Мария Роуз: «Сын знает: «папа сидит в тюрьме Путина»

Мария Роуз — гражданская активистка, жена кировского политзаключенного Ричарда Роуза. Вместе с мужем находится в российском списке «террористов». По образованию — оперная певица.

С мужем, выпускником консерватории по классу органа и клавесина, познакомилась в кофейне, где она работала официанткой, он — охранником. 

Обоих задержали весной 2022-го за антивоенные высказывания. 

О муже, которого посадили на 8 лет за чужую цитату; о том, как ей, осужденной на 5,5 лет заочно «за фейки», удалось уехать из России; о соседях, которые рады освободившемуся парковочному месту, и о многом другом Мария Роуз говорит в проекте «Очевидцы».

Поддержать Ричарда Роуза можно по ссылке.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Мария Роуз. Сейчас я живу в Варшаве, в Польше, я получила тут международную защиту. Сама я из России, из города Кирова, Кировской области. Я жена политического заключённого Ричарда Роуза, который осуждён на восемь лет лишения свободы по двум статьям: за фейки об армии и оправдание терроризма. Восемь лет за один репост. Совершенно не своего видеоролика в Инстаграме.

Я тоже осуждена, но я осуждена заочно, тоже по статье о фейках. У меня было 12 эпизодов фейков, которые я не считаю фейками, и призывы к экстремизму. 280-я — это часть вторая. Мне дали 5,2 года, но заочно.

Ваш муж Ричард Роуз, уроженец Кирова, музыкант, фотограф и общественный активист, сейчас находится в заключении. Расскажите о нём.

— Муж мой, к сожалению, лишён свободы с 14 апреля 2022 года. И вот так и продолжает сидеть в тюрьме в России. С недавнего времени его снова перевели из колонии, в которой он отбывал наказание. Из Перми его перевели снова в город Ирбит в Свердловской области, где, как выяснилось, на него состряпали два новых уголовных дела: реабилитация нацизма и снова оправдание терроризма. То есть та же статья 205, часть вторая, но уже по другому эпизоду.

Им мало его засадить на восемь лет, нужно ещё прибавить лет семь, ну чтобы человек тупо сгнил в тюрьме. Человек, находясь уже в колонии и в СИЗО — скорее в СИЗО этого же Ирбита, — разговаривал с сокамерниками на непонятную общую тему. Скорее всего, я думаю, что поскольку в камере был телевизор, то туда подсадили каких-то подсадных людей и спровоцировали его дать оценку какому-либо сюжету. Как говорит адвокат, такая общая формулировка: «оправдание действий ИГИЛ».

А вторая, реабилитация нацизма, — это выясняется, что мой муж, сидя в тюрьме… Он вообще творческий человек, он музыкант, пианист, клавесинист. Он там музыку пишет, рассказы, стихотворения. В общем, он написал какое-то произведение, конкретно не знаю какое, в котором были упомянуты власовцы — отряд Власова, который был в годы Второй мировой войны, которые были и не за тех, и не за этих. В общем, что-то он там в своём рассказе упомянул такого, к чему цензор, как бы сказать без мата, докопался.

И поэтому вот сейчас два новых дела, и они идут пока что в очень медленном темпе. Например, Ричарда сначала повезли на судебно-психиатрическую экспертизу, ну, чтобы добиться, что он вменяем. И отправили его прямо на месяц в психиатрическую больницу. Сейчас его оттуда неделю назад только выпустили, поэтому мы не можем сказать, что там заключил консилиум из этих психиатров. Ну, скорее всего, что он вменяем, но его там не залечивали, слава богу, не кололи там галоперидолом или прочим аминозином, психотропными веществами, которые из людей делают овощей. Нет, такого не было. Просто взяли анализ крови и мочи, и говорит: «Я пять минут видел только психиатра». Ну и всё. Никакого консилиума там не было.

Как вы познакомились с Ричардом?

