Светлана Чуйкина: «О силе и слабости российского протеста»

Светлана Чуйкина в прошлом журналистка, сейчас исследовательница в области медиатехнологий и коммуникаций. Живёт в Швеции, защитила докторскую диссертацию, посвящённую российскому активизму.  

Мы поговорили о том, как проявляются антивоенные настроения в России в условиях нынешнего репрессивного режима, в чём заключается смысл активизма сегодня, когда он практически не может влиять на политическую повестку, и способен ли он стать реальной силой в исторической перспективе.

Расскажите о себе.

— Я Светлана Чуйкина, недавно я защитила докторскую диссертацию о российском антивоенном движении, можно сказать, ну и в более широком смысле о антивоенных контрпубликах, как эта диссертация называется.

Я живу в Швеции, э-э, а до того, как я переехала жить в Швецию в 2013 году, я работала очень долгое время журналистом в Казахстане, и последние 2 года своей жизни я работала на центральноазиатский оппозиционный проект, и у нас были офисы в Москве и в Киеве.

Я начинала в 20 лет как новостной журналист, э-э, а и к тому моменту, когда я уезжала, мне было уже 32. За это время я работала в основном политическим обозревателем по Центральной Азии и продюсером.

Вы изучаете антивоенные движения. А как война повлияла на вас лично?

— Да, коне- э-э, конечно, она меня повлияла, поскольку у меня был опыт жизни почти год в Киеве. Ну и вообще я поездила по Украине. И когда я приехала в Швецию, м-м, произошла аннексия Крыма, э-э, и я очень сильно это переживала, была страшно не согласна. И первый свой год я пыталась организовывать, э-э, митинги против аннексии в Стокгольме. Они были не очень большими, э-э, и, ну, когда я сейчас сейчас там свои посты смотрю в Фейсбуке, я вижу, как меня бомбило, можно сказать, то есть я писала там такие эмоциональные посты.

Видимо, я как-то, м-м, слишком серьёзно восприняла ситуацию, но я была удивлена тому, насколько, как бы, в принципе, там европейское общество и шведы, например, ну, это никак не затронуло жизнь в Европе. Ну, это было очень далеко.

И потом, когда началась полномасштабное вторжение в 2022 году, я на тот момент уже была, м-м, начала свою докторскую работу. Э-э, и война — это то, чего я никак не могла вообразить и представить, э-э, хотя, э-э, мой муж, который швед, за 3 дня спрашивал накануне: «Ты уверена? Потому что, как бы, всё это выглядит серьёзно». Я говорила: «Ну, мне кажется, это невозможно. Ну, то есть, что Россия, э-э, начнёт бомбить или там Киев». Можно представить, что они попробуют захватить, может быть, Харьков, как некую такую символическую столицу бывшего Советского Союза.

Ну, и это как бы очень так травматично на меня повлияло. У меня две подруги очень близкие живут сейчас в Украине. А вот. Ну, и это был, да, такой тяжёлый тяжёлые полтора года, когда в том числе моя нервная система немного сдала. Я не ожидала, что я могу так отреагировать.

Как вы оказались в Швеции?

— После того, как было понятно, что дальше в Казахстане будет работать очень сложно и почти невозможно в связи с определёнными политическими событиями, которые там произошли.

А вот, и когда я переехала, встретив своего мужа теперешнего, он тоже жил и работал на тот момент в Казахстане, но он как бы швед, да, и я поступила на мастер, сразу как приехала в Швецию, чтобы продолжать образование.

И этот мастер, ну, после как бы такого долгого опыта журналистского, этот мастер стал прямо для меня чем-то очень важным, что как бы э сделала, ну, поменяла как бы то, как я смотрела на многие вещи. В общем, это сделала такую научную работу вдруг неожиданно очень интересной для меня.

Почему вы выбрали тему активизма?

— Я много и внимательно следила там за процессами, происходящими в России. И когда я закончила свой мастер, я как раз на тот момент набирали обороты протесты, связанные с Навальным, э а как бы большое внимание в академии было к пропаганде российской и практически ничего не было о тех процессах, которые шли там в 2017 году и восемнадцатом. То есть, он был такой как бы совершенно почти невидимый для академии.

