«Мы все в двух шагах от тюрьмы»

Аня (имя изменено) — одна из сотен российских подростков, преследуемых за политические взгляды. В 13 лет она занялась арт-активизмом — ночами писала антивоенные слоганы в общественных местах. В феврале прошлого года её поймали с поличным, после чего судили за «вандализм». Мы верифицировали эту историю и получили согласие Аниного папы на анонимную публикацию. Приводим письмо Ани с минимальными редакторскими правками и сокращениями.

«Я жила с пониманием, что в стране происходит какой-то ужас»

— Меня зовут Аня, мне 15, я живу на юге России.

Мы родом из Татарстана. Папа — бывший журналист, по образованию учитель истории и обществознания, отработал 13 лет в школах. Несколько лет назад уволился окончательно, сейчас работает копирайтером.

Мама — кандидат филологических наук, раньше преподавала в вузе. Выгорела, ушла из системы образования, теперь работает в российской IT-корпорации. Мы переехали в наш город после выгорания родителей на своих работах, когда мне было 6 лет. Родители называли себя абсолютно аполитичными, но по факту они оба просто не верили в то, что с этим ужасом можно что-то сделать.

Я отличница, побеждаю в олимпиадах по литературе. Перешла в 9 класс, планирую доучиться до 11 и поступать на журналиста в Питер или Москву.

Я училась 4 года в православной гимназии. Меня туда отдали родители по причине того, что в такие заведения более строгий отбор и с кем попало я учиться не буду. Да и в целом у нас довольно воцерковлённая семья. Лично я сейчас уже не верующая, так как считаю, что каждый человек должен/может выбирать религию сам, в осознанном зрелом возрасте.

С самого детства очень много читала, причём читала то, что детям было бы читать скучно. Например, Солженицына я прочитала в первый раз в 9 лет. Другой вопрос, что я там поняла, но всё же ненависть к людям в погонах появилась уже тогда.

Класса до 3-го я была ярой зетницей, слушала «Любэ» и Газманова. А потом началась война. Я начала много разговаривать с папой, у которого всегда была антивоенная позиция. А в гимназии тем временем нарастал накал путинизма. У меня начались сомнения в вере, а затем и в зетничестве.

Православная гимназия была рассчитана на начальную школу, я оттуда выпустилась и пошла в обычную общеобразовательную школу, расположенную рядом с нами.

Адаптация была болезненной. В той школе был один огромный минус — большая доза турбопатриотизма: регулярные письма солдатам, посылки на фронт и патриотические конкурсы муштры. Тогда случилась моя первая политическая акция — я отказалась писать письмо солдатам, сказав это классной руководительнице. Было это не совсем осознанно, под влиянием папы. Но всё же письма я тогда не написала.

Спустя год обучения я перевелась в другую школу. Летом между 5-м и 6-м классом, в 12 лет, я окончательно перестала верить в Бога. Невольно подражая Ленину, я сорвала с себя нательный крестик. И тем летом я осознала свою политическую позицию. Я жила с пониманием, что в стране происходит какой-то ужас.

Я училась на отлично, выигрывала олимпиады по литературе. В это время у меня появился постоянный доступ к интернету, я начала много читать и смотреть. Тогда я наткнулась на каналы Максима Каца, «Навальный Live», «Ходорковский Live». А потом была смерть Навального. Его и Анну Политковскую считаю своими ролевыми моделями. Узнала, что люди по всей России несут цветы к памятникам жертв политических репрессий. Узнала, что у нас такой есть, и сказала об этом папе.

На следующий день мы пошли к памятнику с цветами. Там дежурила полиция, и нас задержали. Это было моим боевым крещением. Отделались «предостережением от участия в экстремистских мероприятиях».

«По ночам я была местным Бэнкси»

Я решила заняться антивоенным и антипутинским стрит-артом — выходила ночью одна на улицу. Родители об этом не знали. Какие нормальные родители отпустят дочь одну ночью гулять? У меня был свой ключ от дома, я дожидалась, пока родители уснут, тихонько одевалась и выскальзывала из дома.

Я всегда использовала для акций специальную одежду, которую больше нигде не носила, и перчатки, чтобы не заляпать краской руки. И да, мне было дико страшно. До этого я была домашней девочкой.

Поначалу я работала в тихих районах, постепенно наглела и выходила в более людные. Было несколько раз, когда меня видели полицаи, приходилось убегать. Обычные люди тоже палили, но все всегда думали, что я пацан.

Потом я стала выходить и на дневные акции. Это было летом между 6-м и 7-м классом. По ночам я была местным Бэнкси: днём клеила стикеры на лавочках в сквере и листовки в парке.

