Александр Гаврилов: «Не верю, что когда закопают прах Путина, рассеется морок»

Александр Гаврилов — литературный критик, редактор, поэт, один из организаторов ярмарки интеллектуальной литературы Non/fiction, сопредседатель премии «Просветитель». Из России уехал в 2014-м, после так называемого «крымского консенсуса» — признавался, что слова во рту застревали при осознании, что люди, слушающие лекцию про Пушкина, выйдут и будут кричать «Крым наш!». После начала полномасштабного вторжения в Украину понял, что в Россию в обозримом будущем ему уже не вернуться.

В 2024-м создал с коллегами Vidim Books — независимое издательство и платформу для дистрибуции книг на русском языке в Европе и других частях мира. О борьбе за право русской культуры на жизнь и о надежде, которую дают люди, с достоинством встречающие любые катастрофы, Александр Гаврилов говорит в проекте «Очевидцы».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Александр Гаврилов. Я долгие годы был литературным критиком и окололитературным организатором процессов. С началом войны мы с группой моих друзей создали издательство «Видим BookС», которое для меня сейчас центр смысла. Мы выпускаем книжки, которые не могут выйти ни в России, ни в других странах, но должны быть выпущены на русском языке. Формально это издательство словацкое. При этом книжки мы печатаем в Риге, я живу в Барселоне. Наш отдел распространения квартирует в Белграде. Директор по операциям живёт в Нюрнберге. Мы надеемся, что когда начнётся процесс над Путиным в Нюрнберге по традиции, то она займёт нам лавочку.

Как изменилась ваша жизнь после начала войны?

— Я уехал в четырнадцатом после присоединения Крыма. Поэтому, с одной стороны, можно сказать, что после начала войны моя жизнь не изменилась принципиально. Мы уже жили в Польше. У меня была там снята квартира. И в то же время я должен сказать, что моя жизнь изменилась радикально во всех своих основаниях. И год я прожил в абсолютном расфокусе, просто в потере всякого понимания, как и что можно делать.

При этом первый год войны мы с друзьями действовали довольно много. Мы в основном занимались вывозом людей из зоны боевых действий: туда на запад через Польшу и дальше. Но это всё делалось в каком-то таком состоянии горячечного возбуждения, более всего связанного с пониманием, что если остановишься на мгновение, то отчаяние захлестнёт и утопит.

Понятно, что до начала войны у меня были надежды, что мы скоро вернёмся, что безумная одержимость, которая иначе называется крымским консенсусом, быстро пройдёт. Можно будет заново разговаривать о том, о чём я люблю, — о литературе, о книжках, о научно-популярных книгах, о Толстом и Набокове. С началом войны эти мои иллюзии развеялись мгновенно. Нет, не вернёмся. Нет, нельзя. Нет, не будем говорить о Набокове и Толстом.

Как родилось издательство «Видим Букс»? Что означает его название?

— Издательство «Видим Букс» родилось случайно. Я разговаривал с одним моим любимым собеседником. В основном мы разговариваем с ним про бизнес, а не про культуру, хотя и про культуру тоже. Я сказал: «Смотри, происходит полное рассоединение России и Европы. Сейчас возникнет и будет возникать с каждым годом всё больше книг, которые не смогут быть опубликованы на русском языке в России. Эти книги надо спасти. Этих людей, этих авторов, этих читателей надо спасти». Он посмотрел на меня немножко ехидно и сказал: «Так это вам надо пообщаться с Данилой Стратовичем, который раньше делал издательскую программу «Гаража»».

Итак, я познакомился с Данилой, который тоже уехал из России, уехал в Прагу. Мы не были знакомы, и при первом же созвоне вдруг выяснилось, что мы говорим на одном языке, что мы понимаем одинаково, какое издательство мы хотим сделать. Мы не сдвинулись вообще с мёртвой точки до тех пор, покуда к нам не присоединилась Мария Алев, которая сейчас является операционным директором этого издательства. И вот когда эти три начала — страсть Данилы к тому, чтобы делать бумажные книжки, моё видение того, как движется литературный и вообще общекнижный процесс, и невероятная способность Маши из всего делать процессы, — вот до тех пор, пока всё это не соединилось, ничего не ехало, а как соединилось, так поехало сразу.

