Илья Елохин: «Он приставил пистолет, сказал: «Убивай или я тебя убью»

Илья Елохин — учитель младших классов из города Кунгур. Илья никогда не служил в армии из-за проблем со здоровьем, но осенью 2022 года ему пришла первая повестка. Он долго игнорировал следующие, но в 2024 году ему стали угрожать и призвали на войну. Илья не держал в руках оружие, не участвовал в боевых действиях принципиально, все время искал способ, как уйти с войны, но жесткие условия и командиры не позволяли. Илья рассказал про пытки в российской армии, психологические издевательства, «обнуления» и о том, как ему все-таки удалось дезертировать.

Расскажите о себе.

— Меня зовут Илья, Пермский край, город Кунгур. Я там родился, получается, закончил 18-ю школу, поступил в педагогический колледж на учителя начальных классов. Параллельно я занимался бальными танцами, песни пел, выступал, ну, творчеством занимался, получается, больше. После окончания педучилища я уехал в село работать, Берёзовка, МБУ, СУШ № 2. Проработал я три года, потом уволился. В детстве очень часто болел и лежал очень часто в больнице. Мне врачи поставили астму средней степени тяжести с самого детства, получается. Там ещё были у меня болезни. То, что мне поставили астму средней степени тяжести, я по этому срочную службу не служил. И как бы они меня вообще не трогали до 2022 года.

Как вы оказались на войне?

— Первая повестка мне пришла как раз в 2022 году, примерно в сентябре. Наверное, что меня возмутило, конечно, потому что я был негоден, я принёс банкомёт своей справки. Они сказали, что вам нужно собрать дополнительное подтверждение, потому что они у вас старые, все справки взял, они говорят: «Мы тебе не верим». Там были несколько раз угрозы, они приходили раз через месяц, через два, а в 2024 году они вообще обнаглели. Они просто пришли, сказали: «Тебе нужно съездить на отборочный пункт или партнёр-комиссию», — мне пришлось ездить, но комиссии такой не было. Они просто взяли мне анализ крови и сделали кардиограмму, и сразу поставили годик, потом они начали уже угрозы поступать, что вы должны приехать на военную службу. Туда-то, туда-то. Я говорю: «Не поеду». Они говорят: «Если вы не поедете, мы поставим вам самого наставления». Части собрали вещь, я приехал сначала в Кунгурский военкомат, оттуда меня посадили в машину с сопровождением. И до Перми в отборочный пункт, и там человек, наверное, ещё 15, но там были их много. По 15 человек садили в автобус и возили уже до Екатеринбурга, оттуда на самолёте до Донецка, из Донецка уже во временную часть. Сами нас поселили, там были такие палатки большие, в этих палатках жили, там уже начали нас одевать в военную форму, привезли бронежилеты, автоматы. В это время, но там ещё у нас телефоны не забирали, я созвонился с женой, говорю: «Надо что-то делать». Сестра моя старшая, она врач, она посоветовала, говорит: «Выпей какие-нибудь таблетки. Какие у тебя есть?». Я говорю: «Парацетамол есть, Анальгин есть». Говорит: «Парацетамол штуки по 3-4 сразу же пей», — говорит, — «тебе станет плохо, тебя в больницу отвезут, больше не пей», — говорит. В течение трёх дней я эти таблетки пил, и мне, ну да, где-то на третий день стало плохо, мне живот заболел, я поел, меня вытошнило. Самое то, что смешно, я колой запил, меня вот вытошнило. Они подумали, что я с кровью вырвал, короче. Они меня в больницу отвезли, короче. И в это время они наняли военного адвоката и юриста. А юрист оставил жалобу на военную прокуратуру о незаконном заключении контракта, потому что я уже находился четвёртый месяц на больничном. Они вообще не имели права меня забирать. Эта жалоба была составлена. Рапорт был составлен. Жалоба и рапорт были отправлены в Министерство обороны, и также в мою часть. Но ответа никакого не поступило. Уже планировалось бежать из больницы, но меня опередил один человек, который там лежал. Но его поймали, и поэтому я не побежал. В больнице сделали оцепление военной комендатуры. Я пролежал две недели, меня выписали, привезли уже, к которой часть прикрепили 71443. Жена посоветовала, говорит: «Прикинься дурачком, кем-нибудь там, чтобы там вот как шестёрки». Побудешь там, чтобы мы пока будем думать, как тебя вытащить, но это мне пошло на пользу, я там ходил, уныл, короче, ревел, мне плохо, живот болит, мне ещё астма была, просил, говорю, я булочки так часто не брызгал, я типа брызгал, как бы, но брызнул, когда мне реально плохо было, так быстро их тратил. Чтобы они как бы это на полигон не отправляли автомат, мне не дали, посадили в штаб работать, заполнять документацию формой. «Расы» — это про людей, там номер жетона. Фотографировать их надо было, там татушки, шрамы, рост их, вес. Всё это заносилось в форму «расы» в компьютер. И такие, как сказать, которые не говорили задачи, там нужно справки СОЧ делать, это вот, которые люди сбегали, я тоже заполнял их. Отдавал командиру, он уже увозил на штаб.

