Алексей Москалёв: «Машенька, вставай. К нам идет полиция»

Алексей Москалёв — уроженец Ефремова, предприниматель, папа школьницы Маши Москалёвой. 

В 12 лет Маша нарисовала в школе на уроке ИЗО антивоенный рисунок. За тем, что случилось дальше, следил весь мир: семью забирали в полицию и ФСБ, на отца-одиночку завели административку, потом уголовку, он пытался бежать из-под домашнего ареста — но неудачно, в результате отсидел почти два года в колонии за «дискредитацию армии». «Мемориал» признал Алексея Москалёва политзаключенным. Сейчас отец с дочерью находятся во Франции. 

О том, почему никогда не хотел работать на государство и в чем видит причины террора и войны; о российских тюрьмах и их сидельцах; о необходимости покаяния во имя будущего и о Маше, ради которой живет, Алексей Москалёв говорит в проекте «Очевидцы».

Расскажите о себе.

— Зовут меня Алексей Москалёв. Всю жизнь прожил в своём городе. Занятия были у меня практически очень разнообразные. Сначала занимался фермерским хозяйством. Потом предпринимательством. У меня ведь было и кулинарное образование, в 16 лет учился. Я знал, что такое государственное предприятие, какое там отношение. После этого я себе дал такую задачу, чтобы больше на государство не работать, а работать именно на себя.

Откуда у вас негатив по отношению к работе на госпредприятиях?

— Вы знаете, когда приходилось работать в пищевых производствах, такой насмотрелся, что, ну, я думаю, пересказывать даже страшно. Когда идёт варка, кастрюли падают на землю, на пол, разливаются макароны. Через 10 минут раздачи у них времени нет. Они начинают сапоги одевать и макароны подбирают, ногами загребают лопатой. И это всё идёт на раздачу.

Сметану, когда разводят водой и, ну, все вот эти вот проблемы, это настолько свинство, это вообще просто невозможно. И зарплата к тому же была вообще копеечная. Приходилось сталкиваться, когда уже работал, занимался фермерским хозяйством, частным, подсобным, когда скот приходилось давать на мясокомбинат и когда сталкивался с такими тоже ужасами, когда скотина ждёт убоя по неделе и более под открытым небом, не кормлена, не поена, она ждёт убоя.

Некоторые не выдерживают, просто умирают. И когда я заведующей цеха задавал вопрос, говорю: «Ну как же так? У вас, наверное, много гибели животных, как-то вы списываете?» Ну да, боже упаси. Всю дохлятину, всё идёт на колбасу, всё тут вот проблем нет. То, что пришлось увидеть, я больше не хотел сталкиваться с этими ужасами.

В квасных бочках, когда завозили квас, квас распродавали. Температура на улице 32—35, бочки не промываются. На дне остаётся вот эта вот закваска. Извините за откровенность, кишуют черви, они снова заливают вот этот квас и снова продают населению. Вот эти пищевые производства мне просто отчаянный так дали шаг, что больше не сталкивался с такими проблемами.

Я вам расскажу, что такое санстанция. Заведующая подбегает: «Так, сейчас придут санстанции, будьте наготове». Приходит комиссия, она прямо: «Девочки, поварам быстренько цыплёнка табака сделайте». Всё, они быстро нажарят, цыплёнка табака сделают, что-нибудь там из закусок и всё. И она их увозит, уводит их к себе в кабинет, там посидят, ну, естественно, коньячку долбанут, и всё у них проходит гладко. Они даже сюда на кухню не заходили ни разу. Я их ни разу не видел. Всё, они подписывают так, всё нормально, всё принято без проблем.

Откуда у людей такое отношение к другим?

— Вот это отношение, оно и сталкивается и сейчас. Посмотрите, какое у нас население. Я просто хочу привести пример небольшой. Когда Маша приходила из школы, как раз на последних днях: «Пап, я больше не пойду в школу, я очень боюсь. Меня дважды снимали сотрудники полиции». Это вот за рисунок. Я сказал: «Маш, я приду к тебе лично встречу на следующий день и лично заберу тебя из школы. Нечего тебе бояться».