— Познакомились мы с Ричардом в 2007 году, когда я со своей сестрой работала в кофейне официантками. Он там работал охранником. По сути, мы проработали там около месяца, и я о Ричарде вообще практически ничего не знала в том плане, какой он человек. Единственное, что я видела — что я ему нравлюсь.

Потом как бы мы не общались, и когда моя сестра умерла в 2012 году, он просто меня нашёл в интернете. У сестры анорексия была, но не суть важно. В общем, он хотел меня поддержать и навестить могилу сестры. Вот так мы с ним стали более плотно общаться и очень-очень быстро сблизились на фоне музыки.

Я музыкант, у меня хоть и не высшее образование, но колледж. Я оперная певица, а у него консерватория московская, класс органа и клавесина. Ну, в общем, у нас было много общих тем, и буквально через месяцев восемь мы уже были женаты.

Он ещё работал фотографом. У него есть в Инстаграме эта страница до сих пор, кстати, есть. Её никто не заблокировал. Там он выкладывал, когда война только началась, небольшие такие посты, типа Stop War, ну и плюс вот те, за которые его судили: что остановить Путина можно, лишь убив его физически. При этом это была не его цитата, это Святослав Вакарчук сказал на фоне, когда находился в больнице.

До этого Ричард всегда вообще был активистом. Он ходил на всевозможные митинги, неважно какие: там в защиту окружающей среды, местного самоуправления, типа что там в городе не то происходит постоянно. Ну и, конечно, Навального — он организовывал этот митинг «Он вам не димон», «Мы не крепостные». Ну вот, то есть человек всегда был политически активный, с осознанной гражданской позицией. Немудрено, что нас, в общем-то, и арестовали. Это было ожидаемо, только мы не думали, что так это всё быстро произойдёт.

Как происходило ваше задержание, после которого Ричарда арестовали?

— То, что к Ричарду приходили менты перед каждыми каким-нибудь выборами, это вообще понятно. То они его за какой-то просроченный штраф по машине арестовывали, то ли ещё как-то. Но это были изоляторы временного содержания. А вот так — нет.

Нам попросту уже надоело жить в Кирове, мы решили уехать в Москву. Я сейчас говорю именно про тот день. Я выписалась из паспортного стола. Да, я бомж, здравствуйте. Ну и ребёнка выписала. И мы решили поехать в Москву, заправили машину, полный бак. К тому моменту у меня ещё ребёнок постоянно болел. Он был маленький, в детский сад ходил, и я раздавала листовки, типа реклама, какая-то аптека была там, 10% скидочка, тра-ля-ля, два часа в день постоять несложно.

Вот. И он мне пишет через Телегу, что сейчас я за тобой приду, мы навестим нашего друга, тоже политического активиста. Сейчас он тоже осуждён, ну, хотя бы не лишён свободы. А мы к нему решили заехать, всё-всё обсудить и попрощаться. В результате чего я его жду — никого нет. Прилетает газелька. Оттуда — без мата — люди в балаклавах с автоматами на полном серьёзе. В центре Кирова! Вот в самом центре, если как бы это было, вот в Москве на Красной площади, вылетают эти люди. Я в одну сторону листовки, в другую, всем остальным людям, очевидцам — до звезды. То есть абсолютно без разницы. Я кричу: «Всё!» Меня мордой в пол. Всё, там у меня муж мордой в пол уже, и всё.

И повезли. ФСБ отдельно допрашивали. Я сказала: «Ничего говорить не буду. Как бы я понимаю, что вы фэсбэшники, но вы не представители вообще закона, как бы. В Следственный комитет, пожалуйста, везите». Ну до этого просто материли очень сильно. Были очень-очень злые. Как будто я им что-то личное совершила такое прямо. И афобазол у них ещё на столе лежал. Думаю, вам афобазол здесь не поможет.

Вели они себя оскорбительно в том плане, что они меня просто материли. Все слова, которые я знаю или даже не знаю, я о себе услышала. Единственное, что меня никто не бил и не угрожал изнасиловать. Потом на суде, когда уже были суды по существу у Ричарда, он говорил о давлении, о том, что ему угрожали, что меня изнасилуют там, не знаю, каким чудесным образом его там подвергнут сексуализированному насилию шваброй. Ну, были такие, если он не разблокирует телефон.

