Максим Журило: «Лучше марафоны, чем войны»

Максим Журило – марафонец, триатлонист, бизнесмен. Известен как спортсмен-любитель экстремальных дистанций: участвовал в гонках Ironman, марафонах и дальних заплывах, включая переплыв Гибралтара. Основатель школы циклических видов спорта I Love Supersport (ранее I Love Running) и сооснователь соревнований по триатлону IRONSTAR. Также он создал платформу корпоративного благополучия Stayf.

После вторжения российских войск в Украину уехал учиться в Оксфорд и вышел из всех российских проектов. 

Поговорили с Максимом о войне, о беге как альтернативе войне, о возможности/невозможности дискуссий между людьми, занимающими полярные позиции. Максим считает, что такие дискуссии возможны, что им надо учиться, что развитие культуры обсуждений – альтернатива войнам. И марафонский бег – тоже.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Максим Журило. Я родился на Урале, вырос там, а потом учился в Москве и последние 15 лет занимался проектами в сфере спорта и здоровья. А первый из них был I Love Running, который потом вырос в I Love Supersport — это такая сеть спортивных школ для взрослых людей, которые хотят начать бегать, плавать, велосипед, триатлон, лыжи.

Это стал достаточно большим проектом. Мы открыли филиалы в пятидесяти городах в России и за пределами страны. А параллельно с этим появилась идея делать мероприятия. Я остался основателем компании Ironstar. Это такой российский аналог Ironman, то есть длинные дистанции в триатлоне. Параллельно с этим ещё появилось несколько проектов, связанных с витаминами и корпоративным здоровьем сотрудников.

Идея была сделать из этого такую структуру, которая могла бы вовлечь как минимум 2% населения России в активные занятия спортом. Но этому немного помешала война, которая началась в двадцать втором году. Я уехал из России, а параллельно с этим поступил в Оксфорд, закончил магистратуру по общественным политикам. Мне всегда было интересно всё, что связано с политиками здравоохранения, превенции спорта и образования. В настоящий момент живу в Оксфорде, занимаюсь проектами уже на более глобальном уровне, но фокус на здоровье и на спорте как методе сохранять и приумножать это здоровье по-прежнему сохраняю.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— На мою жизнь она повлияла кардинальным образом. Кроме того, что мы уехали из России, я расстался со всеми этими проектами: какие-то передал своим партнёрам, какие-то мы попытались продать инвесторам. В любом случае я не мог представить, что я таким образом закончу свою деятельность в России.

В настоящий момент меня уже с Россией ничего не связывает. Все проекты, которые там были и которые я хотел дальше развивать, к сожалению, я больше не развиваю.

24 февраля двадцать второго года в соцсетях вы написали пост о том, что это начало конца для текущего режима. Спустя время вы по-прежнему так думаете?

— Ну да, но просто, видимо, конец будет длинным. Я не думаю, что долгосрочно может сохраняться режим, основанный на насилии и на тех подходах, на которых он в настоящий момент основан. Поэтому рано или поздно это точно закончится. Вопрос — когда? Конечно, я думал, что это произойдёт быстрее, как, наверное, многие.

Из-за этого антивоенного поста у вас возникли проблемы с проведением Ironstar в Лужниках. Расскажите подробнее об этом случае.

— У меня было несколько этих антивоенных постов. Мы сходили 24 февраля на Пушкинскую площадь. Всё это вместе привело к тому, что отовсюду, где я был связан с государственными учреждениями — например, с РАНХиГС, где я несколько курсов читал, или другие образовательные программы, — меня быстро исключили.

Мы уехали, а на апрель у нас был запланирован Ironstar в Лужниках. Время было крайне тревожное. Видимо, люди, имеющие отношение к согласованиям, решили, что опасно делать мероприятия, в которых такие «неблагонадёжные» люди участвуют в качестве организаторов. Это поставило под угрозу проведение. Мы с партнёрами договорились, что я могу выйти и не участвовать больше — такое джентльменское соглашение. С тех пор я в российской деятельности Ironstar не участвую.

Момент был ещё в том, что президент Федерации триатлона России — это Ксения Шойгу, дочь Шойгу. Он тогда был министром обороны, и всё это вместе накладывало отпечаток. Плюс московские власти переживали о возможных протестах. Сейчас сложно представить массовые протесты в России, но в первое время многие, в том числе власть, думали, что они могут быть.

В марафонах, которые вы организовывали, участвовали разные люди, в том числе и из истеблишмента. Как вы думаете, как много из них недовольны тем, что Путин развязал войну?