А с точки зрения медиастадис, которыми я занималась э на тот момент, это был прямо очень интересный кейс. Ну, то есть, как по-новому организовывается политическое пространство, э, сам феномен Навального, его YouTube-влияние. Всё это было страшно интересно, э, и об этом никто не писал. М, так возник мой интерес к российскому активизму.

Э, потом появились какие-то молодые люди, которые оказались в Швеции, те, кто поддерживал штаб Навального э, в разных регионах России. Я общалась с ними сначала. И мой как бы research proposal, он был, э, как раз-таки о движении Навального и о его использованиях медиа и об этой новой волне муниципальных депутатов.

Когда я поступила в докторантуру, в то лето Навального отравили. Э, и как бы всё А, и ещё я когда ходила с этим пропозалом, меня приглашали на разные интервью в шведский университет, и меня спрашивали в некоторых местах, ну, как бы, кто такой Навальный и почему э, то есть, это было как бы, где-то это было настолько неизвестно.

Ну, и потом, когда как бы произошло отравление, Навальный стал, э, publicly important figure. Я не буду говорить на английском. [смех] Да, он стал, он стал как бы видим of, конечно, э, э, европейскому обществу. У него появился совсем другой как бы международный вес, и вся эта история про- приобрела, ну, как бы, громкую огласку. Больше меня никто не спрашивал, не задавал [смех] мне этот вопрос. Э, э, вот.

Ну вообще как бы академия на тот момент была достаточно скептически настроена по отношению к Навальному, ну, то есть, в связи там с теми консервативными высказываниями, и об этом меня тоже спрашивали на интервью. И мне как-то не хватало, э, в некоторых местах уверенности, э, объяснить, что я по-другому вижу. Ну, потом сама как бы жизнь всё расставила на свои места. А через год, примерно, да, после отравления Навального или полтора, началась война. И э-э моя тема перестала быть темой об политическом активизме и стала темой о антивоенном активизме.

Про что ваша работа, если чуть подробнее?

— О том, как люди используют медиатехнологии, э-э как некие такие структурные возможности. И делают они это сами в условиях сокращающихся политических возможностях, как медиа становятся там третьими акторами между людьми, как не имея, может быть, э-э действительно там близких и там коллективных связей, выстраиваются некие другие связи с помощью э-э медиа.

Но она в том числе имеет как бы критический аспект э-э в связи этот такая большая дискуссия в медиастадиях с в связи с тем, как сами платформы организуют внимание людей, что мы все знаем, что мы живём там в обществе с перегруженным вниманием.

Э-э ну и как бы в своей диссертации я прихожу э-э к такому теоретическому выводу больше, что это такая дистрибьюция внимания, э-э которая в том числе, помимо как бы всех прочих вещей, которые эти организации делают, они в том числе организовывают внимание более широкой публики.

Я интервьюировала людей в Берлине, э-э в Грузии, э-э в Стокгольме. Э-э была на нескольких э-э мероприятиях здесь в Праге. Я интервьюировала тех, кто занимается в том числе как бы IT-консультированием э-э и оказывает всякие э-э разные э-э помощь. И несколько организаций, ну, например, Идите лесом или Феминистское антивоенное сопротивление.

Но самыми моими, пожалуй, такими интересными интервью, и это было сложнее всего сделать, было проинтервьюировать людей, и это была как бы задача моей докторской, тех, кто не называют себя активистами, кто кто не являются частью каких-либо организаций, но при этом и я интервьюировала только тех, кто уехал из России для того, чтобы как бы пройти через этическую комиссию шведскую, мне надо было поставить некие красные флаги, за которые я не захожу, имея в виду безопасность людей.

Я интервьюировала людей, которые переехали из России, они не являются частью каких-либо организаций, но у них есть как вот настолько серьёзный антивоенный посыл, что они не смогли остаться в стране. И вот эти интервью было делать сложнее всего, но там была в разных местах в Грузии, где были такие люди, но они не хотели говорить, поскольку очень сильно опасались за свою безопасность.

Ну вот несколько таких интервью удалось сделать, порядка там двадцати. И это были самые интересные интервью для меня. Ну потому что как бы с организациями было проще, люди понимают риски, на которые они идут, они понимают там активисты, которые вот действительно заняты активизмом, они понимают, о чём говорить. А те, кто не очень как бы сталкивается, наверное, напрямую с этими рисками, они вот как дуют на воду, чтобы да, чтобы что-то не случилось.