Я свой так и не разблокировала. Другой вопрос, что весь третий том моего уголовного дела — переписки в Telegram. В общем, просто материли как минимум меня, требовали разблокировать телефон. Я говорю: «Я ничего делать не буду». Мне сказали: «Ладно». Обшманали, всё забрали, и у меня там были же ключи от дома. Говорят: «Всё, везём тебя на обыск».

На обыске дверь открыли, туда подъехал автозак. Говорят: «Добровольно выдайте запрещённую экстремистскую литературу». Я говорю: «А что вам надо, или что?» Ну типа того. Я говорю: «Таких не имеется». Я правда думала, что у нас ничего нет. А у нас же были «Открытая Россия», всякие футболки там, не знаю, значки «Навальный» — тоже изъяли там, короче. Превратили квартиру просто не знаю во что. Потом после суда я офигевала от того, как это всё было разбирать, потому что они обозлились, что я добровольно не стала ничего им выдавать. Паспорта там, деньги и всё прочее. Говорят: «Ну ладно, устроим тогда помойку».

И увезли меня уже в Следственный комитет, где у меня тоже был отдельно допрос. Адвокат по назначению, в смысле бесплатный, посоветовала, говорит: «Я не знаю, что в таких ситуациях делать. Ну, признайте вину». Я говорю: «Ну блин, окей, блин, извините». В общем, я призналась, что это вообще мои посты, но не в том, что это фейки. Говорю: «Вот, вот такое вас признание устроит? Если устроит, то окей».

Не знаю, каким чудесным образом, но через три дня меня выпустили под запрет определённых действий. Браслет на ногу надели, нельзя было там ни писать письма, ни получать их. Тоже интересный вопрос: как я могу повлиять на то, что ко мне в ящик придёт? Не звонить, не пользоваться интернетом. Вот.

А мужа его отдельно допрашивали. Всё. Он сказал: «Всё, это 51-я статья Конституции, чтобы не свидетельствовать против себя и близких». И вообще сказал: «Политически мотивированное дело, ничего не скажу». Поэтому его сразу закрыли.

Насколько важна огласка в политических делах по поводу правозащитников?

— Большое-большое спасибо всем, абсолютно всем, кто сейчас поддерживает, кто сейчас новости пишет про Ричарда, потому что огласка — это очень-очень важная часть всего. А тогда меня именно поддерживали в плане адвоката — это «Сетевые свободы». Там был из Екатеринбурга тоже адвокат. То есть я понимаю, что он как бы не бесплатный, но для нас, для нашей семьи он был абсолютно бесплатный, и он защищал интересы Ричарда как мог.

То, что суд России — это одно название, и это ветвь власти далеко уже не отдельная, не свободная, а подчинена уже другой ветви власти, это все знают. Но по сути это издевательство, это нарушение главного закона — Конституции. Все эти статьи, которые нарушают свободу слова, это всё понятно.

Большое спасибо всем правозащитникам, «ОВД-Инфо». Меня поддерживали передачками. Пару раз мы отправляли Ричарду в колонию передачки на собранные деньги от «ОВД-Инфо». Сейчас мы тоже собираем деньги на адвоката, тоже на платформе, заодно из-за новых двух дел, потому что я вообще пессимист, я думаю, что всё будет ещё хуже. Я понимаю, что всё равно осудят, но это важно. И вот сейчас мы сбор объявили. У нас очень он плохо идёт.

Ричарда обвиняют в оправдании терроризма из-за репоста цитаты Святослава Вакарчука из «Океана Эльзы», но в оригинале фигурировал Путлер, а не Путин. Как суд доказывал, что речь именно о Путине?

— Да, вот именно цитата, что остановить Путлера, а не Путина конкретно, можно только убив его физически. Это цитата Святослава Вакарчука. Обожаю эту группу, вообще люблю, обожаю. Вот. Но он был на фоне реанимации, когда длилась операция по спасению ребёнка. Что-то они там бомбанули, и прямо медики спасали в каких-то военно-полевых условиях.

