурку. Не хотел подвергнуться карательной психиатрии. В двадцать первом году я лежал в психиатрической клинике от военкомата на обследовании, тогда мне дали военный билет. И по уголовному делу был риск, что меня положат уже на прямое лечение.

Как долго вы ещё продолжали общаться с сотрудником ФСБ?

— Мы с ним общались суммарно два года: с апреля 22-го по апрель 24-го. Год я был в России, год общался удалённо по Telegram. Он казался хорошим человеком, не было повода его заигнорить. Но в один момент я просто исчез: завёл другой аккаунт, связь оборвалась. Попыток восстановить её с его стороны не было. Но совесть мучила всё это время.

Про ваши отношения с сотрудником ФСБ знала журналистка. Кому она рассказала?

— Всем, до кого смогла дотянуться в казанской тусовочке. У людей возникали вопросы, но я их развеивал. А она — единственная, с кем я общение продолжить не мог, она стала на меня по-другому смотреть. И это правильно. Я понимаю, почему она перестала мне доверять.

Было ли страшно прекращать общение?

— Было страшно с самого начала. Но он меня ничем не шантажировал. Наоборот, мне втайне нравилось с ним общаться. Он был как советник. Помог мне с законопроектом, когда я подавался в молодёжный парламент при Госсовете. Пытался меня продвинуть в какой-то орган власти.

Мой брат скидывал мне интервью Всеволода Осипова, который тоже сотрудничал с ФСБ. Брат говорил: «Смотри и старайся, чтобы такого не было». А я на тот момент уже несколько месяцев общался с Ленаром. Этот случай вдохновил меня на признание.

И всё-таки какие-то задания вы выполняли по просьбе Ленара?

— Каких-то заданий я ни разу по его указу не выполнял. Было только два случая: с моим старшим братом и с одной активисткой. У брата начались проблемы на работе из-за его позиции против войны и религиозных выступлений. Его допрашивали. Я встретился с Ленаром и обсуждал шансы брата остаться на свободе. Ленар предложил их связать. Не знаю, считалось ли бы это вербовкой, но я просто передал брату какие-то тезисы, чтобы его успокоить. В итоге всё закончилось нормально.

Второй случай — с активисткой. Ленар просил с ней связать, чтобы я ей намекнул на контакт. Я не стал никого сдавать, не стал стучать. Таких заданий — прямо стучать — и не было. Был ещё анонимный оппозиционный чат, Ленар о нём знал. Сказал, что у него там есть ещё осведомитель.

Где вам приходилось работать за время эмиграции?

— Начал с клининга и подработки грузчиком. Волонтёрил. В Тбилиси влился в тусовку так же легко, как в Казани. Из России я сбежал через Беларусь в Грузию уже под уголовным делом.

Какие отношения у вас с родителями?

— Всё нормально. Родители меня поддерживают. Мы даже один раз смогли увидеться за это время в третьей стране, когда они были в круизе, а я прилетел транзитом.

Вы собираетесь переехать во Францию? Вы уже пробовали жить в Германии, но уехали. Что не получилось тогда?

— Разочаровался, что ВНЖ дали всего на один год. Было обидно по сравнению с остальными. Были и бытовые причины — тяжело с интернетом, хотя пособие было большим, 560 евро.

От Франции ожидаю худшего: что будет депрессивно, одиноко, языковой барьер. Но надеюсь на свободное передвижение по гуманитарной визе. Потолок ожиданий у меня упал. Надеюсь, что отсутствие большого количества русскоговорящих поможет в ассимиляции.

Чего вы боитесь?

— Боюсь одиночества. Боюсь французских спецслужб — как они ко мне отнесутся в будущем.

На что надеетесь?

— На смерть Путина, на возвращение домой. Не планирую до смерти ждать конца режима за границей. Надеюсь на освобождение политзаключённых и украинских военнопленных — они на светлой стороне. Моё признание в том, чтобы люди не боялись советоваться с близкими и не молчали. Не поступайте как я. Главное — не молчите.