Кристина Шиенок: «Победа Украины – ключ к свободе Беларуси»

Кристина Шиенок, директор Офиса демократических сил Беларуси в Чехии, когда-то была далека от политики. В 2009 году она приехала в Прагу учиться. В 2020-м, после того как в Беларуси была подавлена революция, стала помогать тем, кто бежал от Лукашенко.

«Война ускорила многие процессы в Беларуси. Людям, которые в 2014 году не хотели отвечать на вопрос “Чей Крым?”, пришлось-таки на этот вопрос ответить».

На войне в Украине погиб человек, с которым Кристина была связана лично.

«Достаточно большое количество беларусских добровольцев отправилось сражаться в рядах ЗСУ. Многие из них погибли. Среди них есть человек, который был мне очень дорог. Мария Зайцева. Девушка, которая пострадала во время протестов в двадцатом году и была нами эвакуирована в Чехию… Когда всё началось в двадцать втором, она не смогла остаться в стороне…»

Поговорили с Кристиной о том, как вторжение России в Украину повлияло на политическое самоопределение её соотечественников, о том, возможно ли большее вовлечение лукашенковского государства в войну, о перспективах европейского выбора Беларуси, о семейной памяти как предпосылке политического становления человека и общества.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Кристина Шайног. Я приехала из Беларуси в Прагу в 2009 году. Приехала как дипломированная лингвистка по специальностям богемистика, чешский язык и литература, и белорусистика. С мыслью, что продолжу тут обучение уже по новой для меня специальности устный перевод.

Но я не смогла в тот год попасть в магистратуру, потому что набор уже был завершён, и мне пришлось пойти заново учиться на бакалавриат, и это была специальность межкультурная коммуникация. И в чём-то эта специальность мне сейчас помогает.

Ну, и когда закончила бакалавриат, поняла, что вошла во вкус и пошла ещё на две магистратуры тут. Одна касалась как раз-таки перевода, причём как устного, так и письменного. А вторая касалась преподавания чешского языка как иностранного. Специальность, которой я в настоящий момент не пользуюсь, но кто знает, как ещё повернётся жизнь.

И наверное, такой моей профессиональной целью было стать судебной переводчицей, здесь это так называется. В Беларуси такого понятия нет, и если немножко переключиться вот с этой автобиографии на какие-то планы в будущем, то у меня есть мысли по поводу того, что это могло бы быть каким-то таким моим унёскам, так, моей частью того, что я могла бы дать новой Беларуси, это поспособствовать принятию соответствующего закона, когда мы сможем влиять на принятие законов в нашей стране.

Вы директор офиса демократических сил Беларуси в Чехии. Можно ли определить эту работу как политическую или это правозащита?

— Офис демократических сил Беларуси был основан 17 ноября 2022 года. Это очень символичная дата для чехов, словаков, это их день борьбы за свободу и демократию. И поскольку наша белорусская борьба за свободу и демократию в Беларуси продолжается, мы решили именно в этот день сделать такой шаг, и понадобилось определённое количество времени для того, чтобы найти физическое пространство, где мы сейчас с вами находимся.

А поскольку это уже был период, когда началась полномасштабная война, были совершенно другие вызовы. И достаточно остро стояли также вопросы безопасности, поэтому это был такой, как модно говорить, челлендж — найти подходящее место.

Сама идея, чтобы в Чехии возник, назовём, хаб белорусских демократических сил… И тут я подчеркну, что мы после двадцатого года отказались в отношении себя употреблять слово «оппозиция», поскольку в оппозиции теперь лукашенковский режим. Мы знаем, что мы большинство, поэтому такое устойчивое выражение «демократические силы Беларуси», оно достаточно инклюзивное, это как политические силы, так и гражданское общество, так и независимые СМИ.

Так вот, эта идея, чтобы Прага стала второй раз домом для тех, кто оказался в изгнании и хочет влиять на ситуацию в Беларуси, чтобы она изменилась в сторону демократизации… Некогда это было с Радой Белорусской Народной Республики, которая сюда также переехала. И тут на Ольшанском кладбище похоронены два президента БНР, консул БНР.