Почему они решили, что Путлер равно Путин? Наверное, скорее всего, провели аналогию с другими постами людей, которые также сравнивают Путина с Гитлером. По сути, человек устроил геноцид украинского народа.

Как вы объясняли своему сыну, за что арестовали его отца?

— Ну, вообще очень повезло, что в этот злополучный день мы его отправили к бабушке, что его куда-то в детдом не отвезли, пока нас обоих арестовали. Это нам очень повезло. И он просто был у бабушки. Но и бабушка, естественно, три дня нас потеряла: «Почему вы не звоните, не спрашиваете, где вы вообще — в тюрьме?»

А когда я вышла, у меня тоже ни телефона, ничего, браслет на ноге. У меня вообще сначала полный шок, кризис, я не понимаю, с чего начать. Я не помню ни одного номера наизусть. А звонить-то мне, в общем-то, неоткуда. Телефон купить какую-нибудь звонилку тоже можно было бы, но тоже нужна была симка левая, не на меня оформленная. Это у меня запрет. Просто я тупо побежала, потому что помнила адрес, сказала: «Что мне делать? Расскажи хотя бы знакомым». Одного, да, нашла друга у Ричарда, и он всем, естественно, рассказал. И мы нашли уже хотя бы адвоката, уже хоть что-то.

Потом я побежала, ну, поехала до бабушки и рассказала ей правду. Что я буду скрывать? Очень странная реакция совкового идиотского человека. Я не буду её сейчас обсуждать, но чисто совковая реакция: «Какая стыдоба». А он что, наркоторговец, убийца или что? Почему это стыдно? Человека арестовали из-за того, что он выразил своё мнение.

Ребёнку я сначала сказала, что папа в командировке, уехал в другой город. Мы просто надеялись, что его также могут отпустить, как меня, если он хотя бы начнёт с ними говорить, а не будет говорить: «Всё, 51-я статья». Но так не вышло, поэтому ну сколько можно быть в командировке? Через два месяца я сказала правду, что папа в тюрьме у Путина.

Ричард уже знал, кто такой Путин, потому что… Извините, придётся запикать, но мы всегда с мужем обсуждали и говорили. И поэтому, когда в садике ещё спросили… У них уже в садике ещё в 2022 году были какие-то непонятные что-то типа «Разговоров о важном». И «Давайте узнаем, кто такой Владимир Владимирович Путин», — вот эта воспиталка. А ребёнок сидит такой маленький…

После этого нас, да, серьёзно вызвали и говорят: «А почему, во-первых, такое слово он сказал неприличное, а во-вторых, это как… Вы какие-то не это, не патриоты?» Я говорю: «Ну, он правду сказал, я с ребёнком не буду на эту тему беседовать. За правду вообще нельзя судить людей. Как бы, ну, сказал и сказал». Ну вот он знал, кто такой Путин.

И первая реакция ребёнка, конечно, ну, слёзы. Он замкнулся немного в себе, потом у него же свой мир, у ребёнка свой внутренний мир. Он говорит: «Я, как Человек-паук, туда проникну, его освобожу, всех распинаю». Я говорю: «Ну да, молодец».

Но сейчас же он уже взрослее, ему сейчас 11 лет. Когда он узнал, что два этих новых уголовных дела, ну, сначала он тоже заплакал, но потом он просто взял и стал пинать в стену и орать, что «я, как истинный террорист, дитё террористов — и хорошо так говорить, — но я его убью, конкретно Путина».

Так вот и рассказали, потому что ну что я ему лапшу буду… Сколько можно лапшу вешать на уши? Ну два месяца максимум. Такое себе. Ну, плохо ребёнку, очень плохо. К психологу ходим.

Легко ли вам далось решение уехать из России?

— Мысль ко мне пришла не сама по себе. Нам было нельзя с мужем даже переписываться, но адвокат как бы намекнул, что он очень хочет, чтобы мы спаслись. Дальше нужно было понимать, как это делать.

