Никита Евсеев: «У вас такая классная жизнь, а вы уезжаете, вы ненормальные?»

Никита Евсеев – бизнесмен в области медицины и косметологии, подолог. Занимался этим бизнесом со своей женой в Якутске. Теперь он – водитель грузовика в штате Флорида, в Америке. Переехал туда со всей большой семьёй: с родителями, братом и его семьёй, женой и сыном.

Никита честно признаётся, что политикой не интересовался до 2014 года. Но после захвата Крыма понял, что невозможно оставаться в стороне. Стал смотреть оппозиционные YouTube-каналы, антикоррупционные расследования ФБК. 

Уезжать из России он не собирался, даже когда началась война, – сложно было отказаться от дела, которое выстраивал годами, успеха, возможности встречаться с семьёй жены и друзьями. Но потом понял  — оставаться невозможно.

О своей «новой американской привычке – не питать иллюзий» и о том, почему многие бизнесмены промолчали и не уехали, когда началась война в новом выпуске «Очевидцев».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Алексеев Никита Николаевич. Я родился 31 декабря 1986 года, да, в Новый год или под Новый год в городе Улан-Удэ. Это Республика Бурятия, Россия.

В данный момент я занимаюсь тем, что я водитель грузовика, если сказать по-нашему. Тракдрайвер. Чем я занимался, когда жил в России? Это сфера услуг в медицине, косметологии, подологии. Наверное, так. Если коротко.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— На меня и на жизнь моей семьи она повлияла кардинально, потому что мы создали, скажем так, такой уровень жизни для себя… Там мы долго к этому шли, мы очень много работали, и у нас сложился такой уровень жизни, и круг общения, и круг знакомств, и какие-то связи. И нам не особо-то хотелось как бы отказываться от этого всего.

И несмотря на то, что с четырнадцатого года, после того как Крым стал наш, у меня очень резко поменялись взгляды вообще на жизнь в стране, на политическую ситуацию в стране… Несмотря на это, я до последнего момента как бы верил в чудо, в радуги, в единорогов и думал, что как-то всё-таки ситуация сможет выровняться и поменяться в какую-то лучшую сторону.

Поэтому до последнего я вообще не думал — ну, естественно, и жена моя не думала, — что мы куда-то можем взять, просто поехать и тем более вообще менять страну. Мы думали, что, может быть, мы поменяем город, переедем из Якутска куда-то там в Екатеринбург. Были такие мысли, но чтобы поменять страну — как бы мыслей таких не было до самого последнего момента.

Не то чтобы мыслей… Естественно, когда война началась, мысли, они такие, знаете, как воры, которые ходят вокруг твоего дома. Они начали появляться. И я просто до последнего отказывался верить. Я всё думал: ну началась, ну, может быть, этот конфликт как-то закончится быстро, может быть, я не знаю, здравый смысл возобладает или как-то всё вернётся на круги своя, и мы сможем вернуться к какой-то нормальной жизни. Но этого не произошло.

И, естественно, после того как объявили мобилизацию — и это было просто последней точкой уже… То есть всё, там уже возникло не то что понимание, возникла уже необходимость, что дошло уже всё до того, что они залезли уже просто в каждую семью. И ты просто выбираешь: либо ты остаёшься, и неизвестно, что тебя будет ждать дальше… Учитывая то, что я совсем был не согласен с тем, что происходило в последние там десяток лет, да, я как бы вообще был абсолютно не рад такой перспективе, что нужно будет ещё идти и отдавать там жизнь свою или жизнь своих детей непонятно… понятно куда, но совершенно непонятно ради чего.

К этому я был совершенно не готов. Поэтому, да, был сделан выбор, тяжёлый выбор. Ну, для моей семьи это был очень тяжёлый выбор.

Во-первых, мы собирались очень быстро. То есть вот объявили мобилизацию… Буквально я там встречался со своим отцом. Если говорить про моих родителей и старшего брата, они как бы, когда началась война, для них сомнений уже вообще не было в том, что они будут уезжать из страны. Потому что, плюс, вы знаете, у моего отца там уже накопилось проблем к тому времени с властями, и у него там уже и угрозы, и предупреждения, и обыски… Для них сомнений вообще уже не было, просто им нужно было решать какие-то текущие задачи такие мирские, назовём это так: продать то, продать сё, подготовиться как-то, насколько это возможно. И они это как бы делали.