Как проходила ваша служба? С чем сталкивались? Что видели?

— Они, видимо, ко мне присматривались и начали потом уже. Сначала, может, подкалывать, как это правильно, потом издеваться там. Ну, допустим, я сплю. Они просто приходили, ведром воды наливали: «Вставай, иди, работай». Бывало, даже недели две не спал. Ну, сижу просто, заполняю, а там такая Сычёва была самая жёсткая. Это заместитель начальника штаба Сычёва Ирина Александровна. И если что-то не нравится, ей надо было, чтобы там прямо вообще идеальный каллиграфический почерк был. Конечно, я умею красиво писать, но там надо было специально вообще прямо аж. У них там бумага какая-то такая была, плотная, специально, не знаю, где они её заказывали. Там надо было всё это выводить прямо аж. Какая-нибудь почеркушка, она просто вырывает, берёт книжку, об голову ударяет, разрывает. «На тебе, заново заполняй». Там ещё был Маштаков такой, Сергей Сергеевич. Он как замполит сначала считался, а потом стал командиром, получается, всей бригады. Но тоже, когда нас отправили в Пантелеймоновку, это же он просто приходил. Говорит: «Если давай снимай всё, одевай юбку, где сейчас ты не одержишь, поедешь на штурм». Но мне приходилось выполнять, что, потому что я не хотел ехать на передовую. Спустя месяца два, когда мы уже уехали в Пантелеймоновку, они начали требовать уже деньги. «Я должен 20 тысяч сдать на это, ты должен сдать на это деньги, на это». Я говорю: «На что, на дрон это должен сдать?». «Ты должен вот на это сдать деньги, ты должен на это сдать деньги». Я такой: «А что, у российской армии денег нет, что ли?» Ну ладно, я же не это всё рассказал. «Делай всё, что они говорят, главное — тебе выжить». В это время Настя тоже, моя сестра старшая, собирала справки, приехала в первую военную прокуратуру, прикрепила все мои болезни, на что ей сказали: «Отправлено полевой почтой». Что полевой почтой отправлено, непонятно. Ни рапорт, ни жалобы, ни. Короче, ни одного. Только была отписка, что «отправлены полевой почтой». Всё. Ну, наверное, начало ноября, скорее всего. У меня заболели почки. Я подошёл к командиру, сказал, говорю: «Отправьте, пожалуйста, меня на обследование». На что он мне ответил, говорю: «Нет». «Если», — говорит, — «ты поедешь на обследование, поедешь на передовую». Мне кололи какие-то уколы, но они назвали это спазмолитик. Ну, у меня было подозрение, что это не спазмолитик, что-то сильнее, потому что. Они, когда мне ставили, сначала вроде как бы проходило, потом, когда, видимо, укол от одну безболезненно, кончалось. Я как будто себя обкуренный чувствовал, ещё спрашивал: «Чего мне колите, такая разница, спазмолитик». Что-то как бы не похоже на спазмолитик, но у меня потом уже начала и температура подниматься. Но они всё равно издевались, а когда бывало электрошокером и палкой попадало, просто они приходили, видимо, у них настроение не было, я не знаю, просто не горят, «мы хотим на того приколоться», — прямо так говорили они. Привезли же погибших людей, которых я тоже фотографировал, если человек слишком разложившийся, и я копался, искал жетон. Ну, чтобы определить, кто. Но