Каждое лето мы всей семьёй ездим на море, и в том году тоже поехали. За две недели отдыха я успела разрисовать все кабинки для переодевания, скамейки в парке и остановки. Всё это время я действовала одна. Политика — мягко говоря, не самое популярное увлечение среди детей в 12–13 лет.

Я писала: «Нет войне!», «Россия Zaпутана», «Нет могилизации», «Мобиков домой», «Любишь войну — люби и нищету», «Миру — мир» и так далее. Было много всяких случаев на улице ночью. Были встречи с алкашами. Были нападения стаи собак. И всё же постепенно я полюбила ночной город. В этом есть особый вайб — когда никого нет на улицах, ты одна мчишься на электросамокате по залитой светом фонарей дороге.

Примерно год я так прохулиганила и решила, что всё, хватит. Напишу надпись «16 февраля» (оно уже приближалось) и завяжу с этим делом.

«Жуткое чувство паники — как будто всё, жизнь кончена»

Всё было банально и глупо. Я наплевала на правила безопасности и уже примерно месяц раз в неделю выходила одним и тем же маршрутом на одну и ту же остановку рядом с нашим домом.

Силовики устроили засаду, и я в неё благополучно попала. 16 февраля 2025 года ночью я пошла на злополучную остановку. Написала слово «Навальный». Отошла, сфоткала и пошла обратно. Навстречу мне идут двое крепких подозрительных мужиков в чёрном. Они резко кидаются ко мне, прижимают к стене, орут, чтобы я не двигалась. Я вырываюсь, бегу. Они валят меня на асфальт. Телефон выпадает из кармана, очки разбиваются. Один из них сунул мне под нос корочку с удостоверением, но без очков я всё равно ни черта не вижу.

Жуткое чувство паники — как будто всё, жизнь кончена. Эшники орали на меня матом. Сорвали маску, кепку. Обнаружили, что я девушка, очень удивились. Я кричала, помню, что назвала их полицаями. На меня надели наручники. Узнали мои анкетные данные и где я живу, один из них отправился к моему дому.

Родители в это время мирно спали. Услышали, как кто-то тарабанит в дверь и в окна. Решили, что не лучшая идея — открывать дверь ночью, ибо рядом с нами расположена винная. Дверь никто не открыл, эшник вернулся к нам ни с чем и попросил номер телефона папы. Позвонил, сказал: «Ваша дочь задержана, приходите, будем разбираться».

Папа наскоро оделся, побежал к остановке, захватив мои обычные очки. Увидел, что меня с двух сторон держат эшники, руки в наручниках, потребовал снять их. Завязался спор, в ходе которого папа сказал: «Давайте всё будем решать в рамках закона».

Наручники сняли, но желание спорить папе припомнят. Опросили папу, записали его анкетные данные. В это время подъехала полицейская газель. До этого на месте происшествия стояли несколько эшников и 3 машины со свинченными номерами. Из газели вышли люди, среди них — женщина, сотрудница ПДН.

Попросили сесть в машину. С меня начали собирать «орудия преступления»: баллончик, кепку, маску, перчатки и телефон. Потребовали пароль. Я сослалась на 51-ю статью Конституции и отказалась.

Отвезли нас с папой в отдел полиции, там составили акт о передаче несовершеннолетнего законному представителю и отпустили. Было 6 часов утра.

Папа в шоке, как и мама. Я тут же связалась с «ОВД-Инфо», сообщила им, что задержали меня по статье 214 УК РФ, тогда ещё части 2-й, позже переквалифицируют в более лёгкую первую часть.

«Вернулся папа через два дня»

Мы только-только начали приходить в себя, как раздался стук в дверь. Там было всех тварей по паре: два сотрудника отдела ПДН, два эшника, уже знакомых мне, два ФСБшника, два опера.

Сотрудница ПДН потребовала провести осмотр жилищных условий несовершеннолетней. Нам пришлось их впустить. Во время осмотра они очень сильно нас засирали, говорили, что помещение грязное. ПДНщица отказалась садиться на стул, побрезговала, между делом сказала: «Я чистокровная русская и этим горжусь». Мы с тех пор её называем «чистокровной русской». Каким-то образом учуяли запах кошачьей мочи, которого сроду не было.

У нас обычный дом, не надраенный сверху донизу, обычная квартира. Конечно, знали бы мы, что они придут, отдраили бы. Но бардака не было. В протоколе они написали, что в холодильнике нет еды. На тот момент там были курица, суп, пирог, колбаса, сыры и ещё чего-то по мелочам.

Эшники требовали от меня пароль от телефона. Врали, давили на родителей.

Чуть позже пришли ФСБшники с понятыми и начали обыск. Один из ФСБшников попросил папу выйти с ним поговорить один на один.

Вернулся папа через два дня.