Насколько эти сюжеты интересны западному научному сообществу?

— Да, научное сообщество, оно очень интересует, особенно то, что касается медиа стадис, это я как бы моя социология связанная с изучением влияния или присутствием медиа в нашей жизни. Поэтому с точки зрения медиа стадис это очень интересная тема.

А российский активизм в этом смысле очень сильно отличается от многих других активизмов. Он вот так географически разбросан, это какие-то маленькие, очень фрагментарный, нет одного политического актора, одной политической партии. Э-э, всё это делает этот кейс особенным. Э-э, и в том числе он совершенно по-другому организован.

Э-э, то есть там есть, конечно, можно проводить какие-то параллели с иранскими протестами, но всё равно это как бы такая своя уникальная среда и к ней большой как бы интерес. То есть когда я выступаю на конференциях, э-э, то ну и там как бы мой, например, оппонент, он из Италии, он пишет про итальянский активизм, ему было очень интересно знать это как прямо вот что-то очень новое.

Но есть другая как бы часть, есть но есть в том числе много критики. Вот я буквально приехала, вернулась с конференции, где на нашей панели присутствовали э-э, учёные из Украины, э-э, и они сказали нам, что как бы всё то, чем мы занимаемся, это ни о чём, потому что такого феномена нет, россияне в своём большинстве поддержали войну. И вот это как бы создаёт ну сложность в этой работе. Э-э, как бы, во-первых, с точки зрения какой-то стороны, э-э,

но написав эту работу, мне кажется, тоже э-э, как бы важным показать важность вот этих самых контрпаблик, которые не позволили установить статус-кво относительно отношения к войне в России. То есть оно оно не установилось за эти 5 лет. Ну и вот это часто является поводом для дискуссии, когда во время презентации присутствует учёный из Украины или там аффилированный, как бы, не из Украины, они могут быть из других европейских университетах.

Что такое контрпаблик?

— Контрпаблик — интересное слово, оно как бы было введено э-э, в такой, а, обиходную дискуссию об этом понятии написал, а, Сплехаль. А, это словацкий политолог. А, и он написал, а, о том, что само понятие контрпаблик, а, это те, кто против, условно говоря. Но вот он сказал, что контрпабликс, они как бы разрушают само понятие публичности.

Любые публики предполагают наличие в них контрпабликс. Без контрпабликс нет публичной жизни. Этот, а, подход, а, мне наиболее всего близок, а, именно это определение. Это те, кто находится в одной комнате с, там, с большинством, но за счёт их мнения, за счёт отстаивания этого мнения и настаивания на своей позиции возникает публичное пространство, даже несмотря на, там, репрессивный аппарат и запреты.

И дальше как бы вот развивается тема, можно ли, находясь вне России, быть контрпабликс и какую роль в этом играют медиа. В сегодняшней ситуации медиа определяющую играют роль. Но здесь мне важно, кажется, сказать, что как бы технологии сами по себе мало что определяют. Определяют, конечно, люди, которые ими этими технологиями пользуются и пользуются определённым образом.

Но что самое интересное, мне кажется, произошло, вот если как бы связывать мою дисциплину с реальной жизнью. А, мне кажется, что интересное произошло в российском активизме, это когда люди коллективно создали такие практики, которые позволили им создать пространство публичности. Ну, собственно говоря, вот об этом как бы название моей работы и об этом работа.

Как менялись и как изменились протесты в России к сегодняшнему дню?

— Начну с того, что протестов в России сегодня нет, э и это самое главное изменение. То есть произошло некое сжатие физического пространства, на которых эти протесты были возможны там по сравнению с протестами Навального, когда всё-таки было некое физическое место или там нет несколько мест, куда люди могли прийти там в Екатеринбурге, в Москве и синхронизировать эти протесты. И вот эта синхронизация была как бы интересная.

Антивоенный протест, как бы как протест, особенно сегодня там в 2026 году, он отсутствует. Есть некая повседневность и повседневные практики, из которого это протестность вырастает. То есть она не вырастает из того, что люди выходят на улицу, хотя в Навального в протестах Навального это был вот существенный элемент именно этого коллективного выхода на улицу, пусть в разных географических местах.