если не было жетона, там нет, тогда там просто и грузили. Мешки в чёрные, увезли на Морду, Донецк. А если находился с жетоном. Я всё это фотографировал, что от него, конечно, есть. И это всё командиры себе забирали. Всё, что там находилось, вот эти цепочки золотые, все командиры, деньги, всё себе забирали. А на то, что они говорили родным, что «он без вести». Ну как он без вести, если они его нашли? Они сказали: «Только ты скажешь, мы тебя обнулим». Каждый раз, когда они привозили, меня неплохо становило, тошнило. Я говорю: «Нельзя же так». Говорю: «Ну как так?» То же самое, кто пытался сбежать, они их ловили, ну вот кого им удавалось поймать, они изобьют их электрошокером, водой обольют, посадят на яму, несколько дней заставят работать и потом отправляют на штурм. Но они уже не возвращались, если возвращались, то только уже погибшие. Яма, ну вот где, допустим. Она в разных местах разная, в котором месте я находился в Пантелеймоновке, откуда людей отправляли на штурм. Там яма была, как сказать, железная, такая решётка. Внизу содержались люди. И также ещё каких-то таких подвешенных этих, прямо подвешивали люди, люди висели там просто. Там всё жёстко было. Их не кормили, ни сигарет им не давали. Могут просто подойти на них мочиться на них командиры. Самый главный подходил, приходил, говорит: «Ну что, как будете вину искупать? Или я вас», — говорит, — «сейчас застреливаю, или едете на штурм, чтобы отдать свою жизнь?». Но ему не хочется, какой выбор они больше, сразу, да, «мы лучше, на что мы пойдём, чем нас здесь застрелить». Но некоторые отказывались, просто заводили за стенку, может, чуть подальше застреливали, через какое-то время, может, день-два, привозили типа: «Это с фронта, они погибли». Ну как они с фронта погибли? «Если я дурак, что ли, я видел даже это», — они говорят: «Попробуй, скажи они». Мой телефон всё время смотрели, чтоб я не мог кому-то сообщить, сказать, позвонить, смотрели, с кем я переписывался. Была ситуация, когда у меня в один день тоже почки сильно схватило. Привезли в это время военнопленного украинского солдата, не было глаз, скотчем замотаны руки, скотчем было замотано, и ноги скотчем было замотано красным цветом. Приходит ко мне командир, говорит: «Пошли, выйдем на улицу», — он не даёт руки, автомат, говорит: «Стреляй». «Я не буду стрелять в час пизды, получше, я не буду стрелять», — прикладом я по затылку получил. Сначала в дерево упал, уходит Ирина Александровна с Маштаковым, что они начали меня избивать на минуты три-четыре, на сознание потерял, потом маленько себя пришёл, он пристаёт ко мне, пистолет в голове, говорит: «Убивай», — говорит, — «или я тебя застрелю», — «я не буду стрелять». Он что-то подумал, подумал, говорит: «Иди», — обозвал меня там: «Иди, педик, пиши свою книгу», — куда этого военнопленного потом увели, я не знаю, моё подозрение, что его увели на ноль, и там уже застрелили. Потому что их долго не держат и даже не меняют. Ну, в плане в том, что, что вот как обмен происходит. Потому что через неделю я же, как бы у меня зрительная память хорошая, привозят погибшего человека, это