Я пришёл на следующий день в школу, сидел в фойе в коридоре, дожидаясь с другими родителями, которые ожидали окончания уроков своих детей. Директор школы увидал меня. Она вызвала сотрудников полиции мгновенно. Через 5 минут прибыла машина, подошли ко мне в фойе, назвали мою фамилию и задали вопрос: «Вы знаете, по какому вопросу мы у вас подошли к вам?» Меня это удивило. Я говорю: «Нет, откуда мне знать?»

Ну, расскажете, наверное. И они мне в этот момент, я единственный раз, когда увидел первый раз Машин рисунок, они мне показали альбом: «Вот, видите, чем занимается ваша дочь». Меня это очень удивило. Я говорю: «Что здесь криминального? Чтобы мой ребёнок, 12 лет девочка, могла заинтересовать сотрудников полиции, тем более в таком объёме». Но вы же понимаете, что вот видите, она антивоенный рисунок нарисовала.

Я говорю, что она выразила своё отношение к происходящему. «Ну вы же понимаете, что мы ведём военные действия, ну как бы войну с Украиной». Я говорю: «Нет, подождите, войну ведёте вы. Мы с своей дочерью никакой войны не ведём. И против Украины, против народа Украины мы ничего плохого не имеем». Сидели рядом родители, которые ожидали своих детей. Вы думаете, кто-нибудь, кто-нибудь из родителей возмутился?

Ну как же так? Вот ребёнка можно ли преследовать за рисунок? Ну кто-нибудь? Нет, ни одного. Наоборот накинулись: «Да, таких родителей надо забирать у них детей, ограничивать в родительских правах. И вообще в тюрьму нужно сажать». Вот, собственно говоря, такие потомки советские, вот они наяву.

Что не так с людьми?

— Ну, давайте исходить из того, что всё-таки большая часть — прошли потомки сталинских палачей, стукачей, надзирателей, кагэбистов. Вот они, большая часть, они вот сейчас вот их дети, внуки — от свиней не рождаются благородные олени. Это всё на уровне генетики. Это моё самое-самое строгое убеждение. Яблоко от яблони недалеко пойдёт.

Ваша семья пострадала от репрессий в тридцатые годы?

— По маминой линии дедушка с бабушкой занимались хозяйством. У них было крупное хозяйство. Рабочих нанимали, которые помогали. У них были земельные паи там всё. И когда вот пришла советская власть, их репрессировали, их сослали. Всё отобрали. Было у нас, да.

В Ефремове вы создали мини-зоопарк. Расскажите о нём.

— Маша появилась на свет. И чтобы привить ребёнку любовь к животным, чтобы она мне помогала физически, к труду её приучать. Ну вот я на своих предприятиях бывших, где занимался в последнее время строительными материалами, лесом занимался, у меня небольшая база была, чтобы она не пустовала.

Вот я развёл там такой мини-зоопарк, где я держал индийских павлинов, фазанов разных пород, диких уточек, декоративных курочек, декоративных кроликов. Маша помогала мне постоянно. Мы ходили, она ухаживала за животными. Очень было ей интересно, когда рождались маленькие. Всё это ей очень помогало в жизни.

Вы растили дочь в одиночку. Почему так получилось?

— Ну, Машу я воспитывал практически с 3 лет, с 3,5 лет, когда мы с Машиной мамой расстались. Ей было 3 годика. В 3,5 годика я отдал её на подготовку в первый класс. И она практически с 3 лет до 6,5 лет ходила на подготовку в школу, а уже с 6,5 она пошла в первый класс. Ребёнок для меня был долгожданный, любимый. Во-первых, она единственный ребёнок. Родилась она поздно, когда мне было 41.