Так вот, эта идея такого повторного открытия дверей белорусам пришла от предыдущего чешского президента. Понадобилось опять же достаточно много времени, чтобы мы нашли подходящий такой модус операнди, в каком формате этот субъект может тут существовать.

С одной стороны есть Венская конвенция, и открытие того, что будет напрямую выглядеть как протопосольство без дипломатического статуса, повлечёт за собой какие-то последствия, возможно, для чешского посольства в Минске, и это не было в интересах ни чешской стороны, ни демократических сил Беларуси, поскольку чешское посольство в Минске помогает в том числе репрессированным, если есть необходимость покинуть страну, и также их близким.

И мы остановились на варианте института. Формально офис демократических сил Беларуси в Чешской Республике зарегистрирован как институт. Это один из видов некоммерческих организаций.

Параллельно одна из прописанных целей или видов деятельности этого офиса — это собирать вокруг себя людей, которые хотели бы изменений в Беларуси в сторону демократии, для кого не пустым является слово «свобода» в разных аспектах.

И это всё вещи, где присутствует политика. Поэтому с этой точки зрения в то же время мы являемся в определённой степени политической организацией. Но если смотреть на нас через призму дипломатии, мы, наверное, больше всего подпадаем под определение миссии, но без дипломатического статуса.

В 2020 году мы очень сопереживали революции в Беларуси. Не случилось. Сегодня у вас есть понимание, почему?

— Я думаю, это комбинация факторов, и ключевым здесь фактором выступает Россия.

Я думаю, что в определённой степени уличный такой протест, который впервые не концентрировался только в Минске, а носил действительно общереспубликанский характер, он был обречён на российские танки. Это, естественно, такое преувеличение, но теперь уже с перспективы двадцать шестого года, да, после того, как началось полномасштабное вторжение России в Украину, мы осознаём то, что даже если бы вышли вообще все, Россия бы не согласилась с таким сценарием развития событий в Беларуси, то, что там происходит смена, скажем так, курса в сторону европеизации страны.

И когда говорится «европеизация», я тут не имею в виду автоматическое высказывание желания вступить в Евросоюз, это скорее вот просто путь такой демократизации, путь свободы. Но в то же время именно Россия сделала очень много для такой акселерации, для ускорения европеизации мышления белорусов.

Ведь если посмотреть на кадры, фотографии с двадцатого года, с тех уличных протестов, там были в основном бело-красно-белые флаги, это были наши исторические флаги, и там отсутствовали флаги ЕС. Даже вот если сравнить с Майданом, где именно европейские флаги были одними из ключевых, потому что вопрос какого-то будущего геополитического ориентирования страны, он вообще тогда не был в повестке этого протеста.

Мы пытались разрешить эту ситуацию как внутреннюю ситуацию в стране, как внутренний кризис, и преодолеть каким-то образом без вот этого геополитического фактора.

И на самом деле, несмотря на то, что действительно были и политики некоторые, среди них бывшие кандидаты в президенты, и эксперты, которые говорили то, что вы сейчас… У вас такое туннельное мышление. Вы пытаетесь думать только про вот эту свою повестку, но нужно смотреть шире. Тут рядом с вами вот такой сосед. И вы должны это учитывать.

Тогда как на эмоциях — и я себя тоже на этом ловлю — меня, наоборот, вот эти рассуждения только раздражали. Мне казалось: не вмешивайтесь, мы пытаемся это сделать вот так, как белорусский такой путь, да? Бескровным способом.

И в то же время, когда сейчас мы видим, что происходит, что делает Россия в Украине с людьми, с инфраструктурой, с населёнными пунктами, это очень ускорило рассуждения белорусов. Оно само по себе просто поставило вопрос: а с кем мы или в какую сторону мы смотрим? В сторону одного соседа или всё-таки в сторону Европы?