У нас не было долгое время названия. Мы придумывали разные. Все, которые придумал я, были ужасные. А потом Данила пришёл на одно из наших совещаний и сказал: «Знаешь, я давно понял, что слово видим — это аббревиатура выражения «Во Имя Добра И Мира»». В этот момент, есть такое выражение в инструкциях: «Вставить в паз до щелчка». Вот я прямо услышал этот щелчок. Я понял, что щелчок случился, что наше издательство будет называться «Видим Букс». «Во имя добра и мира». Мы сделали издательство, мы сделали в этом году наш первый фестиваль «Видим Фест». Мы сделали цикл ютубовских лекций «Видим Talks». И мне кажется, что во имя добра и мира мы будем двигаться в разных направлениях, потому что видим, а что мы должны сделать.

На какую аудиторию вы ориентируетесь и с какими проблемами сталкиваетесь в работе?

— Когда мы начинали, мы, конечно, думали, что мы будем работать для вот этой новой эмиграции. «Новая газета. Европа» недавно по материалам судов и налоговых органов посчитала, наконец, сколько в действительности выехало людей. Примерно 2 700 000 — это население большой европейской страны. Вот эти 2 700 000 нам казались тогда достаточной и правильной аудитории для издательства. Мы довольно быстро обнаружили, что эти люди войдут в культурное потребление существенно позже.

А пока что мы работаем для тех людей, которые давно живут в первую очередь в Европе, не только в Европе, но и в областях бывшей Югославии, и в Израиле, и в Закавказье, и в Соединённых Штатах Америки. Мы отправляем наши книжки в Украину довольно активно. Мы отправляем наши книжки во Вьетнам и на Бали. Есть чувство, что мы сейчас работаем для людей, которые уехали раньше, начиная с девяностых годов. Потом многие из них вообще забыли думать о том, что они потребляют культуру на русском языке, что они вообще являются частью русской культуры. И с началом войны они вдруг вспомнили это. Такие проснувшиеся, вернувшиеся потребители русской культуры.

Если говорить о наших проблемах, то проблемы наши очевидные из-за того, что это сообщество огромное. В одной только Европе, в Европейском Союзе живёт, по-видимому (это невозможно посчитать точно, но мы посчитали приблизительно), порядка 15–17 млн людей, говорящих на русском языке. Совсем не все они связаны с Россией. Это люди, родившиеся в Германии и в Израиле. Это люди, выехавшие из Беларуси и Украины. Это люди в большом количестве, родившиеся в Казахстане и полностью натурализованные в Европейском Союзе, или Швейцарии, или Великобритании. Это огромное сообщество, и оно полностью диссоциировано. У них нету общего медиа, у них нету общего информационного пространства. Когда мы выпускаем книжку, нам приходится доносить информацию о ней практически до каждого индивидуально.

Но мы справляемся. Мы чувствуем, что это наша миссия. Мы чувствуем, что мы должны делать эту работу, потому что мы не только возвращаем голос тем авторам, у которых этот голос пытались отнять, но мы соединяем обратно вот это огромное русскоязычное сообщество.

Есть среди ваших авторов те, кто продолжает жить в России?

— У нас есть авторы, которые живут в России. Мы только что выпустили книжку, без которой, мне кажется, вообще нельзя было жить. Нельзя было каждый день смотреться в зеркало, когда утром просыпаешься и идёшь чистить зубы. Эта книга называется «Северный маршрут». Это истории, которые украинские беженцы рассказывали волонтёрам в России. Четыре автора этой книги по-прежнему живут в России.

Когда началась война, фронт очень быстро продвинулся, и многие жители фронтовой зоны не успели уйти на запад. Они оставались где-то в подвалах и вынуждены были уходить на восток, пройти через чудовищные, абсолютно фашистские фильтрационные лагеря, которые Россия построила на границе оккупированных территорий и старых территорий России. Вынуждены были много раз признаться кгбэшникам, что они обожают Владимира Путина. И потом, как только они пересекали границу, как только они оказывались свободны на старых территориях России, их подхватывали волонтёры, помогали им добраться до границы Эстонии и Латвии и Литвы, пересечь эту границу. И дальше многие из них возвращались обратно в Украину к себе домой через Польшу, в обратную сторону.