С другой стороны, мне кажется, э антивоенные Ну как бы, если говорить об использовании медиа, то на вот этот опыт протестов Навального во многом опирается то, что выросло э из протестов Навального и стало антивоенным движением, в том числе, например, проведение синхронизированных протестов в разных европейских городах. То есть э и это как бы не тот опыт, который ФБК подарила людям. Это тот опыт, который люди сами изобрели и стали им дальше пользоваться и доизобретать и достраивать. Э в этом плане как бы мне кажется, такое как бы произошло изменение.

Ну во-вторых, вот это как бы существенная вещь, э отсутствие ивента, отсутствие события. То есть на сегодняшний день э это было в начале войны, когда такое как бы таким событием являлась сама война, но на сегодняшний день как бы пока не произошло и нет такого события, которое бы как бы вот опять вывело очень много людей на улице.

Но при этом остаётся некая ритуальность и некий как бы ритм, который связан для очень многих людей вот там, я не знаю, мне проще всего сказать на примере Стокгольмского движения, когда люди регулярно встречаются, они вот регулярно пишут письма политическим заключённым и делают это во многих и многих городах. То есть из этого ритуала возникает пространство протеста.

Распространено мнение, что протесты ни на что не влияют. Что можно ответить скептикам?

— Я согласна с тем, что они ничего не меняют, ну и и вообще как бы сложно представить себе э-э что небольшая Это У этих протестов, я думаю, есть важный накопительный эффект.

Э-э И даже не о протестах, а о вообще вот у этого антивоенного действия. Э-э Мне кажется, у него есть важный элемент создания вот са- той самой публичной сферы. То есть небольшая группа, я там смотрела статистику, вот всего пять про- это всего 5% от там россиян, от э-э но даже небольшая группа, э-э и это как бы исторически подтверждённый опыт, э-э может с- поменять как бы атмосферу и вообще как бы что-то понимание того, что есть как бы публичное действие, публичная сфера в отдельно взятой стране.

И мне кажется, в этом смысле я не делю на тех, кто уехал и тех, кто остался, здесь происходит для меня такая очень серьёзная связь, когда когда люди своим как бы собственным несогласием, они заставляют тех, кто согласен там, не изменить своё мнение, но по крайней мере создают как бы пространство для там частной рефлексии. Было бы здорово, если однажды это стало бы коллективной рефлексией. Э-э пока мы к этому моменту не пришли.

Есть ощущение, что сегодня антивоенные протесты по сравнению с началом войны почти сошли на нет. Это так?

— Это такой активизм сохранения и сохранения себя, когда люди делают какие-то вещи, там, условно, донатят или делятся какими-то ссылками, которые, про которые не могут промолчать. И в этом смысле как бы пытаются сохранить вот свою собственную этическую позицию. И то есть можно сказать, что это сдулось, [смех] а можно сказать, что это перешло работать вот в этот регистр.

Но есть интересная теория, был такой итальянский социолог Мелуччи, он писал о том, что есть разные фазы у социальных движений, что есть фаза повседневности, а есть фаза события. И вот как бы, когда пропадает фаза события, когда выходят там люди на улицы и их много, кажется, что всё сдулось и ничего нет.

Но между тем он он говорил о том, что как раз, то есть если фаза как бы события обеспечивает видимость и большое количество людей включённых, то в фазе события как бы всё идёт на спад, но именно здесь рождаются такие прочные связи и и именно из этого повседневного действия кристаллизуется некое как бы мы коллективное. И и этим оно как бы важно. Когда наступает фаза события, ей есть на чём как бы подниматься в момент этого события.

Вот мне кажется, это очень, ну то есть там как бы всё не синхронно происходит, понятное дело, там мы не можем поместиться. Но мне кажется, особенно как бы в связи с медиа, большим влиянием, сейчас очень сложно, а-а, то есть должно произойти настоящее аутентичное событие, его очень сложно, как бы, выдуть из чего-то, а-а, там, например, из выборов в Думу, да? Они не поднимают людей, потому что, то есть можно делать какие-то там прямые эфиры про то, как это важно, но у людей есть внутреннее ощущение, что это не аутентичное событие. Мы как бы там по мере возможностей к нему подключаемся, но вот оно как бы такого больших масс не всколыхнёт.