этого же. Ну, выстрел был в затылок, я сразу понял, на нём был жетон, но уже то на не оказалось было кольцо, не было кольца, короче, без вещей, но на лицо-то я помню, какой он был, я говорю: «О, это же этот», — и командир мне такой говорит. «Если эта информация распространится, я», — говорит, — «тебя, лично», — говорит, — «застрелю и расчленю», — бывало, они привозили погибших, которые уже такие, знаете, сильно разложившиеся. Они просто там могли руку оторвать, кинуть, голову оторвали, так играли, скидывали. А вот эта Ирина Александровна выходила, такая садилась, салат кушала. Говорит: «Илья, хочешь кушать?». Я говорю: «Как вы вообще такое можете?». «А к чему? Они же подонки фашистские? Их надо вообще», — говорит, — «травить всех». «И вообще, надо их в газовую камеру закрыть и всех этих украинцев туда посадить». Меня заставляли, чтобы я тоже издевался, я не буду задеваться, женщина, ведёшь, временно, и время это один раз. Мне чуть, на что мне отправили из-за того, что я отказался заполнять форму, раз на меня. Бронежилет дали, каску дали, автомат, но без патронов, довезли до передовой, одели и одели юбку по фотографии, пофотографировали, обратно отправили, а мы просто на тему прикалывались. Я уже думал, если меня сейчас увезут, я думаю, просто уже в плен сдаться. Я видел, видел, что там вдруг там, когда дрон летит, или ещё что-то, что там подавать. Сигналы, что сдаёшься, как у меня уже это в голове было, но они, видимо, боялись. То, что если я в плен попаду, что я всё про них расскажу, где их часть находится, что они делают. Также они снимали с банковских карт деньги погибших, а родственникам говорили просто, или он сошёл, «без вести пропал», поэтому выплаты не приходят. Я не знаю, что ими руководит, но я думаю, что тут власть. У них большие деньги, и то, что они, как все говорят, от командира до. Можно сказать, замполита, и даже как там были ниже должности, даже до рядового, там может 1-2-3 солдата. Только которые. Ну, как бы у них в голове, что там сбежать и сдаться. Остальные: «Да, мы этих фашистов всех подвесим, всех сожжём, в газовые камеры закроем. Украина будет наша». А самый главный командир говорил: «Мы не только Украину возьмём, мы и Германию возьмём, и Францию возьмём, и Молдову возьмём». Говорит: «Всех возьмём». И там он ещё говорил: «Всех раком нагнём, всех», — говорит, — «всё наша будет территория». Он говорит: «А как я буду без денег, мне деньги нужны». «Говорит, я всех замочу, я всех этих фашистов, я до самой Франции дойду». Человек попробовал кровь. Ему надо больше, больше, больше, больше, больше. «Если они меня», — говорят, — «ну и что ты учитель начальных классов, ты тоже должен убивать, ты должен, как мы должны, чтобы ты наш стал, свой». Я им отвечал: «Я говорю, а почему должен ты убивать?». Говорю: «Я не буду никого убивать». «А если тебя убьют?». Я говорю: «Ну пускай, лучше, меня, я лучше сам умру. Я никогда не подниму на кого-то руку или ещё что-то». Ну, я каждый раз после всего услышанного и после издевательства, ну, я только на Бога и надеялся, ну, больше-то у меня надежды-то ни на что не было.