Все авторы этой книги продолжают жить в России, и большинство из них по-прежнему вовлечено в эту работу. Потому что, хотя мы думаем, что вот эта первоначальная огромная волна миграции вроде бы иссякла, но в действительности люди, которые вынуждены спасать свою жизнь, перемещаясь на запад или на восток от зон боевого столкновения, по-прежнему движутся, им по-прежнему нужна ежедневная помощь. Я счастлив, что мы выпустили эту книгу.

Когда мы начали её готовить, мы привлекли несколько бригад юристов для того, чтобы спросить их, что мы должны сделать для того, чтобы гарантировать этим людям свободу, жизнь, отсутствие государственных репрессий. И все, одна за другой несколько бригад юристов, сказали нам: «Мы ничего не можем сделать. Мы не можем гарантировать, что эти люди останутся на свободе». И именно так я и описывал эту ситуацию в разговоре с авторами и несколько раз спрашивал их: «Вы действительно хотите, чтобы эта книга вышла? Вы понимаете, что это смертельная опасность?» И каждый раз эти люди говорили: «Мы не можем жить, если эта книга не выйдет, если она не увидит свет, если мир её не прочитает». Мне кажется, эта книга, не единственная, в числе прочих, обозначает одну очень важную вещь. Есть люди в России, которые упиваются, наслаждаются войной и готовы жрать смерть, запихивая в глотку обеими руками. Важно помнить, что в России есть люди, которые готовы ежедневно рисковать своей жизнью ради того, чтобы жертвы войны были спасены.

Вы следите за своими проектами из прошлой жизни: Московский книжный фестиваль, клуб «Артефакт» и другими?

— Да, я слежу, конечно, за своими проектами из прошлой жизни. Московский открытый книжный фестиваль был сожран государством и превратился в фестиваль «Красная площадь». Это незаживающая рана. Каждый раз, когда я вижу… Я рад, что многие писатели и издательства, которыми я восхищаюсь и за которыми я очень внимательно слежу, пользуются фестивалем «Красная площадь» как инструментом. Слава богу. Но каждый раз, когда я снова натыкаюсь на «Красную площадь», я вспоминаю, что для того, чтобы этот государственный монстр, оборудованный всеми инструментами цензуры, вообще тронулся в путь, ему нужно было сожрать наш открытый книжный фестиваль.

Клуб «Артефакт» мы закрыли раньше, чем толком разъехались страны его учредители. Книжные магазины «Додо» были закрыты примерно тогда же, когда я уехал. У меня нету заложников. Я не оставил в России ничего живого, чем меня можно было бы шантажировать. Я с ужасом и с болью разговариваю с моими коллегами и друзьями, которые говорят: «Я бы сделал это и это, но ты же понимаешь, они там держат ствол прямо у виска моего бизнеса, проекта, арт-проекта». Мне повезло в этом смысле. Я везучий.

Возможно ли сохранить независимую русскоязычную культуру?

— Я абсолютно убеждён, что сейчас у нас есть две задачи. Одна — это спасение жертв войны и поддержка жертв войны. А другая — это сохранение русскоязычной культуры. Русскоязычная культура находится под таким же огнём, как, ну, не знаю, страны Восточной Европы. Вот когда мы видим, как путинские дроны перелетают через польскую границу или когда они блокируют деятельность мюнхенского аэропорта, мы видим напрямую то давление, которое рашизм оказывает на жизнь Европы. Но такого же объёма, такого же финансирования и такой же остервенелости давление, конечно, оказывается на русскоязычную культуру, на русскоязычную культуру во всём мире.

Каждый день, когда мы отвоёвываем своё право говорить на этом языке, не будучи подданными Белого царя, не будучи на коротком поводке у Кремля, я считаю нашей общей большой победой. Если и есть цель, которая по-настоящему нас всех объединяет и стоит того, чтобы мы тратили на неё свою жизнь, это защита независимости русской культуры, русской культуры на русском языке, да. Ещё раз хочу отметить, что на русском языке, в этом культурном процессе, участвуют люди, родившиеся в очень разных странах. Многие из них никогда не имели никакого отношения к Российской Федерации и её властям. Сохранить эту живую, многоцветную, яркую культуру — это та задача, по которой нас будут мерить наши правнуки.