Браслет с меня сняли только по суду, как ни странно, по суду. Все думают, что я его срезала. Не, в итоге, да, с меня сняли браслет. Как оказалось, это так легко сделать. Боже, если б я знала, я б его сама сняла ещё раньше.

В общем, я ждала, когда мне предъявит уже прокурор обвинительное заключение, потому что эта бумажка нужна, хоть куда бы ты ни поехал, чтобы доказать, что тебя вообще как-то преследовали. Вот как только это у меня появилось, я связалась с волонтёрами. Не буду называть какими. Волонтёры — прекрасные люди, они спасли мне жизнь. И через недельку я посчитала нужным, никому ничего не говоря, просто уехала и всё.

Трудно ли мне это было? Может быть, трудно из-за того, что я понимала, что я вот сейчас мужа оставляю. Но с другой стороны, у него же есть друзья, которые могут просто эти передачи ему таскать, потому что другой связи у меня с ним не было. Звонить мне было не разрешено, свиданий краткосрочных не было. Нас все считали чуть ли не сообщниками, а терять мне было совершенно нечего. У меня родственников как бы уже все в могиле, нету. Нечего мне было терять. Что мне было терять? Недвижимость? Ну и ладно, гори она там синим пламенем.

Нет, мне не было сложно. Ещё почему? Как выяснилось потом, я стала тут ходить к психологу, говорят: «У тебя СДВГ, и у ребёнка тоже СДВГ». То есть эти люди лёгкие на подъём. То есть для них перемещение — это как путешествие. Так я ребёнку и объяснила: «Мы едем с тобой в путешествие». Я ему не сказала, что больше мы никогда сюда не вернёмся, потому что ну я же осознавала, что я больше никогда не вернусь. Я и сейчас никогда не вернусь. Даже если режим сменится, я не собираюсь возвращаться.

В итоге получилось совершенно не как туристическое путешествие. Были свои сложности, приходилось там спать в машинах, есть непонятно где и так далее. Но цель была достигнута. Мы на свободе, и это самое главное. Ну то есть для меня это было несложно. Для кого-то сложно там бросить, не знаю, квартиру, родителей. У меня такого… Квартиру — пусть она там будет. Вот пока. Может, сейчас уже и не будет.

Вы находитесь в федеральном списке экстремистов и террористов. Насколько это осложняет вашу жизнь?

— Усложняет в том плане, что моё имущество в России под арестом, да. Я не могу его продать, подарить, я не знаю, бомжу отписать — никому не могу ничего с ним сделать. То есть распоряжаться я не могу, но при этом оно всё ещё пока моё.

Тут не про терроризм вещь. Очень сложно открыть банковский счёт в любом банке, потому что не ты виноват, по сути. Тебе говорят: «Ну, Россия под санкциями, а вы россияне». Куда б ты ни пришёл, тебе сначала все улыбаются, а видят твой красный паспорт — уже не улыбаются.

А то, что сам факт, что меня террористкой называют… Ну, я понимаю, что я не в настоящем плане террористка, которая там, не знаю, обвесилась тротилом. Это же, конечно, совершенно разные вещи. И меня это не угнетает. Ну, назвали меня там бомжом, но я ж не бомж. Мало ли кто что думает. Это их идиотские мнения.

Вот. Ну да, проблемы были, что я была в международном розыске. Это когда мы были в Армении. Я уже имела визу гуманитарную в Польшу. И заходят шесть мужиков вообще в штатском, без всяких там бумажечек. Говорят: «Пройдёмте». Я говорю: «Ну где эта бумажечка? Что я совершила? Куда пройдёмте?» Они говорят: «Нет, пройдёмте». Но я же не буду одна против мужиков там протестовать.