И также поставило вопрос определения себя в контексте Европы. И у нас возник такой тезис, который я люблю повторять, потому что он отражает, наверное, такие более глубокие исторические моменты: мы не пытаемся присоединиться к Европе, мы возвращаем себя в Европу.

Потому что, если взять историю периода там Великого княжества Литовского, Речи Посполитой и какого-то наследия этих государственных образований, мы были Европой, но дальше мы оказались под совершенно другим влиянием, но оно никогда не станет родным.

Поэтому, конечно, война — она ускорила многие процессы и заставила людей, которые в четырнадцатом году не хотели задаваться вопросом, чей Крым, всё-таки на этот вопрос для себя как-то ответить и занять позицию.

Психологи говорят, что не бывает только чёрно-белого, всегда есть жизнь, она сложнее, всегда есть какие-то оттенки, всегда бывают какие-то серые зоны, где всё зависит от каких-то интерпретаций или момента. Но когда происходит такого рода война, в некоторых вопросах, мне кажется, серого — его просто не может оставаться, там есть только белое либо чёрное, и ты выбираешь вот эту сторону.

Почему в Беларуси не было и нет антивоенных протестов?

— Я думаю, что одна из таких ключевых, наверное, разниц между белорусским обществом и российским обществом — что мы достаточно быстро переключили нарратив с «Нет войне» на «Победа за Украиной» или «Украина должна победить», и скорее двигаемся вот в этом направлении и политически. И визит Светланы Тихановской в Киев недавний — это одно из подтверждений этого движения.

И как общество, наверное, потому что пришло… Оно уже пришло, собственно, не приходит, оно пришло — вот это осознание того, что победа Украины — это один из ключей к… Я не говорю, что единственный, я бы не хотела привязывать изменения ситуации в Беларуси только к Украине, потому что это опять же нас лишает какой-то субъектности. Но это один из ключей к свободе Беларуси. Поэтому вот у нас это сменилось как-то с нарратива «Нет войне» на нарратив «Украина должна победить».

Но в то же время ведь и мы ощущаем определённые потери, потому что достаточно большое количество белорусских добровольцев отправилось сражаться в рядах ВСУ. Многие из них погибли, среди них есть человек, который мне был очень дорог. Это Мария Зайцева, девушка, которая пострадала во время протестов в двадцатом году и была нами эвакуирована в Чехию для последующих операций. Не удалось полностью восстановить слух, можно сказать, что она потеряла на одно ухо, почти потеряла слух. И там есть ещё ряд каких-то таких моментов, скорее косметического характера, то, что не удалось исправить.

И вот когда всё началось в двадцать втором, она не смогла остаться в стороне, она сначала тут волонтёрила, потом в какой-то момент приняла решение отправиться в Украину. Сначала, исходя из своего первого образования, которое было связано с ветеринарией, вот оказывать медпомощь в рамках возможностей. А потом после травмы и такого повторного лечения, никому не сказав, по крайней мере, из нас, коллег, она решила пойти на снайперские курсы и ну, полноценно воевать, и погибла.

И когда вот эти жертвы — это не абстрактные люди или фотографии незнакомых тебе людей, которые ты видишь в СМИ, когда это близкий для тебя человек, то в то же время у тебя, естественно, внутри возникает нарратив: что я могу сделать для того, чтобы это всё скорее закончилось?

Чтобы был наконец-то мир и чтобы эти жертвы остановились. Мы все головой понимаем, что мир должен быть справедливым для Украины. И он должен быть каким-то таким… Не знаю, правильно ли здесь употребить слово «стабильность», потому что жизнь — она такая, что никогда не знаешь, как что может развиться. Но чтобы он, скажем так, был долгосрочного характера.

В чём заключается то, что жители Беларуси с началом войны в Украине стали больше смотреть в сторону Европы?

— Белорусы в целом не хотят конфликтов ни с кем из соседей. И через вот этот менталитет Россия не воспринималась большинством населения как враг номер один.

В контексте того, что происходит, многие люди осознали, что ведь то же самое могло бы происходить с нами. И вот что из себя на самом деле представляет Россия. И это поспособствовало такому развороту.