Вопрос даже не стоял, когда мы с Машиной мамой расстались, с кем будет ребёнок. Я сразу сказал, что этот вопрос вообще не обсуждается. У неё же был ещё ребёнок от первого брака — Даша, её сестра, и она попросила: «Лёша, можно, чтобы Даша пожила вместе с вами?» Я говорю: «Конечно». Какой вопрос? Даша до 10 лет прожила со мной. Мама пока за это время устраивала свою личную жизнь. Я ей сказал: «Пожалуйста, устраивай». Я не буду помехой.

Самое тяжёлое время, наверное, было после развода, когда мы с Машиной мамой расстались. Это первые месяц-полтора, наверное. Это самые тяжёлые были, потому что, ну, вы сами понимаете, что пришлось всё на своих плечах. То есть это и приготовление пищи, это поход в магазины, это покупка еды, одежды для детей, и тут же этот зоопарк нужно было всё это обслуживать.

И в школу детей водить надо было. И всё это на одни плечи, и домоуборка, и стирка, и, ну, короче, вот всё, что можно было, всё на одни плечи. Вот этот момент был самый тяжёлый. Ну, а потом где-то месяц через полтора всё потихонечку уже стало в свою колею входить, уже нормально.

Насколько у вас были доверительные отношения с дочкой?

— Конечно, когда случилось вторжение наших войск, так называемое СВО, в двадцать втором году, я Маше показывал вот эти преступления, которые творились нашими солдатами на оккупированных территориях, в том числе военные преступления в Буче, когда были грабежи, убийства гражданского населения, насилие и так далее.

Маша очень тяжело восприняла к себе, к сердцу всё вот это увиденное. Конечно, были попутные вопросы: «Папа, зачем это, что, чего, как всё?» Старался ей рассказать и показать и сделать рассуждение, чтобы она поняла. Мы стараемся делиться. И что-то она говорит, что-то я ей говорю. Нет у нас таких тайн сильных.

А позже вы не жалели о том, что так откровенно делились с дочерью информацией о войне?

— Нет, ни разу не пожалел я об этом. Воспитывал ребёнка, чтобы была честная, откровенная. Всегда высказывала своё мнение, то, которое она считает нужным, а не то, которое навязывает ей сверху. Я всегда придерживался именно этой политики и ни разу не жалел. И меня многие после того, как я уже вышел из места лишения свободы, многие спрашивали: «Не жалеете ли вы, что всё так произошло?» Нет, ни одного раза не пожалел.

Почему большое государство стало преследовать маленькую девочку за рисунок?

— Ну, репрессии начались задолго до этого. Главное то, что сейчас ведь не осталось ни одного государственного учреждения — я имею в виду школы, технические какие-то вузы, университеты, институты — где бы не присутствовала рука ФСБ, понимаете? И руководители этих учреждений, директора школ, они очень тщательно сотрудничают с фээсбэшниками.

Было ли предсказуемо, что Россия дойдёт до всего этого?

— Конечно, вы знаете, я не хочу как бы хвалиться или как-то вот себя возвышать, но в 2000 году, когда Ельцин после себя поставил Путина — а я считаю, он поставил, а поставил взамен на свою неприкосновенность, это 100%. О выборах там вообще речь не шла. Поэтому я с самого начала сразу понял, что как только Путин станет президентом, Россия ничего хорошего не ждёт, будут репрессии и будет развал России.

Я это с самого начала… Меня всегда поражало другое, что либералы, так называемые, в то время очень многие поддержали Путина. К сожалению, вот либералы очень заблуждались.

Вы родились в шестьдесят восьмом году. Вы застали и времена застоя, и перестройку, и девяностые годы. После развала СССР казалось, что у России есть шанс. Что пошло не так?

— Самый идеальный шанс был — это при Ельцине. Был вопрос, что мог стать президентом Борис Немцов. Это был самый шанс, который был упущен навсегда. Здесь, конечно, немножко была и ошибка самого Бориса, когда ещё не стал президентом, да, и он уже свою программу выдвигал.