Проехали мы в отделение полиции. Я говорю: «Что случилось?» Говорят: «Ну так и так, вы в межгосударственном розыске, и мы по протоколу вас обязаны были просто задержать. Ничего вы там у нас не сделали, козу не украли, но по протоколу вы обязаны». Ну, продержали нас там часов шесть, потому что я… Я ж не ожидала, у меня заряд телефона 10%, я бегом в чатики эти «Ковчега»: «Найдите мне адвоката хоть какого-нибудь!» А потому что приехали, и сначала ведь со мной очень не очень хорошо разговаривали. Говорили: «Экстрадиция! Сейчас мы тебя депортируем». Я говорю: «Ну, я законы и немножко свои права знаю. Существуют вроде как Минские соглашения, что без суда вы вообще меня не можете никуда депортировать. Что вы мне угрожаете?»

Потом со мной стали по-другому говорить, но я уже и сама замкнулась. Говорю: «Нет, тогда теперь только адвоката ждём». Поэтому долго держали. Ну, отпустили. И очень плохая вещь случилась — у меня был запрет на выезд уже из Армении, а в Россию я не могу. Знаешь, в таком подвешенном состоянии, таком неприятном. Мы пешочком перешли границу, попали в Грузию и через четыре дня уже были в Варшаве.

Где сейчас находится Ричард? Налажена ли у вас с ним связь?

— Ну, сейчас он не в колонии, сейчас он в СИЗО. В СИЗО-1 Екатеринбурга. Но я думаю, что там он будет до того момента, как будет вот эта экспертиза готова. Именно уже результат, что он вменяем. А потом, скорее всего, его опять в Ирбит засунут в Свердловской области. Опять же, СИЗО — это не колония. То есть пока идёт следствие, человека нельзя вернуть в колонию. Он будет либо в СИЗО Ирбита, либо будут его туда-сюда мотать в Екатеринбург. Потому что если будет лингвистическая экспертиза — а она точно будет, — то она будет тоже в Екатеринбурге, потому что город Ирбит — это одно название «город», на самом деле огромная большая деревня.

И связь у меня существует, но, к сожалению, только через третьих лиц. Сама я ему не могу через «ЗонаТелеком» писать, потому что карты российские у меня давно заблочены. Я же террорист, рублей у меня нет. А я пишу через друзей, тех, которые постоянно с ним поддерживают связь, которые прекрасные, лучшие люди мира, которые ему сколько уже лет именно возят передачки в эти СИЗО. Самолично! Хотя это пенсионеры, но они очень активные, политически грамотные люди.

Что рассказывает Ричард, в каких условиях он находится?

— Он, конечно, бережёт мои нервы, потому что мне хватило трёх дней даже в изоляторе временного содержания, где за то, что у меня начался психоз, я начала тупо бить ногами в стену, мне тут же через какую-то непонятную связь по громкоговорителю и через кормушку сказали: «Ещё пару телодвижений — и будешь вот так вот стоять: руки в кормушку наручниками с той стороны двери, и вот так вот раком всё оставшееся время». Это психологически очень хреново.

Да, постоянно там угрозы не только со стороны этих следователей, со стороны вот этой силовой системы, со стороны других заключённых. Постоянно какие-то забирания стержней, там, не знаю, ручек, пишущих предметов, бумаги А4. Я знаю, что с бумагой в России проблема теперь, но забирают элементарные вещи. Передачки урезают конкретно: то есть мы ему пишем опись — килограмм печенья, ему дают 400 грамм. Это что за бомжи там сами эти вертухаи, что им там своровать еду — это уже какой-то… Для меня это вообще жесть.

Такой хернёй он очень редко когда делится. Если уж только сильно на него не давишь: «Что, сейчас мы тебя убьём, если ты там не дашь показания какие-нибудь?» Такой хернёй — да, он делится по мелочам. Он старается экономить мои нервы, которые и так уже далеко и надолго пошли. В общем, никакие мне антидепрессанты особо не помогают. Только из-за того, что у меня и до этого была весёлая жизнь, как-то я уже отношусь к этому так: ну да, и то было, и это, и как-нибудь выползем, выживем, доживём.