И на тот момент, когда я с ними встречался в Улан-Удэ, он говорил, что мобилизация будет 100%. На что я ему отвечал: «Да ну, — говорю, — я не могу вообще в это поверить». Чтобы вы понимали, я до последнего момента принимал своих клиентов у себя.

6 октября мы отправили сына, 7 октября двадцать второго года мы сами полетели в Новосибирск сначала. И то есть вплоть до 6 октября я просто работал и принимал клиентов. Я понимаю, что завтра мне уезжать, и 6 октября мы ещё встречались с родственниками вообще. Все просто как бы в шоке, все, естественно, не верят вообще. Про родственников ещё ладно, про знакомых я вообще молчу: они вообще вот так у виска крутили пальцем. «Вы что, ненормальные?»

Или там старшие сёстры, которые живут в Москве, у моей жены. Они вообще сказали: «Вы что, больные?» Ну, во-первых, они там большинство Путина поддерживали. Они как бы вообще на это посмотрели: вы что, совсем ненормальные? У вас тут типа всего достигли, у вас такая классная жизнь, вы просто берёте, куда-то собираетесь уезжать, вы ненормальные.

Почему даже после начала войны вы не верили, что придётся уезжать?

— Сложно было поверить, потому что сложно было отказаться от того, что мы там своими руками сделали. Нам как бы неплохо жилось, и поэтому было очень сложно от этого отказаться, и это замыливало глаза.

Я сейчас, когда сюда уже переехал, живу здесь уже… ну, как бы 4 года, а сейчас понимаю, что это было моей страшной ошибкой: что, несмотря на то что я следил за политикой, я всё равно витал в каких-то своих фантазиях и думал, что как-то образуется, как-то, может быть, свалит этот идиот, может быть, поменяется власть, может быть, я не знаю, может быть, ввиду его возраста что-то там с ним произойдёт… Короче, разные были мысли, что, может быть, как-то всё образуется, да. Из-за того что я себя тешил такими фантазиями, условно говоря, я отказывался верить в очевидное.

За год до этого мы уже начали… то есть мы же с супругой жили сколько на тот момент, уже больше 11 лет. И у нас не было совместных детей, как бы не получалось завести ребёнка. И мы прошли целую кучу анализов, кучу всего, мы собирались делать ЭКО, лететь в Корею.

Как мы свои загранпаспорта получили — это вообще отдельная история. Вылетать уже нужно было вот-вот из России после войны, а паспортов у нас не было и возможности получить их быстро. К тому же ажиотаж тогда на паспорта резко возник, стали появляться задержки. И мы получили паспорта… Просто вот пришли вдвоём в паспортный стол туда и сказали: «Блин, у нас билеты, нам надо лететь на ЭКО, просто, пожалуйста, дайте нам паспорта быстрее, вне очереди». И попалась просто в паспортном столе такая женщина, говорит: «Да нифига, — говорит, — ну давайте, ладно, типа, не проблема, приходите там через пару дней, мы вам сделаем паспорта».

Я говорил о том, что я вспоминал, как я последний день свой, шестого числа вечером, заканчивал работу. То есть принимал клиентов, и ты вот просто смотришь на всё, что ты сделал, и ты понимаешь, что всё. Мы ничего не продали, это всё осталось. Офис, который был выкуплен, то есть он полностью принадлежал нам… Я брал кредит в банке, я его за 2 года выплатил на помещение под наш бизнес. То есть всё оборудование, всё-всё-всё вот это — это просто вот так осталось.

Я закончил вечером, так же как и моя жена, и там работники, да, закончили свою работу. Я закончил свою работу, я помню как сейчас: простерилизовал все свои инструменты, продезинфицировал, простерилизовал, начал выкладывать уже там в ультрафиолетовые шкафы их и такой думаю: «Вот, блин, всё, типа, мы завтра уезжаем, я этого больше не увижу. Никогда не увижу ни из того, что мы здесь делали, не увижу ни родственников, не увижу ни друзей, не увидишь никого».