Это не означает то, что белорусы стали воинственными в том плане, что готовы там первыми начать какую-то атаку против, неважно, какого-то народа или какой-то страны. Это означает, что они себя вписали скорее: с какими мы идеалами, с какими мы ценностями? Мы вот с этими европейскими идеалами и с европейскими ценностями, где уважаются границы, где уважаются свободы, где уважаются в том числе свобода или право на самоопределение.

И я делаю такой вывод в том числе и исходя из каких-то настроений своих близких, которые остались в Беларуси. Сравнивая… Потому что я уже жила здесь, да, я переехала в Чехию в 2009, и когда произошла оккупация Крыма в 2014, для меня всё было предельно, просто кристально понятно, когда ты наблюдаешь это отсюда, из Праги.

Для людей в Беларуси тогда… Не для всего населения это было настолько однозначно. И в том числе часть моих родственников тогда к этому относилась так: ну вот тут есть такой аспект, тут есть такой аспект. И, возможно, позволяли себе такое восприятие, то что это где-то серая зона, наверное, и тут могут быть какие-то подтексты, не совсем однозначно утверждать так или так.

А сейчас они развернули своё вот это восприятие кардинально. И более того, одна из моих близких родственниц, когда произошёл вот этот первый удар по Киеву, звонила в слезах и говорила, что теперь я всё поняла.

Я думаю, что такие истории могут рассказать и другие белорусы, которые тут живут и которые были на связи со своими близкими.

Я, если позволите, ещё хочу остановиться… Вы сказали, что вот белорусы ждут, да, там, когда поменяется. Мне кажется, после двадцатого белорусы не ждут, мы делаем. Вот, и в этом тоже, наверное, какая-то разница — в том, что мы выбрали вот какое-то проактивное действие.

И даже те, которые внутри страны… Пусть там не видны протесты, они сейчас невозможны, потому что это как тридцать седьмой год при Сталине, но какие-то микродействия… То, что ты пытаешься говорить на белорусском — это уже микродействие, это уже проактивная позиция.

То, что ты преподаёшь в школе и пытаешься детям во время занятий истории рассказать чуть больше, чем написано в учебниках, официально утверждённых минобразования, — это уже проактивное действие. И так далее.

Ну, и не говоря уже о всех наших партизанах железнодорожных, да, которые пытались останавливать движение военной техники, или там киберпартизанах и так далее. И более того, в самих структурах режима есть люди, которые готовы поддержать демсилы в случае, если начнутся какие-то активные действия.

Я также сказала, что белорусы не военизировались, но в то же время нельзя закрывать глаза на тот факт, что белорусы из-за вот этой российской войны против Украины прошли достаточно большую военную подготовку. Ведь все вот эти образования… Там самое известное — это полк Калиновского, но это не единственное. Это всё люди теперь с военным опытом.

И более того, в отдельных странах возникают определённые инициативы по обучению. Чехия — не исключение, тут возникла инициатива, которая называется Praga Support Team. Изначально это инициатива, которая занималась какой-то гуманитарной помощью Украине, но в то же время она собрала людей, которые потом приняли решение ехать воевать в Украину.

И даже тут, хотя диаспора в Чехии по сравнению с Польшей… Белорусская диаспора в Чехии по сравнению с Польшей или с Литвой не такая многочисленная, тут ориентировочно до 9 тысяч людей, которые себя определяют как белорусы, белоруски, даже тут вот возник такой как бы очаг.

Поэтому в этом ключе мы, наверное, профессионализировались, но, наверное, всё равно вот такая какая-то жажда крови — она в белорусах в целом отсутствует. И жажда какой-то такой экспансии.

И очень грустно наблюдать некоторые политические решения, где под определённые там ограничения или баны попадают и белорусы, и россияне одновременно. Я здесь не хочу отрицать нашу ответственность, да? Мы несём ответственность за соучастие Беларуси как страны в этой войне.