— На тот момент, я думаю, большая часть людей, которые занимались спортом и «потели» рядом друг с другом, были, мягко говоря, ошарашены развитием событий. За годы развития проекта I Love Running в нём принимало участие много людей с абсолютно разных концов политического спектра: начиная от Алексея Навального и заканчивая людьми из правительства и губернаторами.

Когда они оказывались на тренировке в шортах и майке, а не в своих костюмах и галстуках, то все выглядели абсолютно нормальными людьми. Это очень очеловечивало. Мне казалось, что совместный спорт может примерять и объединять людей, направлять на созидание. К сожалению, не всё так получалось.

Хотя я не уверен, что сейчас на забегах в Москве многие хотят, чтобы война продолжалась. Я думаю, там гораздо больше антивоенных настроений, чем военных. Но это моя гипотеза.

Война как-то повлияла на проведение марафонов в России? Вы следите за тем, что происходит с любительским бегом в России?

— Каким-то образом слежу, потому что это большая часть моей жизни. Мне правда кажется, что любительский спорт — это объединяющая история. Буквально сегодня в Financial Times вышла статья про Бостонский марафон. Автор пишет о том, что марафоны с десятками тысяч участников и миллионами болельщиков — это кульминация объединения людей и гуманизма.

Я очень согласен с этой идеей. На большом марафоне в Лондоне участвует 53 тысячи человек. Они абсолютно из разных стран, с разным бэкграундом и взглядами, но все вместе участвуют в одном большом человеческом мероприятии. Мне кажется, это сохраняется вне зависимости от контекста. Может быть, в России это даже является отдушиной в мире, где появляется всё больше ограничений. Там можно почувствовать себя живым.

На международных марафонах в Европе по-прежнему часто можно встретить россиян, в отличие от олимпиад, здесь нет никаких запретов.

— В разных странах по-разному. Были страны, создававшие ограничения, с которыми я лично был категорически не согласен. Какое отношение россияне, которые против войны и не воюют на фронте, имеют к тому, чтобы их ограничивать в участии в любительских стартах?

Например, Швеция после начала войны сделала бан для всех граждан России и Беларуси. Какой в этом резон для страны, которая считает себя флагманом в правах человека? Другие страны гораздо более толерантны к обычным гражданам России, если те не участвовали в войне и не поддерживали её, что кажется мне справедливым.

В марафонах и полумарафонах участвуют тысячи людей. Почему это сейчас так популярно?

— Марафон — это как Эверест для городского жителя. Это вызов, который люди хотят разделять с кем-то ещё, ощущая поддержку. Все началось с Нью-Йоркского марафона примерно 50 лет назад, и за это время движение развилось до фантастических масштабов.

В Нью-Йорке или Лондоне на трассу выходит около 2 миллионов болельщиков. Это триумф человеческой воли. Может быть, это возникло потому, что войн в какой-то период стало меньше, и триумф воли стал сублимироваться в спорте.

Судя по количеству войн в мире, как-то не очень триумф воли сублимируется. Вы так не считаете?

— Это с чем сравнивать. Относительно Средних веков количество войн сейчас ничтожно мало. Но их природа меняется, они становятся технологическими: дроны, роботы, человек уже не так задействован. А у человека есть тело, с которым надо что-то делать. Пусть лучше все бегают марафоны, чем занимаются войнами.

Вы стали первым россиянином, переплывшим Гибралтарский пролив. Расскажите про свои ощущения.

— Для меня любительский спорт стал метафорой достижения целей, которые кажутся невозможными. Когда я начинал готовиться к первому Ironman, я плавать особо не умел — просто держался на воде. Плыть кролем длинную дистанцию казалось невозможным.

Я начал учиться, искать методики. А когда стало получаться проплыть 2 км в бассейне, пришла идея поставить цель за границами возможного. Гибралтар был такой целью: из Испании в Марокко, 17 км в самом узком месте, волны, течения. Мы сделали это втроем.

Спорт хорош тем, что цели в нём зависят только от тебя, а не от внешних факторов или политики. Это ощущение авторства и ответственности очень важно психологически. Пробежишь ты марафон или нет — не зависит от Путина. Это хорошее ощущение.

Есть ли среди ваших друзей или родственников те, кто поддерживает войну?

— Из близкого окружения таких людей нет. Есть люди, которые относятся с пониманием к официальной позиции, их немало. Причём такие люди есть не только в России, но и за границей.

