Нам написал Тимур (имя изменено). Ему 19 лет. Он живёт на Урале и занимается правозащитой. Не хочет уезжать из России, потому что чувствует, что занимается важным и нужным делом.

— Я родился при Путине, всю жизнь живу при нём, но не собираюсь при нём умирать и не хочу, чтобы дети, которые у меня обязательно будут, жили при диктатуре.

Я занимаюсь правозащитной деятельностью. Вот так, в 19 лет, без юридического образования. Выступаю в судах по политическим делам, занимаюсь активизмом.

Я работал в юридической компании, недавно из неё уволился и пока не работаю, ищу другую работу. У меня, на самом деле, была и есть возможность уехать, только за эти годы я понял, что не могу оставить людей, живущих в России. Мне кажется, я останусь, даже если на меня заведут уголовное дело. Просто не могу себе представить иного. Моё сердце здесь, в России, с людьми, которым я нужен.

Кажется, мы все находимся в состоянии непрекращающейся травмы. Живя в России, постоянно приходится напоминать себе, что чёрное — это чёрное, а белое — это белое, и убивать людей нельзя ни под каким предлогом. Тяжело бывает разговаривать с родственниками, у которых на протяжении всего дня включены федеральные каналы. Тяжело видеть эти призывы к войне на платёжках за ЖКХ, баннерах на улице, во всех государственных учреждениях. Тяжело противостоять пропаганде в школе и университете.

Но, в противовес этому, есть и другая Россия, она до сих пор тут, внутри страны. Это сотни тысяч и миллионы людей, которые продолжают каждый день ходить на работу, строить карьеру, растить детей и пусть с виду ничем не отличаются, не выступают открыто против войны, но они сохраняют себя и не становятся причастны к злу и убийству.

Это учителя, которые на «Разговорах о важном» говорят не об империализме или патриотизме в его установленном понимании, а о сострадании, понимании и доброте. Это офисные работники, которые по пути на работу в наушниках слушают «запрещённую» музыку. Это отцы и матери, которые говорят своим детям, что война — это плохо. Таких людей большинство в России.

Наступит момент, когда у всех этих людей будет возможность заявить о том, чего они действительно хотят. И они будут услышаны.

Однажды я окажусь на концерте Вани Нойза, моего любимого исполнителя, в родном городе в России, среди сотен и тысяч таких же людей и буду рыдать от одной мысли, что у нас всё получилось.

Я защищаю людей в суде по делам об административных правонарушениях, в которых государством нарушаются права человека, составляю заявления для оспаривания отказов в проведении митингов, тексты обращений по бытовым вопросам (несанкционированная свалка мусора) и подобные документы, стараюсь помогать людям. Сначала я просто занимался политическим активизмом, а сейчас совмещаю с правозащитой. Я начал активно действовать после убийства Алексея Навального. Подумал, что если он умер за свои убеждения, то я не имею права ничего не делать и мириться с тем, что происходит. Просто не могу себе этого позволить, сердце и совесть не обманешь.

Близкие знают, чем я занимаюсь. В основном все, конечно, беспокоятся за мою безопасность, и это можно понять. Но часть родственников поддерживает мои взгляды, а у другой части на протяжении всего дня включены федеральные каналы. Даже иноагентом меня называли и говорили, что я нарушаю закон. Какой закон нарушаю — объяснить никто не смог.

Сильного столкновения с системой у меня ещё не было, но я его и не боюсь. Когда через всё это проходят твои подзащитные, ты просто перестаёшь бояться. Меня задерживали, через директора школы, из которой я выпустился, интересовались, где я сейчас учусь, но больше ничего не было. Я не думаю о том, что со мной могут сделать. Как говорят, делай, что должно, и будь, что будет.

Ни 4 года назад, ни сейчас я не видел и не вижу в своём городе ликования войне. Все те же обычные люди всё так же встают и в 7 утра едут на работу, а вечером — домой. Все просто стараются не замечать этого и сомнительно относятся к тому, что их пытаются в это втянуть. Я работал в компании, которая помогала военнослужащим уволиться и получить многомиллионные выплаты, но и среди контрактников нет «идейных», скорее много разочаровавшихся в системе, за которую они пошли служить.