Но это не значит, что такое событие как бы такого события не бу- не будет в будущем. Я убеждена, что оно будет и как бы вот этот момент, когда это Я даже когда интервьюировала людей некоторых, они мне говорили: «Ну вот я вот в этом не участвовал, потому что мне казалось, что это совершенно не важно, но я всегда подключался, когда я видел, что моё участие важно». И это были как раз вот эти ивент-фазы. И об этом говорили люди, которые не связаны с активизмом.

Кроме антивоенного активизма в России существует провоенный активизм. Люди плетут сети, изготавливают окопные свечи. В какой-то момент он может обернуться против существующей власти?

— Сама я не трогала руками эту тему, но я подозреваю, что да, могут. Я думаю, что как бы консервативный и такой ресентимент действительно присутствует в российском обществе.

Насколько он силён, мне сложно оценивать, как бы там те события, которые были связаны во- вокруг Пригожина, а-а, выглядели крайне обещающими, но сдулись в течение там нескольких месяцев и люди, которые, а-а, участвовали даже в в ЧВК Вагнер, пристроились в других местах. [смех] [тяжело вздыхает] А-а, ну, то есть ну мне у меня нет как бы как прямого доступа, у меня нет такого прямого понимания мотивации, а-а, этих людей.

Но я подозреваю, что такой риск есть, особенно когда как бы речь идёт как бы от о людях, которые вернутся с войны, которые имеют опыт военных действий. Э-э. Ну. Не, это прям ситуация, в которой не хотелось бы, кажется, что мы сегодня в таком плохом историческом моменте, но точно не хочется быть ещё более худшим.

Во время войны в Чечне было мощное антивоенное движение матерей. Почему мы сейчас не видим ничего похожего?

— Был знаменитый Telegram-канал Жёны Жёны мобилизованных. У меня даже есть знакомая в другом университете, которая занимается изучением жён мобилизованных. Не знаю, она, скорее всего, продолжает это делать. От неё я знаю, что э-э эти женщины в последние там 2 года находились под серьёзным колпаком ФСБ. Э-э, это, одна, мне кажется, составляющая жён мобилизованных.

Другая, для меня лично, остаётся открытым вопрос как бы, ну, вот этой экономики войны. Я думаю, что возможность как бы заработать на этом не только в частном порядке, получив там компенсации и всё прочее, но в том числе как бы возможность регионов заработать на этом, создание каких-то промышленных предприятий и объектов. Э-э, мне кажется, это тоже может влиять на то, как люди воспринимают войну. Э-э, и в этом плане как бы И в этом плане мне кажется, в чеченской войне всё было несколько по-другому. Э-э, хотя я говорю, это как бы моё такое частное мнение, не как человека, который что-то об этом специально изучал или знает. Э-э, вот.

И вторая вещь, мне кажется, важным, но всё-таки это была другая страна, э-э когда шла чеченская война, это был э-э как бы совсем немного времени прошло после коллапса Советского Союза. И и мне кажется, отношение было другим э-э к чеченской войне во многом тоже благодаря как бы, как мы сейчас понимаем, там медиа и тому, как эта война фреймилась. Но всё-таки как бы в понимании э-э особенно на фоне как бы тех взрывов, которые происходили в России. То есть было очень это было как бы другое отношение и другое понимание, мне кажется, этой войны. И плюс там отсутствовали те большие деньги, которые присутствуют сейчас.

Как вы думаете, почему Путину всё сходит с рук?

— Объяснения у меня нет, у меня есть только мнение своё собственное. Я связываю с как бы такой феномен Путина всё-таки с теми экономическими изменениями, которые э-э пришлись на вот эти 20 лет. Возрастающее благосостояние людей. И и это я опираюсь на в этом смысле казахстанский опыт вот очень близок к российскому опыту.

И когда я разговариваю с украинцами и даже разговаривала до войны, им было сложно понять, э-э но когда я оказалась в России и я была удивлена тому, насколько Казахстан был похож на Россию, потому что это очень быстро разбогатевшие элиты э-э и очень быстро возросшее благосостояние у людей. И вот как бы ну, условно говоря, если ты 10 лет назад жил так, а теперь ты по-другому, то ты по-другому воспринимаешь реальность. И особенно элитам эти деньги вот достались прямо легко.