Что может обрушить режим в России?

— Я не думаю, что его что-то прямо сейчас обрушит. Смена правителя будет чем-то, что существенно может повлиять. Как смерть Сталина повлияла на советский режим, так и уход Путина может изменить ситуацию в ту или иную сторону. До этого момента сложно спекулировать.

Вы учились в Оксфорде. Чему именно и как там воспринимается война в Украине?

— Я учился по программе Public Policy (общественная политика). Это генералистская программа для людей из разных областей: экономики, госслужбы, консалтинга. Мне было интересно всё, что связано с политиками в области здоровья.

Здравоохранение — огромная нагрузка для любого государства. Как делать так, чтобы люди меньше болели и как сокращать издержки через превенцию и спорт? Это вопросы, которые я исследовал. До войны у меня было взаимодействие с Минздравом России, и я надеялся принести этот опыт туда.

Что касается отношения к войне, то спустя годы она уже не так сильно на радарах. В двадцать втором году война была везде, сейчас внимания меньше — добавились события в Газе, Израиле, Иране. Можно выделить три категории людей в Оксфорде: те, кто категорически против войны; те, кто негромко поддерживает Россию (часто это студенты из стран, пострадавших от действий Запада, с антиколониальным нарративом); и третья категория — «реалисты».

Реалисты фактически оправдывают войну?

— Они не оправдывают, а говорят, что нужно смотреть на мир таким, какой он есть, а не каким мы хотим его видеть. Их тезис: в мире нет верховного органа управления, поэтому суверенитет всегда под угрозой. С точки зрения их логики, «если медведя тыкать палкой в глаз, он может ответить». И виноват в ущербе будет не только медведь.

Один из наших очевидцев считает, что политики деградировали. Как специалист по HR можете объяснить, почему так произошло?

— Я не совсем согласен. Политики во все времена были разными. В Великобритании нынешние лидеры не сильно отличаются от прежних. Они проходят одну и ту же школу, учатся в тех же университетах. Оксфорд закончили 33 премьер-министра из 57. Почти все они учились на программе PPE (Философия, политика и экономика).

Это кризисный момент для мира, но он не первый в истории. Если сделать «зум-аут», то в мировой истории бывали моменты и похуже.

У вас есть ощущение, что мир находится на краю глобальной катастрофы?

— Я вижу кризис демократий и рост популизма. Политики предлагают простые решения сложных вопросов, которые нравятся избирателям, но не работают в реальности — например, в вопросах миграции.

Но демократия может вырулить через ошибки. Коллапса в демократических странах я не вижу. А в автократиях смены правителей всегда приводят к переменам, правители не вечны. Мне не видно точки, где всё должно сойтись в абсолютный крах.

А непредсказуемость Трампа вас не пугает?

— С Америкой всё не так плохо. Экономика и фондовый рынок растут. Даже если Трамп придёт, через четыре года будет новый президент. Система достаточно устойчива.

В одном интервью вы сказали, что могли бы быть министром здравоохранения в России. Что бы вы изменили?

— Я бы хотел быть полезным в области пересмотра политик. Основная проблема — огромные бюджеты тратятся на лечение, а нужно строить систему превенции. Ни одна страна пока полностью не решила эту задачу. Если бы в России появилась возможность работать в этом направлении в условиях открытости, я бы с удовольствием включился.

Вы вернётесь в Россию, если режим падёт?

— Да, если будут существенные перемены к открытости, демократизации и интеграции в глобальное сообщество. Такие люди, как я, имеющие международный опыт, могли бы многое привнести.

Посмотрите на пример Грузии при Саакашвили, когда он призвал выпускников иностранных вузов вернуться и строить страну. У меня есть друзья, которые после Гарварда вернулись делать реформы полиции и муниципалитетов. Если в России будет подобное обращение и открытость, я рассмотрю такую возможность.

Чего боитесь больше всего?

— Сложно сказать. Существенных страхов, наверное, нет.

О чём мечтаете?

— О том, чтобы люди решали конфликты в дебатах, а не на войнах. Оксфорд — родина академических дебатов. Там дебатному клубу 200 лет. Это способ обсудить даже самые острые темы, такие как «спровоцирована ли агрессия в Украине» или «сумасшедший ли Трамп».

Когда в разговоре раскрываются разные позиции и люди готовы слышать друг друга, это расширяет восприятие мира. Я мечтаю, чтобы люди лучше спорили с пеной у рта в залах для дискуссий, чем применяли силу.