Я помню его интервью, когда его спрашивали, что вы собираетесь делать с предыдущей властью, если станете президентом. Но он, видите, вот человек, на мой взгляд, он чересчур откровенный. И первое, что он сказал, что буду разбираться с коррупцией, которая творилась при Ельцине. Естественно, он после этого поставил крест своей карьере. Всё, здесь уже больше вопрос не стоял, чтобы он стал президентом.

И Ельцин поставил Путина, человека лояльного, который пообещал 100% полную неприкосновенность. Шанс был, вот я говорю, если был бы сейчас Борис Ефимович, во-первых, Россия была бы, конечно, страной европейской, я так считаю.

Есть мнение, что России вообще не дано выбраться из авторитарной колеи. Что вы об этом думаете?

— Мне трудно и тяжело говорить, но, к сожалению, это так. По крайней мере, ближайшие несколько поколений это вообще не грозит, потому что большая часть населения — это потомки сталинских палачей, стукачей, надзирателей, кагэбистов. И чтобы Россия поменяла свой курс, пройти надо несколько поколений.

Чтобы россияне покаялись в преступлениях, в поддержке преступного режима. Это нужно пройти очень много лет, и без покаяния не будет ничего. Ни о каком будущем России вообще речь не может идти без покаяния. Это и за Молдову, Приднестровье, это и Грузия, Абхазия, Южная Осетия, это и Украина. Здесь много за что нужно покаяться. За все преступления.

Зачем Путину была нужна эта война?

— Потому что экономика шла уже к упадку. Ему нужно было как-то это населению преподнести. И поэтому сейчас у него есть за что уцепиться. «Вот видите, ну мы же вот не виноваты, да? Экономика у нас сейчас в упадке, но война виновата». Есть что населению преподнести.

А население, извините меня, ну уж если уж говорить, давайте — большая часть всё-таки политически неграмотные, экономически тоже безграмотные, понимаете? Они внимают тому, что идёт с пропагандой. С кем бы не поговорил, они пересказывают то, что слышали накануне с телевизора. До такого маразма доходит.

На улице столкнулся с человеком, с которым общался. Он раньше тоже предпринимательством занимался. Потом это дело всё забросил, уже пенсионер. Он останавливает меня, и у нас начинается дискуссия. И вот он начинает мне как бы жаловаться, плакаться в жилетку: «Алексей, посмотри, что творится. Зачем наши ребята погибают в Украине, кого они там защищают? Посмотри, как выросли цены в магазинах, посмотри, какие пенсии копеечные. Я не могу себе позволить ничего купить из еды. Прихожу в магазины, я только любуюсь на продукты».

И он мне начинает жаловаться вот в эту жилетку. Я знаю прекрасно, что он любитель этой власти, он приверженец Путина. Я ему задаю встречный вопрос: «Ну то, что ты мне говоришь, я это прекрасно знаю. Зачем ты мне это говоришь? У меня вопрос: а за что ж ты поддерживаешь Путина и любишь его?» Он опускает голову, пауза и он: «Нет, ну он всё равно всё правильно делает». Вот скажите, что это не маразм населения? И вот таких вот большая часть. Это биомасса.

Как развивались события после того урока ИЗО в апреле двадцать второго, на котором Маша нарисовала антивоенный рисунок?

— Когда я пришёл последний раз за Машей лично встретить её в школу, когда сотрудники полиции приехали по звонку директора, в этот раз мне показали её рисунок первый раз, и они составили несколько протоколов, которые я не знакомился с ними и не подписывал их. Ну, они в качестве понятых взяли директора школы и несколько учителей и классного руководителя, которые без всякой проблемы подписали эти протоколы.

Нас с Машей под конвоем посадили в машину и увезли в учреждение полиции. Завели в кабинет к начальнику полиции, где находился начальник полиции и его несколько помощников. Машу отвели в соседний кабинет. Меня он начал, скажем, не допрашивать, а такую дискуссию вести, шантажировать, пугать о том, что ты неправильно воспитываешь ребёнка.