И в этом плане я была удивлена тому, насколько украинц насколько среди украинцев были развиты такие совсем другие связи, как бы вот какой-то коллективной поддержки и коллективного действия. И мне кажется, они были связаны, ну, это как бы я совсем не экономист, это моё вот прямо личное, как бы, мнение, и там, не знаю, наблюдение как антрополог.

Мне моё мнение, что это связано с тем, что вот эта быстрая приватизация во многом разрушила то, как люди взаимоощущают друг друга. И от Украины у меня было совсем другое впечатление. То есть я оказалась в стране, в которой действуют какие-то другие паттерны поведения. Например, там, у меня проверяли паспорт украинские пограничники, в котором мне забыли поставить печать российские пограничники о выезде. И вот когда у меня украинские пограничники смотрели мой паспорт, проходил мимо какой-то дедуся, который сказал: «Вы что, к девушке привязались, крохоборы? Не давайте им никаких денег».

И через 5 минут вокруг моего купе выросла толпа людей, которая разбиралась с этими пограничниками. Пограничники почесали голову, украинские отдали мне паспорт и ушли. Ну вот в Казахстане мало кто стал бы как бы так активно присутствовать в этой ситуации. Это было бы моей головной болью и тех, кто меня встретил, как-то мы бы вот это со всем этим разбирались. Примерно так же это происходит в России. Но в Украине это произошло совсем по-другому, и это было там в 2012 году.

Война надолго?

— Тут есть как бы два варианта. Я мо- могу только этот wishful thinking, желаемый. [смех] То, как мне хотелось бы, сценарий. Э-э. Когда я разговариваю с украинцами, они считают, что война надолго. Особенно те вот мои коллеги, кто съездил в Ук- в Украину, как ни в этом году почему-то очень многие, кто съездили, и говорят, что, э, да, что их там родственники, близкие люди готовятся к тому, что это надолго.

Я не уверена, что это надолго. Я не верю, что есть возможности тянуть это долго, во-первых, у Украины. Э, предполагаю, что финансовых возможностей у Кремля гораздо больше. Э, но мне не хочется, но мне не хочется с этим соглашаться, с таким сценарием.

Как она закончится?

— Это хороший вопрос. Ну, скорее всего, какие-то переговоры начнутся. Мо- мо- моё [смех] желание, чтобы они закончились вместе, чтобы чтобы война, скорее всего, закончится с путинским режимом вместе и, видимо, вместе с его физическим присутствием в жизни всех остальных людей.

Чего вы боитесь?

— Наверное, я боюсь гражданской войны. Э, ну, то есть, как бы, вот вот этот сценарий, который мы сейчас наблюдаем, он близок, но это всё-таки ещё не гражданская война. Когда вы меня спрашиваете про вот консервативные, как бы, те, кто вернулся с войны, то есть, сценарий гражданской войны мне кажется самым худшим сценарием, м, на самом деле, в том числе, как бы, в Казахстане, например.

М, это э, я надеюсь, что мы как бы не ну, не дойдём до вот вот именно до вот этой точки ненависти. А в принципе, так, как бы, ж худшее, что могло случиться, ну, я не могла вообразить себе просто во- войну. У меня дедушка, э, которого я ещё помню, он был ветераном Великой Отечественной войны, фронтовиком, и как бы это такая устная память. И представить, что всего лишь одно поколение, это поколение моих родителей, э, отделяет меня от вот этой предыдущей войны, я вообще не могла.

Мне было ужасно обидно за своих детей, которые живут в Швеции, они там разговаривают по-шведски. Э, но я понимаю, что вот они отделены вот от этой большой трагедии всего лишь одним поколением от того, как бы что пережил мой дед и там кем он стал, во сколько лет он ушёл на войну, до меня. Мне показалось это вообще страшным предательством.

О чём вы мечтаете?

— Я написала однажды своей знакомой: «Я мечтаю, чтобы вот это всё закончилось». [смех] [тяжело вздыхает] Э, чтобы да Ну не то что вернуться, но пережить. Мы это переживём и на это хватит на самом деле душевных и человеческих сил.