Виталий Аверин: «Путинизм — продукт и оппозиции тоже»

Виталий Аверин, эмигрант, в прошлом — правозащитник, член Совета движения «Голос», занимался координацией наблюдателей в регионах. Из страны уехал весной 2022-го, отбыв 10-дневный арест после выхода на первую же акцию протеста против войны.

О том, почему путинизм — это продукт всех российских политиков, включая оппозиционных; в чем уязвимость демократий; и почему от уверенности, что Россию ждет демократическое будущее, сейчас не легче — Виталий Аверин говорит в проекте «Очевидцы».

Расскажите о себе.

— Виталий Аверин, родом из Иваново, родился в 1984 году. Сейчас мне 41 год. Жил и работал в Москве. Занимался координацией деятельности региональных отделений движения «Голос», собственно, правозащитной работой. Занимался наблюдением за выборами. Мне это дело нравилось, это было очень интересно.

Война меня настигла, собственно, как и всех, в феврале 2022 года. И я в первый же день войны принял участие в протестной акции, вышел на Пушкинскую площадь. Это был прямо внутренний порыв, внутреннее побуждение. Какой мой взгляд, моя оценка этих событий? Это преступление против моего народа, российского народа, против нашего будущего. Понятно, что украинцы, Украина — это жертва этой агрессии, но это очень серьёзно. Тогда особенно я это понимал и особенно это ощущал, что это такое событие, которое очень серьёзно отразится на будущем моей страны.

Почему вы в своё время уехали из Иваново? Чего вам там не хватало?

— Я, в принципе, политикой увлекался давно и увлекался, наверное, с совершеннолетия своего. И ещё в Иванове я активно участвовал в политической жизни своего региона и был членом. Занимал какие-то украинские позиции в региональном отделении партии СПС, «Союз правых сил». Поняв, что есть определённые проблемы и сложности с деятельностью оппозиции в России и что в дальнейшем довольно сложно участвовать в политике, я стал уходить больше в сторону правозащиты. И в «Голосе» я работал с 2010 года. Просто я уже почувствовал тот момент, что в Ивановской области нет возможности мне полностью реализоваться.

Когда вас в молодости заинтересовала политика, что вам хотелось сделать? Что поменять в жизни?

— С приходом Путина во власть в стране стали набирать обороты тенденции. И причём я примерно представлял структуру этого развития, направленность силы своих определённых познаний. Я закончил исторический факультет в своём родном городе, я представляю, куда движется страна. И мне хотелось, чтобы в стране были регулярные выборы, посредством которых бы сменялась власть. Хотелось, чтобы российский народ мог посредством выборов формировать эту власть, осуществлять контроль. У меня были надежды в 90-е годы, что страна будет развиваться таким образом. И ещё теплили эти надежды до начала нулевых годов, казалось, что эти события не настолько необратимы, что, возможно, была определённая реакция. Такое происходит, когда в стране происходят демократические перемены, изменения. Потом, возможно, определённый откат.

Мы помним, да, как у нас было в 90-е годы, и был запрос на сильную руку, на сильную власть. И в принципе, этот общественный запрос удовлетворялся властью. Но я уверен, что ещё и тогда, и в нулевые годы, эти события не имели какого-то необратимого характера. Возможно, была и потом определённая демократизация, определённая либерализация. И мне в этом, конечно же, хотелось участвовать. Я, кстати, поэтому не считаю, что это 1993 год, а там называют 1996 год. Вот это прямо предопределило развитие. Нет, нисколько. Если говорить о событиях 1993 года, то это был конституционный кризис в стране. Я не уверен, что если бы победил Верховный Совет, то в нашей стране бы процветала демократия. Нисколько. Люди были такими же сторонниками авторитарной власти. Была какая концепция? То, что Ельцин должен победить во имя проведения реформ. А там ребята стояли на совершенно других позициях, на позициях откровенной реакции. И опять-таки, если мы посмотрим, у них тогда была и поддержка в народе. И нулевые годы, те решения, которые были направлены на усиление, укрепление президентской власти, то есть, так называемой вертикали власти, я уверен, что эти вещи могли бы быть обратимыми. Но те опасения, которые высказывались, они оказались действительными, собственно, мы пришли туда, где мы сейчас находимся.