«Ты прекрасно знаешь, что ты один воспитываешь ребёнка, у нас нет проблем у тебя отобрать её». А я говорю: «По какой причине?» А по той причине, что ты неправильно её воспитываешь, не патриотично. «Посмотри, какие она рисунки рисует». И после 3—3,5 часов такой вот беседы, шантажа, угроз он дал приказ составить ещё несколько протоколов.

И нас с Машей отвезли уже в местный суд, где мы пробыли 3,5 часа в ожидании, пока судья ознакомится с нашим делом административным. Это было первое административное дело. Это было 25 апреля двадцать второго года. Ну, когда судья зачитала приговор по административному делу, да, и она в протокол это не внесла за рисунок, именно за рисунок, но на словах сказала, что вы же понимаете, что вы неправильно воспитываете ребёнка.

«Если так будет дальше продолжаться, то, скорее всего, из административного перейдёт в уголовное». Ну, по административному делу нашли мне несколько дискредитирующих статей в Одноклассниках, и судья вынесла постановление — 32 000 штраф. После этого мы вышли с Машей. Маша была голодная, напугана: «Пап, я больше не пойду в школу. Я боюсь, что хочешь со мной делай, но в школу я больше не пойду».

Но я попытался как мог уговорить её. Казалось бы, больше проблем-то не будет. Ну, кое-как мне удалось Машу уговорить. На следующий день я её отвёл в школу. И в 9:30 дня буквально утром опять раздался звонок. Звонил классный руководитель, она сказала, что вам надо срочно явиться в школу. Я: «Что произошло опять?» Приезжали сотрудники ФСБ и Машу забрали к себе.

То есть вы представляете, ребёнка забрали сотрудники ФСБ без опекунов, без ведома родителей. То есть классный руководитель вывела её за ручку и отдала. Вот так мы, родители, своих детей доверяем школе. Никакой проблемы не было. Они вот могут отдать кому угодно: сотрудникам полиции, сотрудникам ФСБ, может ещё кто-то там какую-то корочку покажет.

Ну, я, естественно, быстро оделся, взял необходимые документы и приехал в учреждение, где меня обыскали, забрали борсетку, документы, телефон, ключи, отвели в кабинет сотрудников ФСБ. Сотрудник практически вёл со мной беседу где-то 3,5 часа. Первые вопросы, конечно, были это какое у вас отношение к нашему президенту, к СВО? Как вы относитесь вообще к тому, что мы ведём военные действия с Украиной?

В конце беседы сотрудник ФСБ предложил: «Вы знаете, мы поговорили с вашей дочерью, девочка вроде и грамотная, хорошо рассуждает. Вы знаете, вы не хотите, чтобы ваша дочь возглавила какое-нибудь молодёжное движение нашей группы?» Они пытались как бы нас завербовать. «Мы вам поможем в дальнейшем, мы поможем карьере Маши. Она окончит школу, мы поможем без вступительных экзаменов в институт поступить».

На что я сказал — как бы помягче, потому что Маша была в соседнем кабинете и что с ней происходит, непонятно, какое может быть давление — я сказал, что Маша ходит в кружки, много изучает иностранных языков с преподавателями дополнительно. То есть у неё времени на это просто нет. После этого не было никаких больше предложений, и всё этим делом ограничилось. С 26 апреля двадцать второго года по 30 декабря нас никто не трогал.

Тогда почему 30 декабря двадцать второго года они снова пришли к вам?

— Они завели уголовное дело уже, потому что в моих соцсетях я же продолжал выкладывать свои наблюдения, комментарии, ссылки, видео преступлений. Это им, естественно, не понравилось. А потом ведь по закону, если в один год есть уже административные наказания и плюс ещё продолжение этому, они уже заводят уголовное дело.

30 декабря решили под Новый год сделать нам подарок. Опять с 6:30 утра, когда я уже собирался в свой зоопарк, раздался звонок. Я поднял трубку, был мужской голос невнятный. Как в дальнейшем я понял, это был проверочный телефон, нахожусь ли я дома. У меня какое-то волнение произошло. Я подошёл к окну посмотреть, что происходит. Увидел три машины.