Вы военнообязанные. Насколько лично вы ощущали угрозу оказаться на фронте?

— Я и моя жена, мы оба медики, и мы оба военнообязанные. И насколько я ощущал — я вам скажу, что я не просто ощущал. У меня, пока я находился там в предотъездное время, нарастало всё большее ощущение паники.

Это потому, что приходили клиенты, и многие из них — ну или у многих из них были родственники с каких-то улусов, то есть с деревень, да? Либо они сами оттуда. И мобилизация, она началась так, что она началась не с центра. То есть в центре старались шумихи не создавать, в том числе и в регионах, хотя… ну, то есть в регионах как бы они быстро перешли к центру, то есть там буквально несколько месяцев прошло и начали уже из самого Якутска забирать, но в первые дни начали забирать именно из деревень.

И ко мне приходили клиенты и говорили: «Блин, у меня сына забрали, у меня там вот того-то забрали, у меня там внука забрали». И они просто приходили туда, обычно это не среди дня. Это было в 3:00 утра, в 4:00 утра, в 5:00 утра. То есть просто приходили, когда люди спали, просто подъезжали, вручали повестку: «Всё, вы идёте с нами, обязательная мобилизация, вы подлежите призыву и всё». Там 5 минут на сбор, и вышел, и поехал. Я это слушал каждый день.

Задолго до войны и до переезда в Якутск вы несколько лет учились в буддийском дацане. Расскажите, как на вас повлияла эта учёба?

— Я не могу сказать, что это суперкардинально на меня повлияло, потому что с течением времени я понимаю, что вот какой-то стержень, который меня толкнул туда, вот эта вот основа, назовём это так, и к которой в итоге впоследствии я пришёл, она как будто бы вообще никогда не менялась. То есть как будто бы она у каждого человека вот есть, эта основа, и она никогда не меняется.

Я сейчас метафорой разговариваю. Человек оторван от этой основы, которая в нём присутствует, и именно эта оторванность, она создаёт в этом человеке запрос на поиск. То есть как будто вот у тебя всё есть, а как будто тебе чего-то не хватает. И это не зависит от статуса, не зависит от твоих денег, не зависит ни от чего. У тебя может быть всё хорошо.

В итоге всё это приходит к тому, что у тебя появляется такое ощущение жгучее, особенно… ну, у многих это так, что тебе чего-то не хватает, что что-то не так. Ты чувствуешь какую-то неполноту, неполноценность. И вот это вот стремление к этой полноте — а эта полнота, в общем, с точки зрения буддизма, она всегда присутствует в каждом человеке… Оторванность от этой полноты, она создаёт запрос в этом вакууме, и ты начинаешь её искать.

Ну так, в общем, с течением времени я пришёл к тому, что когда я обнаружил это в себе с течением времени, я понял, что это как бы оно всегда во мне было. Всё то, что со мной происходило, оно как бы просто двигало меня к этому. Определённые ситуации, они просто двигали меня в итоге к обнаружению того, что я искал.

Почему именно Бурятия, на ваш взгляд, стала одним из регионов, откуда на войну ушло так много людей?

— Есть вера в буддизме — это вера в учителя. И они в этом буддийском лидере в своём… многие из обычных людей, они видят человека достаточно авторитетного, в том числе и авторитетного в плане духовенства. И когда он заявляет такие вещи, они как бы думают: «Ну, наверное, окей». Да, и плюс ещё «я сам как бы за Путина был». Вообще все карты как бы сложились вообще нормально: вот я и пойду. То есть многие пошли добровольно.

А второй фактор: из регионов забирали больше относительно… если взять население и то, сколько забирали. Начали сначала же шерстить регионы, и особенно почему-то начали шерстить регионы, которые национальные. Я не буду сейчас в национальную тему углубляться, но вы сами уже размышляете на эту тему, но почему-то это произошло так.