А что-то можно было изменить в конце 90-х и начале нулевых?

— Путинизм вообще — это продукт, результат деятельности всех российских политиков, всего российского правящего класса. И не только правящего, но и российской оппозиции. Если вспомнить даже конкретные события, когда Путина президент Ельцин назначал премьер-министром, и его кандидатура должна была быть утверждена в Государственной Думе. За него проголосовала половина фракции «Яблоко». Лично Явлинский. А, например, такие известные политические деятели, как Олег Морозов и Элла Памфилова, они голосовали против, они это понимали. И тогда же, ведь помните, была чехарда вот эта премьер-министерская, его даже никто серьёзно не рассматривал. Казалось, что это один из кандидатов. И в конечном итоге, выбор другого в качестве преемника. Ну вот ведь, вот оно конкретное событие, да, и вот половина фракции «Яблока» голосует за него. А вот такие люди, которых мы сейчас представляем как идиозных, Памфилова и Морозов, голосовали против. А потом позже, например, когда уже была кампания, вы напомните, я же был в этой партии, «Союз правых сил». Кириенко думал о Путине президентом. Мне известно, что в «Союзе правых сил» не было какого-то единого мнения. Насколько я знаю, было мнение Гайдара, Чубайса. А против были Хакамада и Немцов. А потом уже «Союз правых сил» в 2007 году выходил на «Марш несогласных».

Я помню, кстати, те же выборы 2007 года, когда «Союз правых сил» вёл компанию очень такую жёсткую, оппозиционную, критиковал культ личности, критиковал то, что уже происходило, что было очевидно всем. Но даже и тогда, я думаю, что когда Медведев стал президентом, события могли развиваться иначе. Где вот эта точка невозврата, я, например, сейчас не могу сказать. И до сих пор не могу сказать, когда вот это было. Возможно, может быть, эта точка невозврата была уже, когда он вернулся, когда он уже переизбрался в 2011 году. Потому что тогда он уже понял, какие есть риски у него. Он видел судьбу Каддафи, так называемая «Арабская весна», да. Он, собственно, определённый, наверное, испытал страх какой-то, когда нежданно-негаданно. Для власти это было неожиданно, хотя социологи показывали, говорили, что такие протестные настроения в обществе есть. И вот эти были первые массовые протесты за долгие годы, их же не было. Они могли создать определённый такой страх. И потом же мы знаем, как события развивались, там рейтинг у него не рос, рейтинг у него стагнировал. И только вот уже на теме Крыма возникает крымский консенсус. Патриотическая мобилизация уже укрепляет свой рейтинг. И вот эти вот настроения, они становятся доминирующими. Они были в российском обществе, по-разному называют: «Веймарский синдром», постимперские настроения, всё такое. Они стали доминирующими. Ну и, собственно, их власть стала эксплуатировать. Они были в основном представлены в российских пропагандистских источниках.

Как вы думаете, почему протесты 2011–2012 годов оказались неуспешными?