Вот. А да, он там пишет стихи, музыку, рассказы. Вот один рассказ — это уже причина уголовного дела. По-моему, такого ещё не было. Я знаю, что за разговоры с сокамерниками было уже и не один приговор, как у Алексея Горинова. Я это всё знаю. Ну вот за такое — я первый раз такое слышу, конечно. До чего они там докопались, не знаю. Ну то есть он очень редко, только когда конкретно что-то жизни угрожает, вот он это пишет. И то, естественно, не через «ЗонаТелеком».Есть такая фигня, как малявы. И через других его сокамерников, которых в основном как раз в СИЗО-то политических с политическими садят, они там через своих жён, у которых есть с ними там свидания, меня находят, ну, по номеру телефона в Телеге, мне что-то пишут, говорят: «Вот если через недельку я не появлюсь в письмах, то адвоката зови. Плохо всё». Вот только так.

А ну он занимается творчеством, потому что нужно отвлекаться на что-то. Если вот там всё время думать, всё время вгонять себя больше в депрессию, ну, тут можно поехать кукухой.

В группе поддержки Ричарда писали, что он завёл себе домашнее животное — крысу. Это правда?

— Да. Когда он ещё был в СИЗО Кирова, ещё его не отправили на военный суд, он завёл себе там крыску. То есть крыса не такая какая-то декоративная, большая такая нереальная крыса, которая живёт в таких условиях, в подвалах там. И я помню, он постоянно мне про неё писал, что он её настолько приручил, что она у него прямо бегала чуть ли не по нему рядом. Из-за того, что он её подкармливал, не только какой-то там хлеб ей вставлял. Он говорит: «Она уже оборзела. Хлеб она перестала есть. Она теперь хочет только печенье какого-нибудь «Юбилейное»».

Мой муж, он просто очень любит животных, любых животных, но в основном просто, как и я, кошек. Он хотел себе друга найти хоть среди крыс. Ну, такое тоже может быть. Ну, психика защищается.

Как проходит ваша интеграция в Польше?

— Ну, самое главное — что эта страна Шенгенского договора, и она подписывала эти Дублинские соглашения, что она не выдворяет из страны людей, осуждённых по политическим мотивам. Это всё, это самое главное — что я здесь в безопасности.

А нравится мне или нет… Ну, в Армении мне было лучше, честно скажу, не буду скрывать. Здесь мне очень нравится природа, что тут очень много парков, тут хорошие школы, которые именно помогут моему ребёнку адаптироваться в плане того, что у него СДВГ — синдром дефицита внимания и гиперактивности. Здесь с ним занимаются, с ним проводят тренинги, называется «тренинг умеетности сполечней», чтобы он социализировался.

Я здесь всё ещё пока работаю уборщицей, но я где-то 8 месяцев назад закончила школу полициальную и должна бы по идее работать ассистенткой стоматолога. Всегда любила всё, что связано с медициной, но пока эту работу так и не могу найти. Рассылаю резюме, мне на них никто не отвечает.

Но как я социализировалась… Ну, к сожалению, мой круг общения — в основном русскоязычные люди. С поляками я общаюсь, но я с ними не дружу, допустим. То есть уровень моего разговорного польского оставляет желать лучшего. Но на уровне всего я всё понимаю. Иногда говорю чуть-чуть медленно, но понимаю абсолютно всё. В этом плане мне здесь нормально.

Единственное, что мне не нравится, — это последние события, которые здесь происходят буквально каждую неделю. Ксенофобия. Я конкретно сейчас говорю: каждую неделю какая-нибудь фигня в новостях происходит. Меня конкретно никто не бил за русский язык, но было так, что мне раза три-четыре в общественном транспорте делали замечание на тему того, что я говорю громко на русском языке. А я так отвечаю всем: «А вот если бы я по-польски говорила громко, вы бы мне что-то сделали?» Из всех такой ехидный хи-хи. Им нечего ответить, потому что, ну, есть такое, есть здесь ксенофобия. Но меня не били, по крайней мере, и на том спасибо.

То, что здесь не рай и не предел моего мечтания — это факт, потому что мне приходится здесь сложно, приходится работать и, по сути, ну не то что выживать… Денег хватает, но именно хватает.