В Якутии много начали забирать, в Бурятии начали много забирать, там с Тувы, с Калмыкии и так далее. С Бурятией… Бурятия вообще отличилась тем, что среди регионов больше всех оттуда забрали, больше всех погибших оттуда. То есть это вторая причина, наверное.

Когда вы впервые по-настоящему заинтересовались политикой?

— До четырнадцатого года я вообще как бы был индифферентен достаточно, назовём это так, то есть аполитичен. Ключевой точкой отправления в расхождении, скажем так, с тем, что происходит у нас, началось именно в четырнадцатом году, когда Крым захватили, оккупировали.

Я как сейчас помню: я, просыпаясь утром — у меня, по-моему, работа была не с утра, — я проснулся утром, включаю телевизор просто, и новости по поводу Крыма. И я такой: «Да ладно!» Ну, я просто в афиге был. Я такой думаю: «Серьёзно? Типа вот XXI век, и просто взяли, оттяпали кусок вообще чужой страны». И учитывая то, что я ещё в Крыму был, как бы я отдыхал там, у меня там тоже знакомые, и с Украины знакомые… Я такой подумал: что это за жесть происходит в стране, как вообще мы до этого дошли? Ну, то есть я такие вопросы начал себе задавать.

И именно в этот момент у меня такое ощущение появилось, что что-то происходит в этой стране не так, что так не должно быть. Ну, то есть не должно просто государство, в котором я живу, приходить к соседу и отбирать кусок соседнего государства. Это всё равно что взять, прийти в дом к вам или ко мне и сказать: «Всё, короче, вот эта комната теперь моя, ты сюда не заходи, и здесь ты никаких прав не имеешь».

Ну и, естественно, с четырнадцатого года я с этого момента стал более пристально наблюдать вообще за тем, что происходит в политике. Я начал смотреть… Ну, так как это событие произвело на меня негативный окрас, я подумал: что вообще наша власть делает, почему вообще, зачем она это сделала?

Естественно, я не начал смотреть новости, круглые сутки Соловьёва там и вот этих дегенератов. Ну, во-первых, они мне были отвратительны даже тогда, потому что сам ракурс того, как всё это происходит, и вот эта агрессивная манера — мне это вообще никогда не нравилось.

Я начал смотреть YouTube-каналы. Я на тот момент начал смотреть Владислава Жуковского, экономического обозревателя. Я и экономикой тогда интересовался ещё, мне было это интересно, и я его начал смотреть, а у него часто оппозиционные такие моменты проскакивали о том, что вообще наша власть делает, что она делает с нашей экономикой и так далее. Ну, то есть очень много тем было таких острых.

Дальше — больше. Я начал, естественно, слушать дальше. Там потом был — по-моему, даже до сих пор он есть, но потом я перестал им интересоваться, его слушать тоже за откровенный негатив и за откровенный вообще трешак… Это Дмитрий Камикадзе, по-моему, есть такой ютубер. В общем, он очень токсичным стал, и впоследствии я от него отписался. Но на тот момент он тоже обозревал то, что происходит в регионах, то, что происходит в стране, о том вообще, как люди живут, о том, что делает путинская власть.

То есть дальше я уже, на рубеже четырнадцатого-пятнадцатого годов — Навальный, естественно. Навальный в итоге для меня стал вообще маяком впоследствии. То есть он стал примером человека для меня и примером политика для меня, примером того, какой вообще должен быть политик в нашей стране. Он стал именно тем примером для подражания, как вообще должна вестись политика, как вообще должно вести себя демократическое общество.

И чем больше, естественно, я за ним наблюдал, тем больше понимал, что наш вектор власти — он вообще далёк от какого-то демократического общества. Вообще наша власть от низа до верха далека от демократии и вообще далека от примера того, как это должно вообще быть.

Вы построили успешный бизнес и стали известным человеком в Якутии. Вам доводилось работать там с высокопоставленными людьми? Что такие встречи позволяют понять о власти?

— Мы не так ещё давно запустили свой бизнес, и он тогда начинался ещё с такого массажного салона небольшого, знаете. И жена там начинала, и я занимался больше массажем, хотя она тоже… И там, в общем-то, маникюр, педикюр тоже был, мы только начинали тогда. И в основном я занимался массажем, но тем не менее как-то в этой сфере даже начали люди нас узнавать.