Но именно вот этот менталитет народа или какие-то такие характерные черты… Вот очень грустно то, что когда читаем какие-то нормативные акты, да, то, что мы там видим про «заморозить имущество, допустим, белорусских, российских олигархов». И хочется спросить: а кто-нибудь когда-нибудь видел белорусских олигархов?

То есть это совершенно другая реалия. И то же самое вот касается какой-то такой экспансии. И я в этом вижу пространство для работы в том числе пражского офиса — доносить, какие есть на самом деле белорусы, чтобы мы не оказывались вот в этой одной корзинке.

Да, Лукашенко втянул страну в эту войну. И да, к сожалению, вот это полномасштабное вторжение стало возможно именно с территории Беларуси. Но ведь это не означает то, что у белорусов есть какие-то захватнические амбиции.

Более того, даже вооружённые силы Беларуси… Ну, те, по крайней мере, их представители, которые поддерживают связь с демсилами, не понимают сути этой войны.

Повлияла ли война в Украине как-то на вашу жизнь?

— Если ты живёшь не на, не знаю, не на острове, а в Европе, даже не обязательно тебе быть белорусом или украинцем, или россиянином, то ты понимаешь, что это влияет в том числе на тебя.

Если смотреть через призму вот упомянутых каких-то ограничений и так далее, ну, безусловно, это затронуло граждан Беларуси. И одна из проблем, которую, надеюсь, удастся в сентябре уже формально разрешить, — это визовые ограничения.

У нас здесь есть семьи, которые не виделись, которые разделены и не виделись уже 6 лет. Сначала это были ковидные ограничения, которые переросли дальше в ограничения в связи с вот этим полномасштабным вторжением, полномасштабной войной.

И иногда это очень трагичные истории, когда кто-то из родственников умер, а ты не успел попрощаться, и ты туда не можешь поехать, а к тебе не могли приехать, потому что визовый бан. И так далее.

Я тут не хочу жаловаться, потому что то, в каких условиях живут ежедневно украинцы, — это жутко. Это жутко, и оно ну где-то вот из той же области, когда женщины не знают, где тела их мужей, которые, возможно, погибли, а может, где-то там внутри теплится надежда.

Точно так же вот и у тех семей, которые здесь разделены, там мысли: может быть, мы больше никогда не увидимся, может быть, наша встреча до двадцатого года — это была последняя встреча. Это больно.

Я тут не хочу мерить как-то эти травмы, и то, и то — это просто большая травма, и ты живёшь просто в таком нон-стоп травматичном каком-то опыте и повторной ретравматизации, потому что мы ещё с этим и работаем.

Лично меня в разных аспектах это как-то затронуло. У меня есть родственники, которые живут в Украине. У меня есть родственники близкие, которые живут в Беларуси. У меня есть друзья, которые находятся всё ещё в тюрьмах в Беларуси как политзаключённые.

И ты вот, когда вот это всё началось, ты, естественно, задаёшься вопросом: а что с ними? Какая дальнейшая судьба? Сейчас весь мир забудет о белорусских политзаключённых. Потому что, ну, это будут разные ступеньки, да? Вот политзаключённый окажется тут, и вот тут будет война. И так далее, и так далее.

И я пыталась подводить какие-то итоги года, и я поняла, что вот, допустим, прошлый год, двадцать пятый, я могу чётко как-то структурировать, что я делала, как я делала. Я могу структурировать двадцать четвёртый год. А двадцать второй и двадцать третий — это какой-то туман, и без каких-то вспомогательных собственных записей в соцсетях, в дневниках, переписках мне очень сложно в голове воспроизвести.

То есть я так понимаю, что, наверное, вот психологически как на меня это повлияло: ты просто на автопилоте делаешь какие-то вещи, которые ты должен, и те, которыми тебя обязывают какие-то твои представления.

Я помню, что я принимала участие на следующий день после того, как всё это… В тот же день, когда это всё началось, в большой демонстрации тут, на Вацлавской площади. И тогда зачитывала… Это, наверное, был первый и последний раз, вот когда пошла эта волна больших демонстраций, когда ещё белорусы имели… То есть вот на волне этого двадцатого года про нас ещё помнили, и мне дали возможность от имени белорусского сообщества Чехии зачитать заявление.