— Во-первых, всё-таки не было какой-то, наверное, критической поддержки российской области. Есть такое мнение, да, что там «брать власть». Я сомневаюсь, что была возможность, какая-то, какая-то «брать власть». Просто на тот момент, в принципе, российский режим, он же постоянно развивался, да. И там же, если мы вспомним, там же были приняты решения власти, направленные на либерализацию законодательства о выборах, о партиях. Они там дали какие-то новые политические партии возникли. Вспомню, кстати, говоря, результатом этих реформ, ну это в принципе реформы, всё равно, стало избрание Ройзмана мэром Екатеринбурга и кампании Навального в Москве. Это был результат вот тех протестов и результат тех самых реформ. Мы с вами получили новых политиков, мы с вами, реально, мы с вами их получили. Мы с вами получили целое движение. Потому что, если говорить, при всём моём, кстати говоря, критическом отношении, друзья и коллеги знают, что я очень критически всегда относился к Фонду борьбы с коррупцией. Но это действительно была политическая сила, ведущая оппозиционная политическая сила, которая смогла выстроить в стране сеть. А я просто сам знаю, что это такое, да, я занимался строительством как раз региональной сети движения «Голос». Построить практически не смогли, сделать партию. Они партии с настоящими региональными отделениями. Такое в России было и есть только у «Единой России» и у КПРФ, кстати говоря. И это, кстати, тоже результат, да? Если смотреть, что Путин остался во власти, да, и Путин укрепил власть. Это был манёвр власти, благодаря которому она смогла устояться, и затем уже могла провести другие обратные реформы. Ну, это известно, чем это закончилось. Это закончилось тем, что ФБК признали экстремистской организацией, а уже потом посадкой и смертью её основателя, лидера, да? А если на это посмотреть несколько иначе? Мы получили другое. Протестное движение 2017 года, просветительская деятельность, которая мобилизовывала людей на протестные акции.

В чём секрет устойчивости путинского режима?

— Сложно было предвидеть, что режим будет таким образом развиваться. Если вы вспомните, очень многие говорили, что режим клептократический, что режим, как бы, интересы очень такие ограниченные. Достаточно арестовать активы, этого будет достаточно. Но Путин в 2011–2012 годах сам проводил политику национализации. Когда уже была полномасштабная война, вторжение, он же тогда встречался с бизнесом, он же тоже им предложил зарабатывать на войне, зарабатывать на милитаризации. Это вот тот же политический режим. Вот он изменялся, менялся, и в нём были разные периоды развития этого режима. И мы уже видим, что этого режима нет, он не только клептократический, у него есть свои определённые геополитические амбиции, и с этим тоже, если говорить о режиме, слышали, такая оценка, я с ней не согласен. Вот фашистский режим, фашистское общество. Одним из важных критериев фашизма является массовая активная поддержка. Вот вы видите, что в российском обществе происходят массовые какие-то манифестации, что люди выходят? Ничего этого не вижу. Любят тоже проводить такие параллели: «третий рейх», 30-е годы, там, что такое. Это не тоталитарный режим, это, очевидно. Это режим авторитарный, который основывается не на мобилизации, а на демобилизации. Почему они до сих пор не хотят проводить никаких мобилизационных таких мероприятий, активных, да? Ну, мы знаем, что там происходит определённое замещение, да? Вот, но они не будут это делать, потому что это против идеологии этого режима. Режим основан на том, что население деморализовано и демобилизовано.

На ваш взгляд, к чему приведёт эволюция путинского режима?

— Очевидно, что это персоналистский режим, это режим личной власти. Он миновал разные периоды своего развития. И этот режим личной власти был в состоянии уязвимом. Мы это прекрасно помним, да. Тот самый мятеж Пригожинский. Сейчас у него позиции довольно прочные. Пока, если честно, я не вижу, что могло бы создать какие-то серьёзные уязвимости. И говорят, что там результаты войны. Но сейчас он текущие результаты войны может подать как победу. Это же вопрос пропаганды. Он это спокойно может продать. Никто не будет возражать. Он не единственный в своём роде сейчас в мировой политике.

Почему демократии такие уязвимые?

— А я бы не сказал, что они уязвимые. Почему? Здесь есть и то же определённое лукавство по поводу немецкой политики. Например, говорят, что мы признаём «Альтернативу для Германии» однозначно правоэкстремистами, потому что мы защищаем демократию. В России тоже считают, что иноагенты представляют угрозу для их российской демократии. То есть, навешивание ярлыков — это такая история. Не очень хорошая, не демократическая. Здесь какой есть элемент лукавства? Правящий класс себя считает демократией, и оппонентов начинает шельмовать. А вот с другого же взгляда, например, в тех же самых Штатах, в период кампании Трампа, уже там стали сравнивать с фашистом. За него половина страны голосует, у него мощный ядерный электорат есть, и он победил на честных выборах, и, собственно, результаты выборов признаны. Его оппоненты говорят, что американская демократия сейчас в уязвимом состоянии. Если честно, я этих уязвимостей не вижу. То же самое говорят сейчас про правопопулистов в Европе. Тоже не вижу.