И дошло как-то до того, что через каких-то знакомых кто-то в общем так вот пришёл ко мне, ему понравилось — то есть я этому человеку помог, условно говоря, с какими-то его проблемами там, со спиной, да. Она имела какие-то связи с на тот момент действующей администрацией и с действующим тогда президентом Борисовым.

И на тот момент получилось так, что она сказала: «А не хотите вы…Вот приезжает Константин Цицин, он гендиректор, по-моему, был фонда ЖКХ или содействия реформированию ЖКХ… Ну, в общем, какой-то он был министр». Была встреча у них с нашим Борисовым Егором. И после этой встречи, как выяснилось, они там устроили потом сабантуй в резиденции этого Егора Борисова, президента.

А через вот эту знакомую она нам предложила мне приехать туда и, ну, как массажисту, сделать массаж вот этому Константину Цицину. Ну, я сначала думал, что я буду Егору Борисову делать, мало ли. А в итоге получилось так, что я делал его вот этому чиновнику, который приехал — такой здоровенный дядька был, необъятных просто размеров.

Когда я туда пришёл, естественно, там вот такие люди работают в этой резиденции, они начинают тебе говорить: как ты должен себя вести, чего ты не должен делать. То есть как будто ты пришёл не к человеку, а к какому-то, я не знаю, небожителю. Вот ты, короче, делай так, вот этого ты не делай и так далее и тому подобное. А мне никогда это не нравилось, я человек достаточно простой был.

Ну и сам кабинет этого массажа, он был почти напротив… То есть как бы так, наискосок немного. Вот как бы там их зал, там какая-то, видимо, сауна, ещё что-то в этой резиденции, я не знаю… Там у них стол накрыт, и они вот сидят там с голыми пузами своими и разговаривают на разные темы, а я вот в этом массажном кабинете работаю с ним.

И в момент просто, пока я работал с ним там около, может быть, минут 40 или часа, я просто видел, как они себя ведут. А вели они себя, знаете… Ну то есть ты, когда на политика смотришь по телевизору, у тебя создаётся впечатление, что они все такие очень интеллигентные, дисциплинированные, они никогда не скажут чего-то, о чём ты там… Ну, у многих людей такое и есть впечатление. Вот возьмите Путина, возьмите других политиков — они как молиться на них готовы, поставить икону и всё. И с другими политиками, со многими, точно так же. Это вообще странная черта у российских людей.

А тут я как бы увидел совершенно другую картину: как они просто сидели, бухали, ели, разговаривали на всякие заезженные темы. Плюс проскакивали темы, естественно, какие-то и политические. Я слышал такие вещи, из которых у меня сложилось отношение именно после этого, что людей обычных вообще ни во что не ставят. То есть для них это грязь под ногтями.

То есть они себя считают вообще людьми совершенно на другом уровне, и их мышление на другом уровне. И я не знаю, как такая пропасть начинает возникать с течением времени. Может быть, это деградация такая происходит, или они сразу такие, я хрен его знает, как это происходит, но они вообще… То есть из того моего посещения и визита у меня сложилось впечатление, что они вообще настолько оторваны от обычного человека, и им класть на самом деле вообще, что у этого обычного человека происходит, их не интересует. И на тебя они смотрят просто как на никого, на пустое место. Вот и всё.

Почему, как вам кажется, многие успешные люди промолчали, когда началась война, а вы не смогли и уехали?

— Те, кто против, и те, кто молчат… Причины, наверное, для меня, как для человека, у которого был свой бизнес, более очевидны. Потому что мы все не живём 300 лет или там 500 лет, у нас у всех одна жизнь текущая, да, и ты в этой жизни распоряжаешься своим самым дорогим активом. Это твоё время.

И когда ты свой самый дорогой актив, пол своей жизни потратил на то, чтобы наладить этот бизнес… Ты человек в первую очередь. Ты не можешь учитывать все факторы, которые будут влиять в дальнейшем на этот бизнес. Ты… человек — это такая скотинка, которая хоть и думает о будущем, но всё равно больше думает о том, что сейчас происходит, как он сейчас живёт, да.