Неподалёку стояла пожарная машина МЧС. Собираются люди, человек 12, на плечах у них болгарка, режущий инструмент, и вся вот эта масса идёт в наш подъезд. У меня уже не осталось ни малейших сомнений, что идут под нашу душу. Я быстро забежал в спальню, где Маша отдыхала: «Машенька, вставай, к нам идут сотрудники полиции». Маша перепуганная: «Папа, что нам делать?»

В дверь стали раздаваться стуки, звонки. Первые минуты я не открывал дверь, но когда они уже завели болгарку, стали резать дверь, смысла уже держать дверь закрытой не было. Я открыл дверь, и эта вся масса — фээсбэшники, сотрудники полиции и из опекунства — ворвалась в квартиру. Меня быстро положили лицом на пол, стали давить на спину ногами, на голову. Предъявили бумагу, что они должны провести у нас обыск.

Зачем эта демонстративная жестокость?

— Вы знаете, даже когда происходил обыск, давление вот это вот, чтобы страх навести… Это был даже не обыск, это был погром квартиры. Они срывали со стен фотографии, картины, топтали ногами, вытаскивали из платяного шкафа вещи, бросали на пол, выворачивали наизнанку. Все вещи на компьютерном столе бросали на пол, переворачивали диван, кровати, вытряхивали подушки.

Забрали они компьютер мой рабочий, флешки, сим-карты, телефоны. Даже забрали телефоны детские, нерабочие кнопочные — восемь штук. Забрали семейный альбом, документы из сейфа: Машино свидетельство о рождении, мой паспорт, документы на недвижимость, 3 150 долларов и 125 000 в рублях. Нас с Машей увезли в ФСБ.

Машу поместили во временный приют, а меня в тот же кабинет. Здесь уже был не просто беседа, а допрос с применением физической силы. Настоящий фашистский допрос. Когда им не нравились мои ответы, их начальник кивал головой, и они — сотрудники в масках — подходили, применяли физическую силу: клали на пол, ногами давили, били по голове, били головой об пол, об стены и руки крутили, аж даже кости трещали.

Данное физическое воздействие продолжалось до обеда. В обед мне было плохо с сердцем. Вызвали скорую помощь. Приехала скорая, мне сделали кардиограмму, сделали укол. После этого физические воздействия прекратились, но они стали воздействовать психологически. Они включили на всю громкость гимн России. Колонки, сабвуфер — и на всю громкость. Меня оставили слушать на 2,5 часа.

В 9:30 они пришли, отдали мне паспорт и сказали: «Мы вас отпускаем под подписку о невыезде. 9 января вы должны будете прийти на первый допрос». Я спросил про остальные документы и ребёнка. Сказали, что утром подвезут документы и отвезут меня в приют за Машей. До следующего дня я прождал до 11 часов. Никто не приехал. Со своим паспортом я сам поехал в приют, откуда забрал Машу.

Что происходило дальше?

— Я попытался связаться с группой поддержки: «Алексей, вам надо быстро уезжать. Хорошего ничего не будет. Скорее всего, при первом визите 9 января тебя арестуют, а Машу поместят в интернат». Но быстро уехать не получалось из-за зоопарка. Пришлось живность просто пораздавать.

Никто из родственников, к которым мы обращались за помощью, помощь не оказал. Более того, все отвернулись. Они сделали вид, что они просто нас не знают. И мы с Машей покинули город и уехали в соседний за 100—150 км. Пробыли там до конца февраля. Волонтёры помогли найти работу нелегально.

Я успел 8 дней поработать. И когда в очередной раз выходил на работу, сзади меня окликнули по фамилии. Подскочили сотрудники полиции и следственного комитета. Надели наручники, увезли в Ефремов. Машу в приют, меня в изолятор. На следующий день приехал адвокат, подал апелляцию, и меня поместили под домашний арест с браслетом слежения.