Как вам удалось дезертировать?

— Но у меня всё хуже становилось. У меня и температура поднималась, и почки болели. Я уже понемногу ел, потому что боялся много есть, потому что всё сильнее болело. Как-то рылся в интернете, искал информацию, что можно сделать, как вообще уволиться из армии, может, там какого-то адвоката ещё нанять. И наткнулся случайно на одну историю про дезертира, который как-то там сбежал, и я наткнулся на сайт «Иди лесом», они мне всё рассказали, я информацию потихоньку маленько складывал в голове, уже план побега, как я это сделаю. В итоге всё-таки я так подтёрся, командир верил, «на свозите меня по почкам, пожалуйста», — ладно, меня свозили. В Донецкую больницу сделали обследование, и врач сказал: «Вам нужно срочно ложиться на операцию». Ну что мне ответил командир. «Если ляжешь, я тебя из больницы заберу и поедешь туда, где твой напарник лежит с окопом погибшим». Меня всё это сказал старшей сестре и жене. Они говорят: «Мы не можем тебе никак помочь, терпи, как мы тебе поможем, мы не сможем тебя туда вытащить, сами-то командира не ходят в отпуск», — ну как там три дня, неделю, куда-то уже одну, видимо, по Донецку не жарить, как я так понял местные, один командир принёс отпускной лист, говорит: «Сделай мне копию», — и я не в фотошопе как бы ему, как не скажу, что я там хорошо работаю, но документы поделать смогу, я это фотографировал отпускной лист, сделал скан, отдал ему, и сижу смутно, ночью лёг спать, лежу, смотрю на этот отпускной лист, и у меня в голове произошло, они: «Сделать ли мне подделку под своё?» — это я сделал подделку, и отпросился на три дня увольнительных, это уже в марте 8, 9, 10, внутри дня они такие говорят: «Мы тебя при одном условии отпустим, если что, что ты будешь, как сказать, снимешь местную девушку и снимешь на видео, как ты с ней занимаешься», — да, так сказал, забыли, — «только в этом случае я тебя отпущу», — я говорю: «Окей, хорошо», — а грибушка же 10 минут не отзваниваться, я уехал на квартиру, всё как подобающе снял, звонил с ним по видеосвязи, что вызвал девушку, но был выходной 8 марта, все магазины были закрыты в Донецке, я не мог распечатать документ, меня было два телефона, новый, который я купил, и старый, на старом было там не отпускной лист, мне надо было резко решение принимать, потому что мне командир позвонил и сказал, говорит: «А 10 числа нужно съездить», — говорит, — «на передовую помочь типа отфотографировать людей», — но я понимал куда уже у меня отправляют, потому что даже Елена Александровна, которую. «Чего?». Говорит: «У меня бывший штабник». «Который работал, ну, они писарей называют». Говорит: «Он год, ну, мы год их держим, потом обнуляем, они нам больше не нужны», — ну, застреливают их. И этот замполит: «Ну, что там с девушкой-то, как у тебя свидание-то? Скинешь видео?». Я говорю: «Так, я», — говорю, — «снял», — говорю, — «мы», — говорю, — «типа, сейчас с ней», — говорю, — «занимаемся процессом», — говорю, — «извини, я не могу, это», — говорит, — «пока», — он говорит: «Всё, ладно, понял». Я, короче, рискнул, я всё из языка выкинул военное и сложил, ну, так, по минимуму, там, шорт, всё такое, застегнул. Вызвал такси Донецк — Ростов за 4000 рублей. Сел и поехал. И в голове прокручиваю, как я буду ККП проходить. «Они же всё равно узнают, что я военный». «Они же по компьютеру там посмотрят». И таксист меня спрашивает: «Гражданский или военный?». Я говорю: «Гражданский». Он так посмотрел на меня: «Ну ладно, поехали». Когда приехали уже на ККП, там просто сначала военные такие посмотрели, спрашивали: «Гражданский?» Все такие: «Да». Я не один уже был, он там у нас было шесть человек, ещё ребёнок там сидел, типа ограниченки. Такие говорят: «Покажите паспорта», — мы показали паспорта, но я российский, обычно вас просто