«С того заседания, где трясся Нарышкин, стало понятно, что война будет»
Любовь (имя изменено) написала нам письмо. Ей 49 лет. Она рассказывает, как начало войны изменило её жизнь: работа, окружение и привычный мир рухнули за один день. Она делится размышлениями о страхе, утрате и поиске опоры.
— Здравствуйте! Огромное спасибо за вашу работу. В первые месяцы войны меня очень поддерживали ваши видео с очевидцами. Я осталась одна, было невыносимо: рыдала, ревела, выла. Помимо ужаса от летящих по Киеву и не только ракет в четыре утра, по одну сторону белорусской границы был мой любимый племянник-срочник, по другую — дальние родственники, а недалеко жила 83-летняя тётя, пережившая оккупацию.
Прочла пост Андрея из Томска о 800 тысячах антивоенных немцев и его надежде на человечество. Но, к сожалению, не будет покаяния от россиян — от глубинного, так сказать, народа. Россию никто не оккупирует и не заставит перезахоранивать, например, жителей Мариуполя. Уровень фашизации здесь максимальный, я наблюдаю это вживую. С приходом Трампа появилась ненулевая вероятность, что Россию вообще никак не накажут. А именно от наказания зависит, появится ли человеческая жизнь на наших болотах.
Я не живу с того заседания, где трясся Нарышкин: стало понятно, что война будет. Казалось, что все силы пойдут лишь на Донецкую и Луганскую области. С 21 февраля я не спала три ночи, уснула как раз 23-го. Работала верстальщицей в газете, условия были просто мечта, но 24-го, проснувшись и увидев новости, я позвонила директору и сказала, что увольняюсь. В тот момент моя жизнь встала на паузу. В редакции увидела ликование коллег, у троих предки были из Украины. Я не могла понять, как такое возможно? Все мы были примерно одного возраста, смотрели одни фильмы, читали одну литературу, из которой знали: ЛЮДЕЙ УБИВАТЬ НЕЛЬЗЯ! НИКОГДА БОЛЬШЕ!
На следующий день был корпоратив, от которого я отказалась. Коллега позвонила и спросила, почему не иду. Я ответила одним словом: «ВОЙНА». А она сказала: «Да, понимаю. У меня папа в Киеве».
Уволилась 10 марта и больше не работаю. Мне всегда было сложно с людьми, а теперь понимаю, что любое общение даже эзоповым языком может закончиться встречей с нетоварищами из центра «Э». Из почти 60 знакомых (в том числе родственников разной степени близости) к середине марта остались только сестра, зять и пара подруг. Сестра шьёт форму военным, зятю ни до чего нет дела. С ними не могу порвать — никого больше не осталось. Сначала казалось, что зять просто мало знает, что я расскажу ему — и… ничего. Единственным плюсом работы сестры оказалось то, что удалось вытащить племянника из Украины: кажется, в мае его вернули в часть. Самая большая боль — боялась позвонить тёте, боялась услышать, что она поддерживает войну.
30 апреля 22-го она умерла мгновенно от разрыва сердца. Дядя поддержал ещё после 14-го. А ведь он лучше всех помнил оккупацию: в 14 лет его чуть не угнали в Германию, спасло то, что бабушка знала немецкий — её родители были чех и немка.
Целыми днями сижу в интернете, отвлекает только дача. Изучаю историю Украины и России.
Многое осознала после истории вояки с позывным «Мурз», воевавшего с 14-го года, который застрелился после того, как его начали травить Соловьёв, Витязева, Якеменко за пост о более чем 20 тысяч погибших в Бахмуте или Авдеевке. Перед смертью он удалил пост и написал лонгрид о том, почему решил застрелиться. Телеграм бурлил, я прочла его текст и некрологи людей, которые отзывались о нём как о начитанном, умном, из хорошей семьи. А у меня был один вопрос: зачем он удалил пост? В моём логичном мире он должен был либо удалить и жить, либо не удалять и умереть.
Спасибо вам за проект! Он был очень важен в начале войны, когда казалось: не может же большинство сойти с ума, значит, со мной что-то не так. Но герои ваших выпусков помогали не сбить стрелку компаса неприятия зла. Мне очень жаль тех, кто не может наладить связь с детьми или родителями.