«Я прогуливала “Разговоры о важном”. Это был мой протест»

Война началась, когда Людмиле (имя изменено) было пятнадцать лет. Она росла в семье, связанной с правоохранительной системой, спорила с учителями о Буче и наблюдала, как страх постепенно становится нормой. 

— Добрый вечер.

Я из маленького города на Урале, из Республики Башкортостан. Начало войны я помню отчетливо. Уже какое-то время в интернете и СМИ подогревали атмосферу вокруг на тот момент возможного конфликта. Мне было 15 лет, средняя школа.

Утро 24 февраля. Мы пришли в школу, и учителя говорили нам: «Всё нормально, это не война, неделя пройдёт и всё закончится». Был необъяснимый страх. Не смерти, а чего-то ужасного.

Я злилась на то, что какой-то человек со школьного портрета на стене посмел вторгнуться на территорию другого суверенного государства и начать жестокую и бессмысленную войну.

Одна неделя сменялась другой, постепенно начали внедрять «Разговоры о важном». Я понимала уже тогда, что это не просто так. Несмотря на угрозы руководства школы принять меры, я прогуливала эти нововведения. Это был мой внутренний протест.

Меня очень злило это всё. Я не могла поверить, что вот так просто — там убивают людей, детей, чьих-то сыновей и отцов.

Учителя говорили нам, что украинцы сами стреляют по своим жителям и инфраструктуре. Как сейчас помню слова моей учительницы по истории на мой вопрос о зверствах в Буче: «Никто их не убивал. Украинцы сами стреляют по своим, это провокация. Чтобы такие как вы верили, что русские — злодеи. Они провоцируют русофобию».

Уже сейчас, размышляя об этом, мне становится всё страшнее смотреть по сторонам. Неужели так просто заставить людей верить в это?

Прошёл месяц, два, затем год и другой. Школу я закончила и поступила в колледж. Учусь в Башкирском экономико-юридическом колледже. У него несколько филиалов, и он действительно является частным. Там обучают от специальности «Правоохранительная деятельность» до «Юриспруденции».

Отдам должное колледжу — патриотические мероприятия они не проводят, не принуждают скачивать государственные мессенджеры и разговоров о политике не поднимают в принципе. Не могу сказать, что в каждом филиале не заводят шарманку пропаганды, могу говорить только за свой. Но всё-таки небольшой просвет в этой бесконечной государственной пропаганде бывает.

Я боюсь, боюсь, возможно, больше, чем остальные. Так как учусь на сотрудника системы. Мои родители — сотрудники системы, и как началась война, мне чётко и ясно говорили: «Не высовывайся».

Мой отец — адвокат. Мамину должность на всякий случай называть не буду.

Разговоров стало меньше, это однозначно. Точнее, разговоры о политике и государстве пропали вообще. Если раньше хоть как-то это могло проскользнуть, то сейчас это очень и очень тяжело. Эмоционально вижу, что людям стало тяжелее.

Был разговор о том, что сотрудники, возбуждающие уголовные дела, вместе с этим обязаны давать бумажку с предложением пойти на войну. И тот, на кого уголовное дело, может либо написать согласие, либо отказ. Их не принуждают подписывать согласие. Более того, со слов моего отца, их даже бывает отговаривают идти туда. Несмотря на то, что сотрудникам, от чьего имени уйдёт этот доброволец, идет неплохая премия.

Моральную основу этих отговоров мне не объясняли. А вот свои мысли вполне могли высказывать из разряда: «Он же мясом пойдет туда, а у него ребёнок и жена». Человеческое там есть, но говорить об этом не принято.

Про изменение качества жизни думаю говорить не стоит — стало перманентно страшно существовать. Это понятно. Экономические проблемы тоже налицо. Если банально сравнить цены из 2021 года и на сегодняшний день даже на продукты, можно увидеть нехорошую картину.

Про покупку квартиры, думаю, для нашего и не только поколения об этом можно забыть точно. Ибо накопить даже на первоначальный взнос, я думаю, для обычного человека уже из разряда фантастики.

Больше могу сказать про изменение внутреннего ощущения, как раз про состояние стыда и страха. Город хоть и небольшой, но изменения я чувствую, как будто люди стали де-факто относиться друг к другу с очень большой осторожностью.

Когда знаешь, что людей сажают за репосты в социальных сетях и за «сохранёнки» десятилетней давности во «ВКонтакте», недоверие и осторожность мне понятны.

Не стоит забывать, что у многих родственники ушли добровольно или были мобилизованы принудительно. И как человеку, у которого погиб там отец, брат или сын, сказать: «Твой любимый человек погиб в войне просто так»? Думаю, морально это тяжело.

Единомышленники у меня, конечно, есть. Это друзья и знакомые, которые не принимают происходящее. Это можно обсудить между собой, обменяться историями о тех людях, которые считают иначе.

Безусловно, это помогает. Ты не чувствуешь себя одиноким в этом.

Очень помогают не сойти с ума и проекты на YouTube и в Instagram от независимых журналистов и медиа. Напоминают: ты не один, не все это принимают.