показалось следующий пункт, приехали снова, паспорта показали на третьем пункте. Надо было взять вещи и пройти через уже досмотр. Даю паспорт, он набирает, там спрашивает: «Гражданская?» — говорю: «На гражданский», — загорелась красная лампочка, говорит: «Вам нужно пройти в чёрную комнату», — я сначала запаниковал, потом так думаю: «Нет, надо это спокойно себя держать», — а в голове, читая молитвы, может, это мне ещё помогло. Захожу в эту чёрную комнату, сажусь, сидит и первый пограничник, второй, третий. С другой стороны, яма с решёткой, и сзади ещё сидят пограничники с автоматами, с дубинками. И начали меня спрашивать, а я как-то машинально, у меня один телефон был спрятанный, новый, который вместе с военным билетом, а старый. Я держал в руке, и машинально, просто у меня уже был открытый отпускной лист, машинально просто протягиваю ему телефон. Он смотрит, адепты, военнослужащий, они даже не поняли, что почему гражданский ответил: «Груда». Они такие смотрят: «Как я позывной?» — а мне на рюкзаке был позывной написан — Григорьевский. Это сзади, который сидит, спрашивает. Я говорю: «Васькис». Повернулся на него тот: «Пока у тебя войсковая часть?» Я говорю: «Такая-то такая 7343», — это в отпускном листе написано. У меня спросил: «Ну, ладно, нет, что-то там между собой это переговариваться, он такой будет, не Сочи». «Нет, я штабник, а так ты писать, что ли», — и наш почесали, задумались, такие друг на друга. «Пересматривать счёт, отпускаем его или не отпускаем, да, ладно», — дают нет, какую-то зелёную бумажечку, паспорт вкладывают: «Иди, не забудьте расписаться на этом». «Вовнали, что ты ушёл в отпуск», — а я что-то на счастье, бегу, даже не расписался, проходит такой, говорю: «Меня там такси ждёт», — вылетаю, короче, сажусь в такси, такой: «Ух!» — и крячон поехал, перед. Я знал, что ты вы на случай ничего не стал говорить, я сначала такой ничего не понял, я всё в голове молитвы эти прокручивал, на которой жена мне говорила. Еду, ну, всё оглядываюсь назад, потому что ниже замполит писал. В это время, когда они смотрели, тоже спрашивали, о чём я пишу, а я беру: «Там с девушкой развлекался, надо видео типа скинуть». И только, как мы в Ростов приезжаем, я говорю: «Вы меня до автовокзала не везите», — говорю: «Вы сидите». Вот здесь забегаю в магазин, бегаю, беру баночку энергетика, пачку сигарет раз, а сразу секретным. 17 укурил, выпил жене. Говорю: «Я, я подделал отпускной лист». «Еду в Россию». Такая: «Ну, я, видимо, стопор был на минут пять до начала», — говорит: «Меня», — говорит, — «номер телефона сразу», — говорит, — «что тебе не могли дозвониться и гранов в телеграме игру доставать». Потому что мне замполит пишет перед. «А как ты сейчас будешь добираться?» — «Я найду способ». Проект «Иди лесом» уже консультировал. Говорит, как лучше, что делать, он мне сказал по своей карточке: «Ничего не покупай». «Желательно всё, но и за наличку или через кого-то», — я так и сделал. Я приехал на автовокзал, был автобус двухэтажный, мы поехали, 12 с половиной часов я ехал. Получается, но там была такая развилка Донецк, и вот так на Москву пошла. И там тоже, как опечки стояли все автобусы, главное, останавливали нас наш автобус, почему-то не остановили?. И в это время я на втором даже сидел внизу, сидели военные, они, видимо, кто-то там может, как раз. Ну, там все такие офицеры. Мне жена сказала, мы так, по секундам 10–20 созванивались, она говорит: «Сиди, никуда не выходи». Я говорю: «Если я в туалет захочу или покушать, терпи». Мне потом уже сам водитель говорит: «Ты хоть сходи, покушай, нам ещё ехать». А я только в туалет вышел и в туалет, и покушать. Короче, всё это время терпел. Всё, доехал до Москвы, вызвал такси, доехал до аэропорта. Мы с женой, когда созвонились, она говорит: «Можешь тебе на автобусе