Елена Гусева: «Майор полиции говорил: придумают вам статью»

Елена Гусева, чемпионка мира по зимнему плаванию из пермского города Березники. В составе международной команды переплыла Берингов пролив— 134 километра от Чукотки до Аляски — в 2013 году, за что её имя появилось в Книге рекордов Гиннеса.

Тогда ей казалось, что именно так вместе, сообща можно справиться с любыми задачами. А потом был 2014 год, захват Крыма… Постепенно Елена стала погружаться в политику. В 2020 году заявилась на выборы городской думы как независимый кандидат. Ей тогда не хватило 12 голосов на одном участке и 20 голосов на другом. После начала полномасштабного вторжения в Украину Елена протестовала. Она тогда была в Петербурге на соревнованиях: “Каждый день собирались люди у Гостиного двора, пока они не кончились”. Елена подвергалась давлению, побывала под судом, приговорившим ее к «обязательным работам». Даже их она попыталась превратить в протестную акцию.

Недавно Елена переехала в Батуми. И здесь продолжает поддерживать политзаключенных. Елена рассказала “Очевидцам” о своей любви к плаванию, о том,  как ей интересно исследовать границы своих возможностей и о том, как пыталась протестовать.

Расскажите о себе.

— Я Гусева Елена. Жила в городе Березники Пермского края в России. Просто человек, занималась очень многим, вышла на пенсию в качестве крановщицы, машинист мостового крана. Вот я уже одиннадцатый год на пенсии. Родина лишила меня всех этих заслуг, так что я теперь снова работаю.

Есть такой детский коллектив, 22 ребёночка. Я занимаюсь тем, что стираю, глажу, уборку делаю — ну, короче, помогаю их воспитывать.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Она полностью поменяла мою жизнь. Я была простая пенсионерка. Может быть, немного занималась какой-то политической активностью, пыталась участвовать в выборах. То есть я выдвигалась в муниципальные депутаты в своём небольшом городе. Вот. А когда началась война, всё это оказалось бессмысленным.

24 февраля я встретила в Санкт-Петербурге. Я была на соревнованиях, которые называются «Кубок Большой Невы». Организует Федерация зимнего плавания Санкт-Петербурга. Вот соревнования должны были начаться двадцатого числа. Я приехала 23 февраля со своим другом, и мы пошли на концерт Бориса Гребенщикова вечером. Потом мы узнали, что это был его последний концерт в России.

А утром всё это я узнала из новостей, потому что я постоянно мониторила, там уже были какие-то звоночки, какое-то движение на границах. Мне казалось, что это пугают, пытаются угрожать, там что-то добиться каких-то целей. Но утром я увидела эти вертолёты, которые летят над Киевом и сбрасывают прямо бомбы. И это был просто шок. Это было чудовищно.

Вы увлеклись моржеванием ещё в 15 лет. Расскажите, как это случилось.

— Ну, вообще, я выросла в бассейне, то есть я со второго класса занималась плаванием какое-то время. Таких звёзд с неба не хватало, выполнила второй взрослый разряд и закончила карьеру пловца.

А когда мне было 15 лет, я занималась подводным плаванием, и меня привлекли вот соревнования по зимнему плаванию. Тогда проводились чемпионаты Урала, какие-то старты там, где нужно было пробежать на лыжах в шортах или там проплыть в проруби, какое-нибудь двоеборье. Благодаря плавательной подготовке и общей физической побеждала. Мне было интересно этим заниматься.

Это такое массовое явление в уральских местах. Человек 200 прямо приходило купаться в проруби в нашем не таком большом городке. То есть вёлся журнал, там записывались. Сейчас никто не купается. Представляете? Пара человек. Прорубь рубилась два раза в неделю — по средам вечером и по выходным. Очень смешно было: приходили сначала бандиты плавали, потом менты, они прямо плавали.

Ваше имя внесено в Книгу рекордов Гиннесса после заплыва через Берингов пролив в 2013 году. Вы сделали это с четвёртой попытки. Почему вам так важен был этот рекорд?

— Ну, я, наверное, единственный — не наверно, а точно единственный человек, который четыре раза пытался преодолеть Берингов пролив. Мне важно было не рекорд поставить, мне всегда интересно заглянуть за границы человеческих возможностей, то есть проплыть в проруби немножко больше, чем это может человек, как считается, что может человек, или ещё что-нибудь такое. Ну, то есть на границе возможностей происходят интересные вещи. То есть что-то открываешь в себе, с чем-то сталкиваешься таким необычным.