Через 2 дня я позвонил в следственный комитет: «Вы же сказали, что привезёте мне ребёнка». На что сказали: «Ребёнка вам больше не привезут». Адвокат подтвердил: «Алексей, дела очень плохи. Администрация города подала иск об ограничении тебе родительских прав». 27 марта прокурор запросил 2 года лишения свободы. Судебное решение вынесли одним днём.

Расскажите историю своего побега.

— Мне удалось связаться с людьми, которые сказали: «Алексей, у тебя есть буквально одна ночь. Завтра тебя посадят, Машу — в интернат в другом городе. Решай». Я сначала отказался, сказал, что без Маши никуда не поеду. Но эти люди дали стопроцентное заверение, что Машу они привезут ко мне позже. Только после этого я принял решение. И в эту ночь я уже практически уехал в Беларусь.

— Папа, привет. Я очень прошу тебя, чтобы ты не болел и не волновался. Со мной всё хорошо. Я очень люблю тебя. И знай, ты ни в чём не виноват. Я всегда за тебя, и всё, что ты делаешь — правильно. Спасибо тебе за всё. Когда тебе плохо, я болею и мне очень плохо. Я верю, что всё будет хорошо. Ты лучший. Ты мой папа, самый умный, самый красивый. Прошу тебя, только не сдавайся.

Это письмо я первый раз увидел, когда мы по дороге в Беларусь ехали. Читали его вдвоём с человеком, который меня сопровождал. Два взрослых мужика сидели — просто слёзы. И буквально в этот же день нас арестовали в Беларуси. Ошибка была в том, что, срезав браслет слежения, я его не выкинул, а оставил при себе в качестве сувенира. По нему нас и вычислили.

Что представляет из себя российская тюрьма изнутри?

— Мне пришлось побывать в пяти тюрьмах. В Смоленске было тяжелее всего из-за вакуума — я не знал, что с Машей. Когда получил письмо от адвоката, что администрация отозвала иск и Машу забрала мама, я был на седьмом небе от счастья. После этого я сказал себе: «Теперь делайте со мной что хотите».

Из Смоленска меня экстрадировали в Курск в «столыпинском» вагоне. Это вагон с клетками. Конвоир рассказывал, что в клетку два на два иногда набивали по 45 человек. Не все выживали. Потом была Тульская тюрьма. Туда письма поддержки привозили на тележках — в огромных количествах. Это очень важно для заключённого.

В колонии в Новомосковске меня сразу поместили в ШИЗО. Камера два на один, подвал. С 5 утра до 9 вечера мы стояли на ногах. Полы гнилые, плесень, крысы огромные вылезали из канализации. Приходилось укутываться одеялом с головой, чтобы не укусили. Через месяц перевели в другую камеру. Ребята-заключённые начали бунтовать, подожгли одежду. Сотрудник направил в камеру порошковый огнетушитель. Дышать было невозможно часа полтора. Я думал, это конец.

Почему решили уехать из России?

— Плана уезжать не было. Но когда я находился в заключении, дважды приезжали сотрудники ФСБ. Сказали: «Не думай, что после освобождения мы тебя оставим в покое. Будем проверять компьютер, записи, вызывать на беседы. Работы не дадим».

Когда я вышел из ворот колонии, меня встретили адвокат и Маша. Тут же стояла машина полиции, нас снимали. Мы переночевали дома, а утром соседка сказала, что полиция снова приходила, долго смотрели на балкон. Я понял, что они исполнят свои угрозы. Поскольку загранпаспортов не было, мы уехали в Армению.

О чём мечтаете вообще?

— Мечта, конечно, чтобы Россия изменилась. Чтобы она стала страной, которую не боятся, а уважают. Демократический путь, свобода слова. Вернусь ли я? При этом режиме — однозначно нет. Пока живой Путин, война будет продолжаться.

Что даёт мне силы? Присутствие моей дочери рядом. Для неё я и живу. Если её не будет рядом, смысл жизни у меня заканчивается.