Дальше на украинских митингах белорусский голос не был слышен. Не потому что нас там не было — мы там были. Но у нас уже не было голоса.

И он возвращался постепенно. Он возвращался тогда, когда мы установили такой более близкий контакт с Европейским Союзом украинцев, когда погибли белорусы, воюя за независимость Украины и будущую свободу Беларуси, и мы обратились с просьбой зачитать имена, когда погибла Мария Зайцева, которая жила здесь, в Праге. Это всё было постепенно. Ну, то есть это, по сути, ценой крови в том числе.

И сейчас в белорусско-украинских отношениях абсолютно новый этап. Я не буду делать какой-то такой обзор наших попыток, действий в Украине и в отношении Украины, только упомяну, что вот эта миссия демократических сил Беларуси, которая сейчас была официально открыта… Попытки её запустить в том или ином формате или попытки иметь такое постоянное представительство Демсил Беларуси в Киеве были с двадцать второго года.

И эти задачи стояли перед Валерием Ковалевским, эти задачи потом стояли перед Геннадием Манько и так далее. Это был путь. И я очень рада, что сейчас у нас в Киеве есть такое же пространство, куда можно прийти и сказать, что вот это представительство демократической Беларуси.

И ещё, наверное, ключевое во время этого визита Светланы в Киев, помимо, естественно, официальной встречи с украинским президентом Владимиром Зеленским, — это то, что делегация посетила могилу Марии. Это было первое, первый пункт в расписании, первый пункт в программе. То есть вот после того, как они вышли из поезда, это было первое, что они сделали, как дань какой-то жертве, которая является совместной за победу Украины и будущую победу свободной Беларуси.

В целом, после смерти Маши, для меня это просто, ну, часть моей истории непосредственно. Мне как бы не абстрактная из новостей, а часть моей истории, с которой вот дальше нужно как-то жить.

Периодически возникает тема прямого участия Беларуси в войне против Украины. Как вы думаете, это возможно?

— Это возможно, и я каждый раз впадаю в какую-то ещё более глубокую депрессию, чем та, в которой мы все перманентно находимся на протяжении последних шести лет — в случае белорусов последних шести лет.

После того как тут проходят брифинги представителей организации Белпол… И вот буквально на днях мы с ними общались, они готовят новый доклад, который выйдет в октябре как раз таки по милитаризации Беларуси и по рискам. И эти риски очень сильно возрастают.

Я каждый раз, когда… Я понимаю с одной стороны, что когда они презентуют такого рода материалы европейской публике, дипкорпусу тому же, который тут находится в Праге, их задача — в чём-то постращать, так чтобы в принципе начались какие-то проактивные действия.

Но даже если убрать этот стилистический налёт насчёт постращать — это страшно, что какая-то внутри инфраструктура страны видоизменяется под потенциальную войну. Война — это страшно, когда у тебя там живут близкие.

Чего вы боитесь больше всего?

— Я человек, естественно, я тоже испытываю в том числе иногда страх. И иногда это страх за какую-то свою, возможно, безопасность, в том числе тут. Иногда это страх за близких там.

Иногда это страх за то, что у нас не получится воспрепятствовать втягиванию полноценному Беларуси в войну. Иногда это страх за то, что или в связи с тем, что война придёт во всю Европу.

Что Украина — это только, как сказать, это сейчас стала такими как воротами, да, и она удерживает, но без полноценной европейской помощи это в долгосрочной перспективе там можно ставить вопрос.

Ну да, очень, наверное, было бы страшно проснуться в Праге от того, от чего проснулись жители украинской столицы в двадцать втором году, когда в феврале началось это полномасштабное вторжение.

Кто-то из моего близкого окружения, кто убегал в двадцатом, там, допустим, сначала в Украину, а потом из Украины в Польшу, или в Чехию, или в Грузию, а потом из Грузии там в Литву, боится, что снова придётся убегать.