Вот у нас проводились соревнования, всероссийские старты на Иссык-Куле ещё при советской власти. Вот. И там меня выбрали человеком, который может представлять Россию. Я рассказываю про девяносто первый год. Это первая попытка переплыть Берингов пролив. Тогда на огромном научно-исследовательском судне «Академик Королёв», которое впоследствии, к сожалению, распилили. Мне часто удаётся оказаться в каком-то интересном месте случайно.

Расскажите о самом заплыве. С кем вы плыли? Как организуется такая группа? Как идёт подготовка?

— Наши эти заплывы — это было не просто для себя, это для науки. На нас проводились эксперименты. Это всё имело прикладное значение. Ну, например, космонавт где-нибудь приземляется в каком-нибудь холодном море. Сколько он там может до прибытия помощи и как его можно отогревать? Это тоже очень важно. Способы обогрева — это очень серьёзная наука. То есть, например, спасшиеся при кораблекрушениях (часто «Титаник», например), когда их спасают и неправильно обогревают, тоже может быть летальный исход. Ну, нужно уметь правильно отогревать человека. Это был сумасшедший опыт.

Предыдущие неудачные попытки были в одиннадцатом-двенадцатом году, то есть каждый год, когда Берингов пролив оказывается тихим — а это всего лишь 10 дней в году, первые 10 дней августа, — вот наша международная команда уже готова. Каждый раз были какие-то странные обстоятельства, которые не позволяли нам это сделать.

А в тринадцатом году всё получилось. Мы плыли эстафетой. Это была международная команда из двух десятков стран. Люди, простые люди обычные, которые работали где-то на своих работах, которые очень любят плавать и занимают какие-то места в соревнованиях по зимнему плаванию, собрались и просто вместе сделали это.

У меня тогда был просто восторг от того, что люди из разных стран, с разным менталитетом, с разными привычками, на разных языках могут договориться и сделать очень трудное дело. Мне кажется, сейчас это очень нужный опыт — уметь договариваться. И очень много проблем стоит перед жителями Земли, которые нужно решать, а не вот это вот всё, что сейчас происходит.

Среди тех, кто плыл тогда с вами, были и украинцы. Как человек с таким опытом переживает сегодняшнюю войну, когда вчерашние товарищи оказываются по разные стороны границы?

— Я тяжело переживаю всё это. Мы на связи. У нас был один украинец. Мы с ним на связи. Я знаю, что у него происходит. Я знаю, как он ненавидит россиян, которые всё это устроили.

Мы общаемся, мы просто немного переписываемся в Фейсбуке. Он как бы не то чтобы там друг, приятель, он просто коллега по несчастью, очень активен в сетях. Он пишет обо всём, он из города Изюм, не разделяет людей по нациям. Он знает, что я за него.

Вы вышли с плакатом после начала войны. Как на это реагировали люди и чем закончилась эта ваша акция?

— Я даже не успела его развернуть. Меня прямо на подходе. А мы шли по Невскому проспекту. Весь Невский проспект был заставлен автозаками. Просто это были километры автозаков. Простые ПАЗики с решётками. Везде были эти машины с камерами опознавания лиц. Не знаю, у меня, хотя мы шли с другом, меня сразу выцепили космонавты из толпы. И я даже не дошла до гостиного двора. Меня сразу же посадили в автозак.

Вот. И когда он наполнился, то там на окраину, дальнюю окраину Питера отвезли. Вот там очень классные люди были. У нас сразу же в Телеграме чат автозака, с которыми мы до сих пор общаемся. Майор полиции, который не знал, что с нами делать. Он говорил: «Я всё понимаю. Сейчас придёт разнарядка сверху. Что с вами делать, по какой статье вас обвинить, почему мы вас задерживаем». То есть тогда ещё не было придумано этих законов. Дискредитация армии, там ещё какая-то была. Он так выражался. Майор полиции говорил: «Сейчас придумают, какую статью вам пришить».

В результате пришили антиковидную, но это было уже не в этот день, на следующий. Эти соревнования я провела так: ночь в отделах полиции, день я куда-то плыву, там какие-то медали у меня остались, они до сих пор где-то лежат у организаторов, потому что когда улетал мой самолёт, я тоже еле вырвалась из отдела. Я ещё пыталась сбежать. Вот меня догнали, пытались изобразить, как будто бы там бьют, заламывают руки, но делали это без души. То есть лишь бы показать начальству, что они такие звери. На самом деле очень нежно упаковали. Очень не хотелось в эти грязные вонючие отделы.