Обыск нёс чисто запугивающую суть. Всё делали максимально эффектно и красочно. Лейтмотивом всего был пароль от телефона: давили на жалость к маме. Пароль я им не сказала.

На момент обыска я не спала сутки.

Мама во время обыска вела себя спокойно, чем очень пугала ФСБшников. Опер сказал ей такую фразу: «Понимаю, что вы как мать будете её защищать. Но она нам тут весь район изрисовала. А мы её полгода поймать не могли». Мама сказала мне позже, что после этой фразы мной можно гордиться.

У нас изъяли всю технику, гаджеты, телефоны (даже нерабочие). А родители оба работают через интернет. Изъяли книгу Оруэлла «1984», тетрадь с надписью внутри «Нет войне!». После обыска технику и нас отвезли в отдел полиции, там уже сказали: «Не говоришь пароль от телефона — не надо. Сами взломаем».

Так и не взломали.

Мы вернулись в перевёрнутый вверх дном дом. Я ощущала бесконечное чувство вины перед родителями, страх за папу.

Стали с мамой приводить дом в божеский вид после обыска, драить, поскольку «чистокровная русская» пообещала на следующий день прийти с проверкой. Уборка помогала не думать.

16 февраля было воскресенье. На следующий день я должна была пойти в школу. Но какая уж тут учёба… Мама меня не пустила — боялась травли и что меня могут скрутить на улице.

Через двое суток вернулся папа. Когда перед началом обыска один из ФСБшников отвёл его поговорить, папу отвезли в отдел полиции. Там после трёхчасового ожидания сунули на подпись протокол. Папа читает его и с удивлением обнаруживает, что, оказывается, во время обыска он был на расстоянии километра от нашего дома и громко матерился. То есть его арестовали «по хулиганке».

Папа не подписал. Дальше камера, условия помещения — как в XIX веке здание построили, так с тех пор и не меняли. Дальше суд. Снова камера.

Через двое суток папа вернулся домой и был на меня очень зол. Но всё же он, хоть и не сразу, смог меня простить.

Через несколько дней со стороны школы был вызов на совет по профилактике. На нём было что-то типа допроса: зачем, почему, кто и за сколько меня купил, кто мне сказал таким заниматься, с кем я всё это делала? Я сослалась на 51-ю статью Конституции, чем их взбесила.

Администрация школы не знала, что со мной делать. У них были «политические» до меня. Нескольких человек из 11-го класса забрали по 205-й. Но если с «террористами» всё понятно и просто — они арестованы и больше не выйдут (в ближайшее время точно), — то что делать со мной, у которой будет то ли штраф, то ли срок, то ли вообще ничего?

Меня и родителей отчитали, поставили на внутришкольный учёт (ВШУ). До этого с администрацией школы я абсолютно никак не пересекалась, они обо мне знали исключительно как об олимпиаднице и отличнице.

Дальше была комиссия по делам несовершеннолетних (КДН), на которую вызвали маму. Там на неё составили протокол за якобы «антисанитарию» дома. Оттуда мама вышла буквально в слезах, всё время на заседании на неё орали, что никакой гимназии у меня не будет, а буду я в местном детдоме, что за мной полгода гонялись, что «папа у неё какой-то непонятный».

Поорав, они выписали маме штраф в 100 рублей и отпустили.

Я вернулась в школу. Тогда всё было ещё нормально. Одноклассники либо не знали об этом, либо поддерживали.

«В октябре мне вынесли приговор»

У меня появился адвокат. Дальше были допросы, допросы и ещё раз допросы, но моей жизни это особо не мешало. Продолжались они полгода. Изначально силовики хотели вменить мне часть 2-ю 214-й, тогда я была бы полноценной политической.

Дальше долго и нудно шли суды. В октябре мне вынесли приговор — 70 часов обязательных работ по статье 214.1.

Мы были в шоке и сильно боялись обязательных работ. Нам казалось, что мне придётся отрабатывать их вместе с трудными подростками, среди маргинальных элементов общества, драить общественные туалеты, работать на производстве, чистить снег зимой лопатой часами.

Апелляционный суд оставил решение суда первой инстанции в силе. Меня назначили отрабатывать в ботаническом саду. А там, скорее всего, просто не знали, что со мной делать. Я вешу 45 кг, то есть маленькая и худенькая. Мне давали задание подмести пол.

Туда я ехала после школы, поскольку учли моё право на учёбу.

На данный момент я давно уже всё отработала. Но учёт везде, где только можно, остался. Поскольку я «преступница» и меня, по мнению мусорни, надо влить в нормальную жизнь, нам предоставили бесплатного психолога от центра помощи семье и детям.