И большинство из этих бизнесменов, каких-то, может быть, даже крупных, они не думали, что ситуация в стране станет настолько хреновой, в том числе и для ведения бизнеса. Как мы сейчас видим, мы уже видим все в Инстаграме, я постоянно вижу новости о том, что сейчас склады Wildberries горят, у людей там по 70 млн товара горит, по 15 млн, по миллиону — в зависимости от масштаба, да? Как сейчас душат этот бизнес. У кого он достаточно большой, его отжимают.

Кстати, у моих знакомых отжимали бизнес строительный, Единая Россия. Ну, то есть просто из Единой России приходили… Был успешный строительный бизнес у отца моего знакомого одного. И вот там напрямую к тебе приходят и говорят: «Вот ты либо с нами, либо ты не с нами». И всё. И сейчас это точно так же происходит.

И они, естественно, думают о том, что когда уже настолько всё далеко зашло, ты потратил на это большую часть своей жизни, и типа ты такой: либо, если ты скажешь всё, то ты всё потеряешь, либо если ты уедешь, то ты всё потеряешь. То есть у тебя два варианта: уехать и всё потерять или сказать всё и всё потерять. Но когда ты уезжаешь, конечно, ты всё равно часть какую-то… что-то, может быть, остаётся работать, если ты уехал и молчишь, что-то ты, может быть, продаёшь или вообще всё продаёшь и как бы переводишь активы свои во что-то другое, да.

Для бизнесменов, наверное, те, кто промолчал и остаются там и продолжают жить, делают это просто потому, что они социально приросли уже к этому месту. Им уже сложно поменять что-то, их семье сложно поменять что-то.

Ладно у нас в семье… Я когда уезжал, я свою жену спрашивал, я ей говорил, и сын рядом сидел. Я прямо вот мы все втроём сидели, я им говорил: «Мы принимаем решение об отъезде все вместе». И я им сказал, что если кто-то из вас двоих откажется и скажет: «Нет, мы не поедем», я им сказал: «Тогда мы останемся и как бы примем свою судьбу здесь, какая бы она ни была».

И среди моего окружения были люди и образованные — это раз. Были люди и во власти. Ну, те, кто во власти, понятно, что они практически все поддержали это, практически. Но у меня были даже знакомые, кто был депутатом, кто это не поддерживал, имя называть его не буду. Он прямо был за Навального. У нас были какие-то свои там сообщества, мы собирали их на днях рождения. И на этих днях рождения были разные тоже люди, разного там характера. И вот среди них был в том числе один из депутатов нашей местной думы.

И вот он, например, один из политических деятелей, он не поддерживал текущие векторы власти, он был сильно против, он поддерживал Навального. Ну, по совместительству он был там директором ещё одного заведения, назовём это так. И как бы, ну, за что честь и хвала.

И те, кто поддержали… Я говорю, среди них много и образованных людей, были люди, у которых были бизнесы среди моих знакомых тоже, кто поддержал. Мы сидели, спорили… Ну, на днях также вот на дне рождения собирались, где-то спорили, они свои доводы приводили, мы свои. Но когда у человека есть какая-то позиция — тем более в этом возрасте, в котором мы находимся, — ты просто словами вот так человека в очень редких случаях переубедишь.

То есть если у него уже есть какая-то позиция, если он, может быть, колеблется ещё… А если он уже её занял, ты хоть какие доводы ему приведи, он будет говорить тебе о том, что: «А вспомни девяностые, а как жили в девяностые! А смотри, что Путин сделал. Вот я девяностые помню, вообще был алес. Вот посмотри, а сейчас у нас вот бизнесы есть, вот мы можем вот то делать, вот это делать, смотри, как мы живём», и так далее.