А я объясню почему. Потому что есть партии демократического центра, которые считают себя единственными выразителями демократии, которые находятся в определённых, в своих определённых рамках, находятся, изучают свою политику. Но у них есть оппоненты. Оппоненты, которые, например, считают, что вы заиграли в зелёную политику, вы создали сложные миграционные ситуации в стране, вы не учитываете мнение простого человека. Там много можно назвать позиций. И они, кстати, говоря, поэтому становятся популярными, потому что они начинают говорить вещи, которые раздражают рядового избирателя. Например, не всем в Германии нравится закон об отоплении. Это закон, который в своё время зелёные. Они были его идеологами, этого закона. А потому что он привёл к удорожанию. Закрыли атомные электростанции в стране. Многие возмущены. Закрыли их в период уже энергетического кризиса. В период, когда уже в стране не хватало энергоресурсов. И многие сейчас политические силы, как раз в том числе на этих выборах, участвовали, обещали восстановить атомную энергетику. Я, скорее, с Коэном буду согласен, с действующей администрацией, американской администрацией. Угроза-то, скорее, исходит в таком случае не от правых популистов, а угроза исходит от тех, кто пытается таким образом защитить статус-кво.

Как война изменила вашу жизнь?

— Я сделал запись в «Фейсбуке», и в этот же день… И по этой записи можно было догадаться, что я приму участие в протестной акции. В этот день меня в перегоне метро задерживает полиция, и потом три часа она долго не понимала, что со мной делать. Я просто понял, что уже вот такой уровень контроля, что он очень серьёзно ставит под угрозу безопасность, что это закончится. И уже тогда шли дела, уже были приняты все эти законодательства: дискредитация, фейки. Что этим закончится.

Почему и когда решили уехать?

— Сначала я отсидел 10 суток за участие в акции. А отсидев 10 суток и выйдя, я уже понял, что страна поменялась. Мне очень важно вещи называть своими именами. Я просто понял, что мне придётся цензурировать себя очень серьёзно. Потом вот это вот само задержание в метро. Мне было понятно, что это просто может закончиться. В конечном итоге, с учётом ещё моего профиля, того, чем я занимаюсь, мне было понятно, что с таким уже набором сложно себя чувствовать в полной безопасности. И в течение уже пары лет, что ни открываешь новости — обыски, аресты, пятничные признания иноагентами. Просто хотелось уже сменить эту обстановку. Было сложное психологическое состояние, не буду скрывать, и желание обрести безопасность.

Насколько тяжело вам в эмиграции? Чем занимаетесь?

— Неожиданно для меня был первый год довольно тяжёлым. Хотя всё на самом деле объективно складывалось благополучно и хорошо. Мне реально страна нравится, мне нравятся люди, я знаю историю этой страны, разбираюсь, как мне кажется, в политике этой страны, мне нравится немецкий язык. Но год был довольно тяжёлым. Видимо, связано было и с тем, что происходило в России в последнее время, и с возрастом, наверное, тоже. Всё-таки у меня был опыт проживания вне пределов моей родной страны. В Штатах я полгода проживал, стажировался. Там я был моложе гораздо. Это всё сказывалось, то, что и перенесённый стресс, и события, которые прошли, и то, что я один переехал, и то, что оказался в иноязычной среде. Год мне нужно было адаптироваться. До своего отъезда в Германию продолжал заниматься делами в «Голосе», но пришлось оставить эту деятельность. Просто в настоящий момент нахожусь в таком активном поиске, если честно, очень надо рассматривать варианты работы даже в немецком некоммерческом секторе, просто хотелось получить другую какую-то сферу.

Как вы думаете, война надолго?