Я помню, было солнце. Был снег, конец февраля, всё это не укладывалось в голове. Последнее, за что меня приняли, это 27 февраля. Это день рождения Бориса Немцова, акция возле Соловецкого камня, которая была согласована партией «Яблоко». Там был Вишневский, да, Борис Вишневский, который всё это согласовал. Тем не менее нас упаковали за то, что там цветы были жёлто-голубые или маска с надписью: «Нет войне». Была досада, что приходится тратить время на вот эту вот всю какую-то полицейскую тягомотину. Ну, компания там собралась опять отличная. Нам казалось, что мы что-то можем сделать. Каждый день собирались люди у гостиного двора. Каждый день, пока они не кончились.

Через 17 дней после начала войны вышли с плакатом уже у себя в Березниках: «Мир Украине, свободу России, Путину трибунал». Простояли около часа, вас забрали, назначили штраф в 40 000 руб., которые вы отказались платить. Что было дальше?

— Ну, я отрабатывала общественные работы в парке. Это классика с алкоголиками, алиментщиками. Вот если это зима, то гребла снег. Если это осень, то подметала листики, забор красила.

Ну, красила я его своеобразно. Перед тем как покрасить, я писала: «Нет войне» и «Путин [ __ ]». Бежали бдительные граждане, говорили: «Сейчас мы вызовем полицию». Другие граждане говорили: «Она тут и так уже по решению суда, поэтому куда уже». Как-то так. Ну, это всё растянуто было на все эти 3–4 года.

Вы когда-нибудь ловили себя на мысли, что боль притупляется и вы начинаете привыкать к войне?

— Не то чтобы притупляется, а становится каким-то мерзко привычным. Ну, острота, да, прошла, и как-то нужно жить дальше. После того как у меня уже было две административки и угроза уголовки, я немножко заткнулась, ушла в себя. Сад, огород, работа, дети. У меня трое детей. Мама тогда ещё была жива, маме под 90. Ну как-то жила.

Как в вашей жизни появилась политика?

— Совсем не моё это — политика. Я действительно тихий, спокойный, домашний человек. Происходит ужасное, и я просто не могу оставаться спокойной. Я должна что-то изменить. Я должна как-то хотя бы попытаться повлиять. Просто это невозможно — жить обычной жизнью. Не получается даже плавать.

Я перестала участвовать в соревнованиях с начала войны, потому что, ну, я не знаю… Вот моя страна, флаги которой я разворачивала на соревнованиях, которой гордилась, которую я пыталась прославить, и она занимается вот таким чудовищным делом, ведёт войну агрессивную, несправедливую, чудовищную войну, которая не укладывается в голове. Я просто не могу заниматься, не могу обычную жизнь вести, когда это происходит.

Но ведь вы ещё в 2020 году заявились на выборах городской думы как независимый кандидат. А ещё до этого поддерживали Алексея Навального.

— Да, потому что плохо становилось до войны. Война, видимо, стала вот такой вишенкой на этом грязном торте, который начался. Я так… ну, для меня это был четырнадцатый год, это аннексия Крыма. Тогда мне показалось, что что-то идёт ну совсем не туда. И именно с того времени я занялась какой-то активностью в своём городе. То есть это было заметно, что никакие депутаты, представители народа, не слушают никого. Просто они выполняют, танцуют под дудку власти и что-то делают. Они же представители народа. Они должны прислушиваться к тому, что говорит народ, но этого не было.

Поэтому мы создали вот такую организацию под названием «Гражданский надзор», куда люди могли прийти, что-нибудь рассказать о своих проблемах городских. И мы пытались повлиять как-то на власть, чтобы эти проблемы решались. Началось с этого. У нас были активные мальчики, которые всё это могли. Юрист, деятель общественный, которые, ну, как-то умные мужики, которые всё могли решить, какие-то городские дела помочь решить. Наша организация плавно перетекла в народный штаб Алексея Навального, потому что это всё было в одном направлении.

Как вы переживали гибель Навального?

— Я была у себя дома в Березниках. Я не поверила. Я узнала эту новость от друзей из Перми. У нас тогда… мы немного помогали мужу Лилии Чанышевой, который жил тоже в Березниках. И я ему позвонила, мы встретились в кафе, и просто мы сидели и молчали, и ждали, что будет какое-то опровержение. Это… ну, это была не то чтобы ожидаемая, но это возможная была новость. И это была невозможная новость. Это очень было больно, и ненависть к тому, кто это сделал. Я ездила на похороны в Москву.

Как вы считаете, зачем Путин развязал эту войну?

— Я не знаю. Я не могу понять. Я не могу влезть в его шкуру. Вот есть такие злодеи, о которых ты читаешь в сказках, и есть в реальности. У них есть какие-то резоны для того, что они делают. У них есть свой срок, и это кончится.