Ты ему начинаешь говорить: «Ну это ты так живёшь, — говорю. — А другие люди, например, обычных каких-то специальностей, кто вот не такой, может быть, деятельный… Может, не хочет он бизнеса, может, он хочет просто работать учителем или врачом, и хочет получать за свой труд адекватные какие-то деньги для того, чтобы жить в нормальной стране». Ну то есть преподаватель, учитель, как в США, например, да, врач тем более — они могут жить спокойно на эти деньги и не думать о том, что тебе нужно взять ещё плюс 100-500 смен, как врачам, и жить в этой больнице, нахрен, не вылезать оттуда для того, чтобы вообще, может быть, смочь взять себе ипотеку потом там к годам не знаю к скольки и выплатить её.

Я говорю: «Ну посмотри, — говорю, — как живут другие люди, как живёт вообще страна. Посмотри на дороги, — говорю. — У нас в психоневрологическом диспансере с момента его основания, как он стоит по этой улице Котенко… Заезд туда идёт с асфальтированной дороги, а потом ты километр едешь до больницы по дороге, которая из года в год приходит просто в ужасное состояние, чтобы вы понимали».

Дороги в Якутске — это вообще супербольная тема. Понятно, что вечная мерзлота для текущих технологий — это небольшая проблема. В Канаде тоже есть места, где есть вечная мерзлота, но тем не менее там дороги как бы с ними всё в порядке. Но в Якутии почему-то нет. Все мы понимаем, как это происходит: ремонт дороги — это всегда финансирование, финансирование — это всегда коррупция и возможность ежегодно дербанить бюджет, дербанить оттуда просто миллионы рублей. Ну и в общем с дорогами всегда проблема.

Я говорю: «Посмотри на наши дороги». И вот эта Котенко, улица до больницы, она с момента основания этой больницы не делалась никогда. То есть там вообще асфальт не делался.

Что в Америке удивило вас?

— Мы выросли на американской музыке, на американских фильмах, на американском кинематографе. И естественно, когда ты попадаешь сюда, в Америку, и ты видишь это всё не на экране, а то, как оно сейчас здесь есть… Естественно, первые впечатления были вообще безумные. Было всё безумно интересно.

Удивительно, что ты видишь собственными глазами вот эти ровные дороги, вот эти прикольные зелёные газоны, я не знаю, вот этот частный сектор, который здесь… вот эта одноэтажная Америка, где у каждого есть какой-то свой дом, у каждого есть свой зелёный вот этот газон. И всё это, естественно, производило впечатление такое магическое достаточно.

И в сравнении… если сравнивать это с Россией, конечно… Как я жил в частном секторе: там, естественно, я по мере своих возможностей это облагораживал, как я это могу в рамках своего какого-то участка. Но когда ты выходишь за него и ты видишь всё то, что происходит там у тебя на улицах — что ты без внедорожника или без хотя бы кроссовера какого-то весной до своего дома не доедешь, потому что там встанешь где-нибудь в грязи… А тут неважно, какой сектор — частный, нечастный, — везде хорошая дорога, везде как-то всё аккуратно, не валяется тонна вот этого мусора.

Какая привычка из российской жизни исчезла быстрее всего?

— Мне теперь очень сильно приходится интересоваться политикой. (Смеётся)

Привычка перестать… ну, не питать иллюзий, стараться смотреть трезво на то, что происходит. И я не знаю, наверное… наверное, это не так сильно цепляться к тому, что ты достиг, того, что ты там сделал. Когда стоит вопрос жизни и смерти, то вопрос в том, что ты там сделал и то, что ты чего-то там добился, теряет смысл. Наверное, такая привычка — привычка не питать иллюзий.

Что должно произойти в России, чтобы вы хотя бы начали думать о возвращении?

— Я не верю, что в ближайшие… я не знаю, ну даже 10 лет… Я не могу гадать о том, сколько просидит на троне вот это подобие человека. Этот вектор власти, он не поменяется за 10 лет, за 20 лет он тоже не поменяется.

Эта система, она повязана прямо от самых вот низких местечковых чиновников, от самых… Я понимаю, о чём я говорю. У меня были люди, которые там в ЖКХ, например, работают, и они вот в этой коррупционной системе, в этом круговороте вот этих денег, они повязаны. А там, где деньги, в общем, там всё крутится, и всё вот это вот ничего не поменяется.