Почему Путин напал на Украину?

— Это вопрос, который каждый из нас задаёт себе постоянно. Мне кажется, что у него есть три ответа, и ни один не работает без другого.

Ответ номер один простой. У российских военных есть такое характерное шапкозакидательское настроение. Мы видели его. Странно, мне казалось, что и Путин тоже его видел, когда министр обороны Грачёв обещал Ельцину дойти до Грозного тремя десантными батальонами в течение суток или что-то такое. Весь этот разговор: «Там к концу недели мы будем в Киеве», — он же… Сейчас мы можем тех людей, которые повторяли эти тексты, считать душевно больными, но это неправильно. Они просто повторяли то, что им с той мерой ответственности, которая казалась вменяемой, говорили люди, которые, собственно, и собирались войти в Киев там за 3 дня. Я действительно считаю, что Путин критически, клинически переоценил способность своей армии к сколь-нибудь значительным военным действиям. Она не способна, но он об этом не догадывался. Мы все помним, с какой помпой они рассказывали про «вторую армию в мире». И я, например, отлично помню тот день, когда впервые прочитал фразу: «Кажется, российская армия не вторая в мире, но вторая в Украине». Действительно, выяснилось, что, как и многое другое в путинской России, армия не работает.

Во-вторых, потому что для него было нестерпимо то, что люди, ни в чём с ним не согласные и ни в чём не готовые ему подчиниться, существуют на территории русского языка. Вот это его заклинание: «Украина стала антироссией». Ведь мы тогда это воспринимали с большой радостью. Украина стала антироссией. Анти, ну, в смысле, не анти-России, конечно, а антипутинской России. Хорошо, молодцы, но ему с этим не жилось, он не мог дышать.

И третье, ещё раз повторю, ни одно без другого не работает. Если бы он не был уверен, что у него на самом деле есть армия (у него нет армии), если бы он мог дышать, зная, что существует антироссия. Но третье очень важное, конечно, тот звериный ужас смерти, который пережили многие во время эпидемии ковида и который звериный ужас, конечно, был особенно важным для диктатора, который надеется жить вечно, свёл его с ума. Если бы он не был сумасшедшим, если бы он не верил, что у него есть армия, если бы он мог дышать, зная, что Украина существует, любое одно из трёх могло бы спасти нас всех от войны. Когда треугольник собрался, войны было не избежать.

Мой старший товарищ Дмитрий Борисович Зимин, с которым мне повезло встречаться периодически на протяжении долгого времени… Наверное, последние года три или четыре мы собирались по любому вопросу. Там: «Дмитрий Борисович, мы решили перекрасить логотип премии «Просветитель» из красненького в зелёненький. Давайте обсудим». Дмитрий говорил: «Да, да-да, очень интересно. Красненький, зелёненький… Но, понимаете, наша главная проблема…» И мы все такие: «В чём наша главная проблема, красненький или зелёненький?» «Наша главная проблема», — говорил Дмитрий Борисович, — «что у государств накоплены такие арсеналы, что войны не миновать». Я помню, когда я первый раз это услышал на совещании, я подумал: «Ну, приехали, ну, ну, давайте мы всё-таки решим, красненький или зелёненький». Он, конечно, смотрел в корень. Он смотрел именно туда, где уже зарождалась наша общая судьба и общая трагедия. Дмитрий Борисович ушёл по собственной воле в декабре двадцать первого года, а в феврале двадцать второго на нас всех обрушилась глыба исторической катастрофы.

Что не так с Россией?

— Я не знаю, я не знаю. То, что решение, принятое единолично… Мы все хорошо помним это заседание Совета Безопасности, на котором совершенно позеленевшие и трясущиеся люди выходили к микрофону и несли какую-то чушь. По их лицам было понятно, что никто из них не имел отношения к принятому решению. Решение, принятое единолично, безусловно, обрушивает всю меру ответственности на этого человека и его военную машину.

С Россией что-то не так? Да, пожалуй, не так. Это страна, которая тяготеет к тирании и с лёгкостью принимает тиранию. Мало борется в тот момент, когда тирания формируется. Если мы правда хотим сказать: «С Россией что-нибудь не так», — то с Россией что-нибудь не так где-нибудь между девяносто четвёртым и двухтысячным. Между одиннадцатым и двадцать вторым в России было довольно много людей, которые пытались бороться с этим «не так». Многие из них не дожили.