Скучаете по России?

— По России я ни в коем случае не скучаю. Боже, о чём там можно скучать было? Если у нас соседи… Офигела сама. «Что у вас? Почему машина-то исчезла?» Говорю: «А мужа посадили». — «Вау, как круто!» То есть им насрать, что человека посадили за слова, они только обрадовались, что теперь есть парковочное место.

Я не хочу туда возвращаться. Нет, я не тоскую по берёзкам, тут тоже прекрасная природа. Но есть какая-то внутренняя депрессия. Допустим, я слушаю исключительно музыку сейчас русскую.

Как думаете, война надолго?

— Я верю, что будет всё ещё хуже. Да, я думаю, что долго продлится, потому что кто бы как ни говорил, что всё, в России нечего есть, там скоро будут крапиву есть, но победит всё равно телевизор, не холодильник. А чтобы победил холодильник, нужно, чтобы была у народа воля, которой нет, который зомбирован конкретными цитатами из российского телевизора. И уже потеряли совсем причинно-следственную связь событий, не понимают, что, почему и зачем. И пока до людей не дойдёт, почему они плохо живут, они не пойдут, не восстанут.

Я вот думала: блин, война началась, город у нас 900 000 человек, вышло 30 из 900 000. Думаю: всё, мобилизация, всё, они же должны хотя бы за свои семьи… Да, если они вроде в политику не влезают, но тут-то уже их касается — тоже никто не вышел. Я не знаю, что должно случится. Может быть, чтобы на них конкретно бомбы повалили уже, не только там на НПЗ или какие-нибудь там объекты стратегически важные военные. Ну не знаю, что должно случиться. Я думаю, что ещё минимум три года.

Верите ли вы в прекрасную Россию будущего?

— К сожалению, не особо я верю в прекрасную Россию будущего. Просто я очень уважаю Алексея Навального и всех остальных, кто пал в борьбе с этим режимом, поплатился свободой или жизнью. Но сейчас даже некого ведь поставить. Даже если товарища вперед ногами вынесут и в мавзолей завезут, кто будет дальше? Режим-то не падёт. Кого он там поставит? Кто там у них следующий, какой-нибудь председатель какого-нибудь правительства, неважно. Это всё человек этой системы.

Нужно ведь не в мавзолей завернуть, а всю систему сломать. А её невозможно сломать — там всё на коррупции. Они как звенья этой одной цепи. Один вышел из неё — и то им не дают, они сразу вдруг самоубийством кончают из какого-нибудь отеля. Ну короче, всё в стиле ФСБ.

Россия будет свободной, когда всё-таки самосознание людей дойдёт до того, что во всех их бедах не виноват ни Запад, ни бандеровцы, а именно тот, кто завладел вот этой страной и властью. И когда до них это дойдёт, и всё-таки они не будут кружочки в Телеграме записывать или ещё выступления на коленях… О, говорят: «А что не на коленях?» А когда они пойдут и будут революцию делать, только тогда Россия будет свободна. К сожалению.

Чего вы боитесь больше всего сейчас?

— Что муж может умереть и не дожить до свободы, потому что уже надеяться на что-то… Уже мало надежды. Надежда только на Украину, чтобы они победили и сломали именно режим — не Путина там в мавзолей, а режим. И только тогда всех на всех обменяют, неважно, по какой ты статье сидишь, известный ты политзек, или политик ли ты, или просто человек. Ну то есть я боюсь только, что он просто может физически не дожить в этих условиях.

О чём мечтаете?

— Ну, чтобы он вернулся. Вот больше у меня мечт пока нет.

Что бы вы сказали сейчас Ричарду, если бы он смог увидеть это интервью?

— Дорогой Ричард, мой самый любимый, ты мой герой. Я тебя безумно люблю, жду. Мы тебя будем всегда ждать. Мы будем верить, что ты выживешь в этих бесчеловечных условиях. Как бы тебе ни было тяжело, ты ради нас всё преодолеешь, и мы, конечно же, встретимся.