И они даже на своих каких-то… хоть немного власти у них есть, они будут участвовать во всей этой коррупционной хрени: делать кому-то поблажку, выдавать какую-то землю, выдавать её там, где они не могут выдать и где её нельзя выдавать, и так далее.

И вот эта вся система, она от самых низов просто до самого-самого верха… Взять Путина с его замками, яхтами; взять систему, которая должна быть отдельно от власти — религию, то есть РПЦ нашу; взять этого идиота в рясе, у которого там тоже часы за миллионы, яхты и так далее и тому подобное… Ну то есть я не верю, что это всё возьмёт и поменяется.

Как мой отец сказал — понравилась мне эта фраза: «Я поддерживаю тех, кто против этого всего, и даже если я не верю в то, что там что-то произойдёт, я точно не буду переубеждать других людей, чтобы они тоже не верили. То есть мне достаточно, что они верят, а я их поддерживаю». Просто у меня по этому поводу как-то, не знаю, порушились мои иллюзии. У них нет, они верят в светлое будущее. Ну классно, я поддерживаю всё то, что вы делаете.

Чего вы боитесь?

— Когда Навального задержали после того, как его этим нервно-паралитическим газом отравили, новичком этим… Когда он вернулся после комы из Германии, я ещё тогда думал, знаете: «Лишь бы ты не вернулся сюда, ну не возвращайся». Вот прямо у меня такие мысли были. Ну тебя уже убили практически, всё, тебя выдернули с того света!

Но этот человек… Это просто невероятно. Насколько был идейный человек! То есть настолько вот он, получается, верил, может быть, в поддержку свою, в народ, что всё-таки он проснётся… И человек просто своей жизнью пожертвовал. Я просто в шоке.

У тебя семья… Ну ладно ты. Я, например, за себя как бы… ну ладно, прорвёмся, да. Но у меня семья. У меня ещё ребёнок здесь родился абсолютно естественным путём — я вообще не знаю, как это произошло, но у нас родился здесь ещё ребёнок, гражданин Соединённых Штатов. И теперь у меня переживания ещё за него.

И у Навального была семья. И вот он… то есть он знает, что его точно возьмут, его точно посадят, у него есть семья, у него есть дети — он взял, пошёл на это. И он не побоялся, видимо.

А я боюсь, если отвечать на этот вопрос. Я, когда сюда приехал, я помню… Я помню тогда, когда его ещё взяли, посадили, я выходил на митинг тогда в поддержку Навального. Кстати, это единственный митинг… ну, не единственный митинг, на котором я был, я был на других митингах, но это единственный митинг, на котором очень много людей для Якутска собралось. Это собралось в жуткий холод. И митинг проходил так удачно, совсем недалеко от офиса моего: буквально там два шага я вышел просто, и я уже на площади Дружбы, и как бы я уже на митинге, и там очень много народу собралось. Это меня удивило тогда.

И именно этот митинг достаточно агрессивно власти стали разгонять. А когда я приехал сюда, мне сны даже снились постоянно. Помню, первый год мне постоянно снились сны о том, что я почему-то в России и меня забирают, вот меня разлучают с семьёй и меня забирают.

И поэтому чего я боюсь? Боюсь я туда вернуться при вот этом ублюдке и при его векторе власти, который будет после него. Боюсь того, что меня разлучат с семьёй.

Что даёт вам надежду?

— Надежда на то, что я туда не вернусь, нафиг, никогда.

Есть, конечно, надежда на то, что всё-таки поменяется что-то и всё-таки, я не знаю, выпустят всех политзаключённых, уйдёт этот ублюдок, не встанет другой ублюдок, что как-то начнёт налаживаться ситуация между странами, вот это сообщение… И что когда-то я смогу вернуться туда, будучи уже с документами, и не опасаться того, что меня даже с документами другой страны возьмут и там закроют. Что я смогу встретиться там лет через 20, через 15 со своими родственниками жены на их территории, предположим, да, или со своими друзьями.

Конечно, хочется в это верить. Ну, надежда умирает последней, как говорится.