При каких условиях вы могли бы вернуться в Россию?

— Я родился в Москве. Я очень скучаю по своему городу. Я очень скучаю по огромному количеству людей, которые остались там, людей родных, чрезвычайно важных для меня и близких. Я уехал в четырнадцатом, потому что вдруг понял, что у меня застревают слова во рту. Я не могу разговаривать о Толстом и Достоевском. Я не могу обсуждать структуру «Капитанской дочки» с людьми, которые выйдут с нашей встречи и пойдут кричать: «Крым наш». У меня не получалось. Я не считаю это своей силой, скорее слабостью, но для меня это было мучительно и невозможно.

Я не думаю, что в тот момент, когда закончатся боевые действия, я не думаю, что в тот момент, когда закопают сгнивший прах Владимира Путина, по мановению ока рассеется весь моро́к. Вот в сказках есть такое: сломали иглу, исчез злой колдун, и все жители волшебной страны вдруг встрепенулись и сказали: «Как долго мы спали». Как же это в жизни так не бывает. Так не было в Германии после фашизма. Так не было в Китае. Так не было в Японии. Так, конечно, не было во Франции после разрушения колониальной системы. Так не было в Португалии, которая проиграла последнюю колониальную войну в 1970 году. И до сих пор там полно людей, которые друг другу объясняют, что при Салазаре было круче.

Я не знаю ответа на этот вопрос. Понятно, что, ну, самый простой ответ такой. Когда моё возвращение в Россию перестанет угрожать семейному благополучию, тому, что завтра жене и дочке будет что есть, я с удовольствием туда поеду. Но разговор же не об этом. Разговор о том, когда мы вернёмся туда делать те проекты, которые нам кажутся необходимыми в той среде и в тех обстоятельствах. Не знаю, совсем не знаю. Не знаю, не говорю: «Этого не может быть», — говорю: «Я не знаю».

Чего вы боитесь?

— Ну, простых каких-то вещей я боюсь. Боюсь большой войны в Европе, которой, кажется, уже не избежать. Боюсь…

Когда мне было 14 лет, 13 лет, я учился в седьмом классе. К нам пришёл такой очень неприятно пахнущий полковник, чтобы объяснять нам, как советские школьники должны вести себя при начале ядерной войны. Это было целиком отвратительное зрелище. И когда мы пошли по домам в конце учебного дня, то мы сбились как-то компанией друзей и обсуждали, а что же на самом деле надо делать. То есть мы точно знали, что эти всегда брешут. Если они говорят, что нужно, там, не знаю, ложиться ногами в сторону взрыва и открывать рот, то делать нужно что-нибудь другое, не это. И мы долго обсуждали, что же нужно делать. Поняли, что те, кто будут далеко от атомного взрыва, они будут очень долго мучиться, а те, кто будет близко к атомному взрыву, они почти мгновенно сгорят и мучиться не будут. Поэтому мы большинством голосов решили, что нужно мчаться к эпицентру как-нибудь очень быстро.

Когда Путин ввёл ядерные войска на боевое дежурство, я вдруг вспомнил очень ярко этот день, подумал: «Ну хорошо, ну хотя бы про это я отбоялся, а теперь чего боюсь?» Боюсь, что мы оставим своим детям мир существенно хуже, чем стоило бы и чем мы могли бы.

Что даёт надежду?

— Это странно, но надежду ежедневно даёт понимание, что катастрофа, внутри которой мы живём, не худшая из всех, какие мы видели в истории. Вот если чему и учат гуманитарное образование… Я по образованию школьный учитель русского языка и литературы. Я всю жизнь работаю по специальности. Когда я делал эти свои фестивали в России, когда я делал газету «Книжное обозрение», когда я теперь затеял издательство на русском языке в Европе, я работаю по специальности, я учитель русского языка и литературы. Моё образование стопроцентно гуманитарное. Если что и даёт гуманитарное образование, так это понимание того, что катастрофы похуже уже бывали, и в каждой из них находились люди, которые вели себя достойно и о которых мы теперь думаем с симпатией. Хорошо бы оказаться этим человеком.