В этом центре я сталкиваюсь со слоями населения, с которыми бы не пересеклась в обычной жизни. Как правило, на этом учёте стоят семьи с пьющими родителями, малоимущие, многодетные, дети с ОВЗ (в том числе и нейроотличные). Мне нравится наблюдать за остальными ребятами и за работой руководителей центра.

К нам периодически ходят органы опеки, КДН и ПДН. Но мы их приучили, что нас может не быть дома, поэтому перед визитом они нам звонят, и мы надраиваем дом.

«Я ненавидела себя за слабость»

Самое сложное для меня — буллинг и депрессия. В 8-й класс к нам перевёлся один пацан, назовём его Тимуром, — и начался ужас. У него родители в разводе, мать пашет на трёх работах, чтобы прокормить двоих детей. На воспитание времени не остаётся. И она такая, боевая, любому рожу набьёт. Если и воспитывает, то ором и ремнём.

Я всегда выделялась, столько поводов докопаться. Там, конечно, далеко не только политика фигурировала, но это моё больное место, и Тимур это почуял. Были словесные оскорбления, были фактически сексуальные домогательства, были мячи в меня на физкультуре. Я либо молчала, либо слабо-то защищалась. Классный руководитель у нас — молодой парень, которому на всё пофиг и задрало. С буллингом покончить у него авторитета нет.

Родители знали, но я просила их не вмешиваться. Мне казалось, что если я попрошу помощи, я буду слабой. И терпела молча, заметала грязь под ковёр.

Я начала прогуливать школу, скатилась успеваемость. Началась депрессия. Она назревала с октября. Параллельно с буллингом шли суды, а потом ещё и обязательные работы, которые хоть и халява, но оптимизма не прибавляют.

У меня начался селфхарм. Я ненавидела себя за слабость. В качестве наказания я резала себя, кромсала руки, у меня живого места на них не было. А к февралю наступило самое тяжёлое время. Частые головные боли, вспышки гнева, то смех, то слёзы без причины, как будто схожу с ума.

Мои прогулы вскрылись, администрация подняла шум. Родители были вынуждены отвести меня не только к психологу, но и к психиатру — диагностировали тревожно-депрессивное расстройство личности и выписали лекарства. Они начали действовать, а жизнь — налаживаться.

Родители сделали всё, что могли, чтобы купировать буллинг, — и он прекратился. Постепенно я вышла из депрессии. Эмоциональное состояние пришло в норму. Селфхарм остался, но сильно меньше.

Я нашла друзей и единомышленников в интернете, подняла самооценку. Нашла свой стиль, в который гармонично вписывались и политика, и любовь, и моя страсть к приключениям. Бунтарская натура нашла себя. До состояния ремиссии мне далеко. Но всё же сейчас гораздо лучше, чем в феврале этого года.

«Это была игра в революционера. Но наказали меня за эту игру не по-детски»

Мои убеждения — это неотделимая часть моей личности. Я патриот России. Я люблю свою страну, свой город. Мне нравятся наша природа, люди, города. Но настолько же сильно, насколько я люблю страну, я ненавижу эту долбаную власть, которая захватила, поработила, загнала нас в подполье. Этих сытых старых пердунов, живущих до сих пор в XX веке. Мусоров, тупых как пробки. Систему в целом.

Я сделала выводы. Только совсем не те, которые хотелось бы мусорне. Да, мои поступки были детскими. Да, это была игра в революционера. Но наказали меня за эту игру не по-детски.

Я осознала бессмысленность подобных акций и их опасность для меня. Мне сложно. Но я выбираю свою судьбу и свою тернистую дорогу. Для меня задержание было лишь вопросом времени, и если бы я попалась позже, то и наказание было бы жёстче. А так меня легонько потрепали и отпустили.

И теперь у меня есть ценный опыт того, как устроена эта система, какие мрази в ней работают и как себя вести. В дальнейшем я планирую стать журналистом, пишущим на политические темы.

Конечно, вся эта история очень сильно на нас повлияла. Мне больно смотреть на поседевшие волосы родителей. Но мы справились. Эти трудности нас сплотили, и сейчас они не считают себя аполитичными.

И наконец, у меня есть любимая девушка. Она так же, как и я, вовлечена в политику. Жизнь активиста в России — это вечное ожидание стука в дверь. Но посреди этого страха есть много хорошего. Например, эта дружба, она напоминает мне фронтовое братство. Мы все в двух шагах от тюрьмы.

Чувствуется, как накаляется обстановка в обществе — будто мы живём на пороховой бочке. Недавно около дома подруги упал беспилотник. На заправках очереди. Цены выше крыш. Блокировки интернета. Всё это достало.

Назревает бунт, и кто-то должен стать искрой для этого пожара.

Спасибо за внимание ❤️