И поскольку я работаю с этими в том числе категориями людей, с вынужденно уехавшими в гуманитарном плане, то ты этот страх очень близко воспринимаешь и начинаешь тоже иногда бояться, что а вдруг нам в какой-то момент придётся убегать из Чехии.

Ещё страшно очень за тех людей, кто в тюрьмах. И эта мысль — она всегда с тобой, она где-то там фоном: ты пьёшь утренний кофе, смотришь на прекрасные пражские виды из окна и думаешь про то, что кто-то там уже неделю не имел возможности помыться, у кого-то нету воздуха, кто-то бесконечное количество дней в ШИЗО, и выживут ли они, хватит ли им физического здоровья.

И такой же вопрос задаю иногда себе: хватит ли мне какой-то психической устойчивости, которая, наверное, тоже часть вот этого физического здоровья, чтобы не сдаться? И где та грань, когда в какой-то момент всё-таки для самосохранения нужно себе сказать: либо пауза, либо стоп?

Ну, этих страхов очень много, но нельзя позволять себе, чтобы страх курировал твою жизнь. Чтобы ты принимал решения исходя из страха. Решения нужно принимать исходя из ценностей. И так, чтобы тебе было не стыдно смотреть на себя в зеркало.

О чём вы мечтаете?

— У меня есть одно из любимых занятий — это исследование родовода, родословной. Поскольку по некоторым линиям своей семьи у нас есть связь как с Крымом, так и с Соединёнными Штатами… У меня прапрабабушка родилась в Нью-Йорке.

А вот другая прапрабабушка была крымской татаркой, вероятно. И оказалась в Могилёве. Это именно их дом, её дочки и супруга дочки, там стоит в Чернобыльской зоне на белорусской территории.

И я захотела найти ответы на очень многие вопросы: как географически, во-первых, это всё так сложилось в ту мозаику, в какую сложилось, так и на какие-то, наверное, вопросы, которые принято считать болезненными для семейной истории — какие-то вещи, связанные с репрессиями и так далее.

И я бы хотела… Насчёт того, о чём я мечтаю: я бы хотела написать книгу. Уже есть у неё название — «Машинка Зингер на самом деле американская». Потому что очень многие ведь по названию её относят к немецкой мануфактуре. Которая поможет соткать в какое-то одно полотно опыт предков, и вот часть тех архивных документов, которые удалось найти и на основании их восстановить саму историю, так и мой эмигрантский опыт.

У меня дома висят на стене две фотографии: прапрабабушки Софьи, которая в своё время уехала в Нью-Йорк в возрасте 20 плюс лет, и второй прапрабабушки Арины, которая вот вероятно была крымская татарка и либо переместилась, либо была перемещена, это ещё мне предстоит выяснить, из Крыма в Могилёвщину.

Это ведь тоже эмиграция, ну, другого рода эмиграция. И мне так легче переживать свою вынужденную эмиграцию, понимая, что вот у нас в роду какие-то такие вещи уже были, и эти женщины выдержали, выдержу и я. И мне бы хотелось это всё соткать в одно полотно.

А почему машинка Зингер? Потому что Софья привезла из США, из Нью-Йорка машинку, и она у нас до сих пор хранится в гараже. Правда, уже в таком состоянии ржавом, но она есть.

И вот эту ржавчину, этот налёт можно убрать — точно так же, мне кажется, с каких-то вот этих тайн семейных. И ведь это способ к самоисцелению нации, на самом деле.

Если бы каждый белорус задался вопросом, что происходило с его семьёй в тридцатые годы, с его предками в тридцатые годы прошлого века, то мы бы, наверное, быстрее пришли к пониманию того, что вот ещё один из ключей к свободе Беларуси, помимо победы Украины, — это, например, Куропаты, где похоронены жертвы сталинских репрессий тридцатых годов.

И возможно, там есть и один из наших предков, которого расстреляли в так называемой Американке. Теперь там, в этой Американке, были люди, кого забирали в двадцатом году. И ты понимаешь, как эта история повторяется.

Вот у меня, наверное, такая мечта.