Вы устроили заплыв в поддержку политзаключённых Дарьи Егеревой и Натальи Леангард, которым грозит от 10 до 20 лет лишения свободы. Почему вам отозвалась эта история, и вы решили не сидеть сложа руки?

— Ну, что касается плавания, когда я оказалась в Батуми, я как с цепи сорвалась. Я пошла в бассейн, плавала в бассейне, когда море стало не такое холодное. Ну, в холодном я тоже плавала не так много. Я плавала в море. То есть я просто… мне… оттянулась, что называется, это какая-то свобода, полёт, море.

Заплыв в поддержку этих замечательных женщин. Почему именно они? У нас в шелтере живут люди, которые тоже экологи, которые интеллигентные люди. После того как арестовали Дарью и Наталью, они успели покинуть пределы России, поэтому они на свободе. А Дарья и Наталья — они сидят в тюрьме совершенно ни за что. Я знаю, как это происходит, потому что я сама там побывала. Это ужасно, когда ты сидишь за этими толстенными стенами, за решётками, и ты знаешь, что ты хороший человек.

Вот. А почему заплыв? Ну, кто-то пишет стихи, кто-то занимается журналистикой. Я умею плавать. Я плаваю в поддержку. Я думаю, что кто что умеет, тот так и поддерживает. Мне хотелось показать, что они не одни, что их помнят, что их знают и что есть люди, которым не всё равно. Это очень важно, когда ты находишься в заключении.

А каким был ваш арест?

— Я провела в СИЗО полтора месяца. Потом меня отпустили под домашний арест, и полгода под домашним арестом. Потом был суд. Вот мне присудили 300 000 штрафа за донаты Навальному в двадцать первом году, но прокуратура хотела 4,2 года реального лишения свободы. И после суда прокуратура подаёт апелляцию. То есть приговор показался слишком мягким.

И вот в этот промежуток до следующего суда я покинула Россию, не стала играть в эту лотерею.

Как вы считаете, почему политическим сейчас дают такие огромные сроки?

— Чтобы запугать всех, кто остался, всех, кто следит за новостями такого рода, чтобы люди боялись что-либо сказать, что не согласуется с линией партии. Чудовищные сроки, да.

Каким вы видите будущее России?

— Много думаю на этот счёт. И я вижу Россию нормальной страной. Мне кажется, вот эта вся шелуха старческая отпадёт. Вот эта муть, как прошлогодняя листва, и будет новая Россия. Я вижу этих достойных людей. Они, к сожалению, здесь сейчас — полная набережная бегает по утрам. Украинцы, белорусы, русские.

Очень много людей достойных осталось в России. Те, кто помогал, те, кто верит в будущее. Из России не получится сделать Северную Корею. Не знаю, мне так кажется. У меня перед глазами новая возрождённая, нормальная Россия будущего. Есть люди, которые могут её построить, и они готовы работать так, как никто никогда в жизни. Силы есть, энергия есть, условия будут. Мне кажется, как-то всё это перевернётся, и мы сами не заметим, как всё кончилось, то, что сейчас происходит.

А мне кажется, это как пружина: она натягивается, и она тем сильнее вернётся в нормальное русло, чем ужаснее вот сейчас то, что есть.

Вы скучаете по родине?

— Очень. Там осталась дочка маленькая. Все дети у меня остались в России. Маленькая, 17 лет. Надеюсь, что она приедет ко мне этим летом. Она решила закончить школу. В школе у неё нет «Разговоров о важном», потому что мы очень много разговаривали о важном с директрисой этой школы. И она решила закончить одиннадцатый класс. А мне пока вернуться нельзя.

Вернётесь в Россию, если режим падёт?

— Да, я вернусь. Очень хочу этого.

Чего вы боитесь?

— Ничего не боюсь. Ну, у меня есть привычка воспринимать жизнь такой, какой она есть, действовать в предложенных обстоятельствах. Ну, то есть у меня есть мнение, есть отношения, есть набор каких-то инструментов, которые мне доступны. И ну как это по классике: делай, что должно, и будь что будет. Я живу как умею, ничего не скрываю.

В общем-то, вы знаете, очень интересно. Я когда плаваю… бывает, что я уплывала в молодости от берега, так что не видно было берега. Вот. А потом, когда у меня появились дети, мне стало страшно. Я перестала почему-то… вот когда появились дети, стало страшно уплывать от берега.

О чём мечтаете?

— Я мечтаю, чтобы на Земле не было границ. Сейчас, в наш век, весь мир, мне кажется, такая одна большая деревня с этими вот средствами связи, с этими очень быстрыми лайнерами, авиасообщениями. Мне очень хочется, чтобы когда-то моя мечта осуществилась, и я планирую дожить до этого.