ехать». Я говорю: «Я могу на автобусе, но опять же до Пермского края на автобусе чуть не 17 часов ехать». Это был как бы мне был вариант или на самолёте полтора часа, или на автобусе, но опять же на самолёте мой фейс, и там сидела девушка молодая, говорю: «Давайте я вам деньги переведу, а вы платите Англии, давайте», — я ей перевёл, она купила, у меня в одном ботинке был жетон спрятан, во втором же там был спрятан и в рюкзаке. Ещё дейзик лежал, а я же не знал, что дейзик нельзя, на это, я пошёл, начал этот осмотр проходить, пошёл, все у меня сначала тапочки зазвенели, что «вас там», я такой: «Да это у меня это медальоны, мы счастья были просто в одном в одном швов, одном он и такого возник, выходит на площади, потом опять не остановили». Говорит: «Вам нельзя», — «гришка нельзя», — «у вас в рюкзаке это», — говорит, — «или вы его выкидываете, проходите или не проходите?». Я его прямо в мусорку выкинул. Всё, сел, самолёт прилетел. И в это время всё, что можно сказать от Ростова до Перми, я вообще не спал, я не мог спать. Мне пишет этот замполит, говорит: «Ты когда из Увала-то вернёшься, купи мне, пожалуйста, это». «По кейс энергетик». «Я уже в Перми нахожусь», — говорю: «Это кугл сутра, да, хорошо, хорошо, куплю». Это последний голосовой, который мы отправил. После этого я заказал такси Пермь — Кунгур, но когда я начал спускаться, там шла военная комендатура. В Перми шла, два полицейских, и это военная полиция. И, опять же, как-то они сначала, видимо, ко мне направились, они уже почти до меня дошли, и меня дёрнул таксист, он тоже там голосовал, стоял, говорит: «Куда вам?» — я: «В Кунгур». Он говорит: «Поехали». И эти военные полицейские уже пошли к другому. Ну, видимо, как-то. Я быстро сел, поехал. Снова купил энергетик, пачку сигарет, еду, короче, курил. Он говорит: «Что вы так нервничаете?». Я говорю: «Мне всё хорошо, всё хорошо». Жене звоню, говорю: «Я через минут 30 уже буду». Он говорит: «Ты что?». Я говорю: «Так я рискнул на самолёте». Он говорит: «А». И всё, жена быстро выехала, встретила меня. Посадила, и мы поехали сначала к жене. Там уже мы начали, ну как сказать, строить планы, что делать, потому что мне надо было и операцию сделать, и долго в России нельзя было находиться. Мы сказали сестре, что я сбежал и уже нахожусь в Кунгуре. Её обрадовало, что я живой. Она говорит: «Я сейчас приеду». Мы с ней встретились. Она говорит: «Давай адвоката наймём, потому что ты в России находишься». «Мы не знаем, что делать». Она какого-то адвоката нашла российского, в Перми, женщина. В это время я лёг в больницу в Перми, тоже рискованно, на пятом даже находились и сворожники. Но я всё-таки лёг, я об этом ещё не знал даже, что они там лежат. А мне положили на третий этаж, всё мне под наркозом сделали операцию и вырезали камень, зашили, там раздут 4 шва, 4 шва. У меня выписали, приехал этот адвокат, положил такую коробочку, я сразу понял, что она мне хочет записать, а говорит: «Что у вас в планах, у меня для вас шикарное предложение». «Если вы внесёте, сейчас с вами ничего не сделают». «Подождите, я вам дам справочку, прийти вам ничего не сделают, нет, если я приду, меня обнулят», — он такой сказал, агре. «Так как вы будете легализовываться сейчас, игры, это не ваша забота». «Ну, вы подумайте, и мне нужно, потому что дать ответят ответы, грустно уже сказали, что здесь нахожусь». «Да, я с вами, с вашим командиром разговаривал», — а сказал: «Вам нужно приехать, комендатура такого числа, или вас задержат». Ну и долго думая, не провёл жили машин, я доехал до Смоленска, из Смоленска до Белоруссии. Прямого рейса не было в Армению. Я уехал сначала в Баку. В Баку там пару дней прожил. Из Баку в Тунисе. Там пару дней. Нет, там не пару, три дня там прожил в Тунисе, короче. А из Туниса уже в Армению прилетел.