— Когда был первый год, было ощущение, что многие выходили с этими лозунгами, я тоже выходил, что вот «России нужна свобода, Европе — мир, а Украине — победа». Потому что у меня было ощущение, а это ощущение по-прежнему остаётся, что война несправедливая, что война захватническая, связана с амбициями, геополитическими амбициями лидера. Текущая ситуация такова, когда для меня является первоочередным требованием прекращение военных действий. Потому что просто невыносимо на это смотреть. Просто есть желание, чтобы это всё остановилось. И неважно, если честно, даже скажу, возможно, крамольную вещь для вашей аудитории, неважно абсолютно эти границы, абсолютно роли никакой не играет. Неважно вот эта геополитика, неважно, кому что принадлежит, просто, чтобы прекратились военные действия.

Чего вы боитесь?

— Возможно, это ложное ощущение, но у меня сейчас действительно есть ощущение, что нахожусь в безопасной стране. Чувство безопасности я наконец-то приобрёл. Потому что в последние годы в России у меня этого чувства не было. Пропала тревожность, пропало беспокойство, сон нормализовался. Ну, такие вещи даже просто.

О чём мечтаете?

— Мечтаю найти себя здесь уже. Пока сложно судить, но настрой есть, настрой есть на дальнейшую интеграцию, найти, может быть, себя в какой-то новой профессии, в новой деятельности.

Вы бы вернулись в Россию?

— Я, кстати, не отвергаю этот вариант, но понимаю, что ближайшие годы для меня не вариант, ближайшие годы я понимаю, что это может произойти. Это может произойти в силу каких-то причин и обстоятельств, каких-то кардинальных изменений в стране и какого-то предложения, например. Но я настроен не возвращаться, может быть, они займут многие вам говорят, что она настроены возвращаться? И мне нет такого, но не буду там, какие-то чудятам лукавить, говорить, что нет, всё там всё порвано. Для меня не всё порвано, конечно, ничего невозможно порвать, потому что это по большому счёту пласт жизни. Это родные люди, это родители, которые там остались, и за которых я переживаю, которые за меня переживают. Это любимый город Москва. Москву я прямо очень люблю, по нему, по ней очень скучаю. Но в то же время я вот реалист. И во-вторых, я просто понимаю, что нельзя постоянно жить этим, нужно жить новой жизнью и рассматривать это как действительно, как новую возможность, как возможность переписать. Возможно, что-то исправить, что ждёт Россию? Помните, да, там первые месяцы войны, там были проекты распада России, там, деколонизация. Вот это я абсолютно не верю, я вижу, что это не предвещает.

Я сохраняю оптимизм. Я объясню почему, то, что я историк по образованию, я имею право на это. Только оптимизм, я просто понимаю, что страны не из такой вылезали. Мы, собственно, находимся в стране, которая натворила гораздо больше бед во «Второй мировой», да, там гораздо больше всего. Но народ сильный, народ. Немцы смогли отстроить свою страну. И сейчас это третья экономика мира, это вызывает восхищение, что немцы смогли это сделать. Я поэтому думаю, что и Россия сможет выйти из этой проблемы. Проблема стоит в следующем. То, что наш человеческий век короток. Я не скрываю, что да. И как раз вот сейчас вот рассматриваю это как возможность начать свою новую жизнь. Но при этом у меня нету озлобленности, у меня нету какого-то такого, знаете. Да, такое есть тоже определённое чувство, что вот такой народ, чтобы вот эта колея историческая. Наверное, это имеет место быть, но не в такой мере. Я уверен, что Россия ещё станет демократической, свободной. Но вопрос только: когда? Есть сомнения, что это произойдёт там в ближайшие 10 лет? Большие сомнения в этом есть. И так как это и сомнения, судя по всему, я нахожусь. Я понимаю, что, наверное, у меня были же мечты определённые, был, я с этого и начал. Да, мне хотелось, чтобы в России была демократия, чтобы у меня была возможность избраться депутатом Государственной Думы, например, там, и всё такое, да. Я прекрасно понимаю, что это уже невозможно, да. Но вместе с этим я не считаю, что из-за того, что я не изберусь сейчас депутатом Государственной Думы на свободно-демократических выборах, на Россию надо ставить крест. Нет, конечно. Российская история тоже сложная, как и немецкая, как и у многих других народов. И будет другая полоса, будет другая страница.