Как проходит ваша жизнь в Армении?

— Я живу сейчас у знакомых. Родственники мне тут помогли. Сделали небольшую часть документов там с пропиской, с соцкартой. Небольшая подработка есть фотографом, занимаюсь и такой небольшой подработкой. Там листовки, кожу. Раздаю, чтобы небольшую сумму денег скопить в случае уезда во Францию, что там я буду уже полностью в безопасности, психологически восстанавливаться. Туда ходил к психиатру, который мне прописал пост, как там, пост-ПТСР, правильное дно, и так далее, да, да. Таблетки прописал антидепрессанты и лёгкое снотворное, чтобы я приходил в себя. Он мне сказал, что думает, что тебе достаточно будет месяц, а дальше организм уже сам справится. «Тебя, конечно, сильно сломали, но он удивился, что, видимо, ты духом сильный».

Какое у вас психологическое состояние сейчас?

— Тяжело, очень. Я сейчас тоже не очень сплю, бывает. Мне сейчас прописали лекарство, но уже получше стало. Мне все эти погибшие снятся, мне плохо становится, у меня какая-то стрессовая ситуация. Допустим, я начинаю нервничать, страх, вот этот, воспоминания. Мне до сих пор про эту армию снятся, что я в ней нахожусь, что меня поймали, задержали. Короче, вот это всё, этот страх. Бывают небольшие головные боли, но, может, из-за того, что я много думаю об этом. Потому что как дальше, что идти вперёд, как идти, ну, в смысле, продолжать путь мой. Или здесь я как-то, ну, получать ВНЖ или дальше куда-то. Вот воспоминания даже не могу передать. И всё, что я увидел, я думаю, Бог их накажет. Справедливость всё равно будет правильной. Нельзя так делать.

Зачем Путину эта война? Я вообще не понимаю, зачем. Для чего это ему?

— Не знаю. То, что он сказал, что типа раньше это было как СССР, все вместе. Он сказал, что хочет обратно это присоединение. Я не знаю, какого у него было права напасть вообще. Откуда вообще пошло, что какие-то там нацисты, фашисты, я вообще не знаю, нормальные люди. Куда всё это взял, я не знаю, за рождение ребёнка он даёт, как это правильно называется, материнский капитал. Ну и я считаю, что это он всё это начал, для чтобы начать какую-то войну масштабно. Вот эту надо всё исчезнет бесследно, не останется всё равно.

Что может остановить войну?

— Ну, если президент уйдёт с власти, я, конечно, не думаю, что война закончится, он, скорее всего, какого-то себе преемника найдёт. Мне кажется, люди просто с ума сошли из-за этих денег. На что за погибшего столько денег платят? Я, сколько от своей жены слышал от погибших: «Погиб, у, деньги получим, там, 12-15 миллионов за погибшего», — тоже, как бы, но что может, революция спасёт, я не знаю, потому что я слышал, что вообще продлили до 2027 года, до 2028, что-то такое, «мир и любовь» может всех.

Что бы вы сказали российским военным, которые до сих пор на войне?

— Я думаю, что будет правильно это сложить оружие, никого не убивать, по возможности сдаться в плен. Есть такой проект «Хочу жить». Ну вот я вот тоже про него читал, смотрел. Как бы сдаёшь, и там всё нормально, и условия хорошие, и всё как бы. Я думаю, что лучше сложить оружие, мир, и всё вот это такое, что агрессия, всё вот это неправильно, потому что. Ну, а смысл, вот он пойдёт. Воевать, он всё равно погибнет. Потому что по численности там поля только русскими и засеяны погибшими военными людьми. А те, кто хочет сбежать, я думаю, что не смогут найти. Я не знаю, как можно найти бот в проекте «Иди лесом» и с ними связаться. И они помогут выбраться.

Чего вы боитесь?

— Ну, после того, что я пережил. Но страх то, что если возвращение на родину, меня ждёт. Расстрел. Я это знаю, меня сам командир гнал, и типа. Мне показывал бумагу, что он какую-то подписали, что какая-то там секретная информация за распространение своих родных больше боюсь, но там за маму, за папу, что будет с ними? Потому что, но я думаю, что может им ничего не сделают, моё мнение, я правильно поступил. Если, даже допустим, вдруг как-то произойдёт, что они меня, может, обнаружат или поймают. Буду бороться как-то дальше.

Что даёт надежду?

— Творчество, восстановление. Ну, конечно, мне помогают люди. Тяжело, но с каждым днём вроде бы легче становится. Но всё равно вот этот страх, он остаётся, потому что ты вроде находишься в безопасности, но ты не понимаешь, что может произойти дальше. Ну, я же не знаю будущего.