Павел Агрба: «Я боюсь, что вся эта шантрапа не понесёт наказания»

Павел Агрба – москвич, бывший работник «Росреестра». Покинул Россию после начала «СВО», живет в Лос-Анджелесе, учится на геодезиста.  Долгое время, находясь в кругу единомышленников, вроде бы всё понимавших про режим, занимаясь семьёй, домом, он до поры до времени не особенно интересовался политикой. Но жизнь заставила.

«Я хорошо понимаю, что такое война», – говорит Павел. Он детство и юность проводил в Грузии. Его родственники: грузины, мегрелы, абхазы уезжали в Москву, в Донецк от войн, обрушившихся на Грузию. Но война настигала их снова и снова. Начало полномасштабной войны с Украиной стало для него тяжёлым ударом, вынудило сделать выбор и уехать из России.

Поговорили с ним о причинах войны, о Путине, о том, каково оно — начинать в эмиграции жизнь с нуля.

Расскажите о себе.

— Я родился в Москве. До двадцать второго года прожил в Москве. Был федеральным чиновником, работал в Росреестре практически всю свою карьеру. Сейчас после двадцать второго года мы уехали сначала в Грузию, прожили в Грузии год, потом — по ряду обстоятельств — пришлось уехать через Турцию, Сербию, Черногорию, в Мексику.

И вот мы оказались по итогу два года назад в Лос-Анджелесе. И сейчас я стараюсь перезапустить свою карьеру. Учусь в колледже на геодезиста. Ну и подрабатываю потихонечку. Всё, всё классически.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Четырнадцатый год, конечно, для меня был таким отчётом, но я прекрасно знаю, что такое войны на территории бывшего Советского Союза, потому что моя историческая родина — Грузия, мой папа родился в маленьком городочке Очемчира, это недалеко от Сухуми. Это Республика Абхазия. И в девяносто третьем году мне было пятнадцать лет. И я каждое лето отдыхал, потому что у меня там дедушка, тёти, дяди, родственники, братья двоюродные. И я отдыхал каждый август там всю свою жизнь до девяносто третьего года.

И как раз четырнадцатого августа началась война в Грузии, начался межнациональный конфликт. И я очень хорошо знаю, что такое война, очень хорошо знаю последствия, потому что все мои родственники — а у нас очень интернациональная семья, у нас есть и грузины, и мингрелы, и абхазы в семье, — и всем моим родственникам пришлась бежать в девяносто третьем году. Кто-то уехал в Москву, кто-то в Украину, кто-то вообще за границу уехал ещё дальше. Но я прекрасно знаю эти события.

И две тысячи восьмой год, война в Тбилиси, я был там буквально за пару месяцев до начала. И две тысячи четырнадцатый год — начало. Причём мои родственники, которые раньше жили в Сухуме, они потом уехали в Донецк, и им из Донецка пришлось уезжать в две тысячи четырнадцатом году. И для меня всегда то, что касается межнациональных конфликтов, — это такая очень чувствительная ситуация.

И когда в двадцать втором году произошло двадцать четвёртое февраля, я, наверное, месяц не мог прийти в себя. Хотя причём я чувствовал начало этого всего где-то за пару-тройку лет. Какое-то было предчувствие. Где-то буквально за месяц я понял, что надо действовать. Плюс у меня два сына, и мы собрались уезжать, потому что то, что стало происходить в России, для меня стало удивлением очень большим. Насчёт соседей, которых я всегда считал адекватными людьми, меня очень сильно удивило их отношение к происходящему.

И то, что практически не было никаких больших протестов, больших акций, на меня это очень сильно повлияло. И я понял, что уже тяжело будет что-то менять. И плюс то, что буквально через неделю они закрыли все оппозиционные каналы, очень жёстко предотвратили все какие-то минимальные протесты, и я понимал, что придётся уезжать. Благо моя супруга меня поддержала, и мы не спеша, подготовленно в сентябре месяце уехали в Грузию.

А как сложилась судьба ваших родственников?

— Я разговаривал сейчас, это мой, грубо говоря, двоюродный брат. Двоюродный его брат. Поразительно. Ему уже почти пятьдесят пять, около пятидесяти пяти лет. И я разговаривал и говорил: «Слушай, ну, они очень были успешные люди, они очень хорошо жили в Сухуме до начала войны». И в девяносто третьем году им пришлось уезжать, и они уехали в Донецк. Заново начали жизнь. Они, по-моему, магазины открывали, квартиры покупали, дома строили. И в две тысячи четырнадцатом году им пришлось это всё прекращать, уезжать. Сейчас Ладо воюет, защищает Украину.

А что самое интересное, когда мы с ним разговаривали, я говорю: «Послушай, ну вот такая вот судьба». Он говорит: «Слушай, это всё ещё ладно. У нас, — говорит, — родственники, которые в девяносто третьем из Сухума уезжали в Донецк, в четырнадцатом году уезжали из Донецка, а в двадцать втором году они бежали из Мариуполя». То есть люди три раза заново начинали свою жизнь. И, конечно, это страшно.

С какого момента вы стали интересоваться политикой?

— Я сейчас как бывший федеральный чиновник говорю о том, что нас никогда не беспокоили. То есть мы работали, никогда не было на работе политики, никогда не было каких-то обязательных акций, действий. И я думаю, что как раз с того, как решили они поменять конституцию, в очередной раз переписать, наверное, с этого периода на нас начали оказывать давление.

Ну, чуть ли не в приказном порядке просили зарегистрироваться на сайтах, где нужно голосовать, да, какие-то выборы вот эти, когда начиналась Конституция, Госдума и так далее. Какие-то стали акции проводить, пожертвования вот этим товарищам из Донбасса, вот этим революционерам или как их там назвать, даже не знаю, террористам. То есть это началось потихонечку, потихонечку.

И плюс вообще сама… я не знаю почему, может быть, это было связано с каким-то моим возрастом, ещё с чем-то, у меня было предчувствие. Я помню очень хорошо момент, когда я ехал по МКАДу где-то в районе Волгоградского проспекта, и навстречу летело два военных вертолёта. Это был, наверное, двадцатый год, может быть, где-то плюс-минус. И для меня был шок. Я первый раз увидел военные вертолёты в Москве.

И сейчас уже анализируя то, что стало происходить, как на работе стали спрашивать о воинском учёте, хотя там пятнадцать лет я проработал, вообще никто про это не говорил. Какие-то такие были косвенные позывы и уже шуточки такие были не очень приятные со стороны руководства, что мы там сделаем, откроем в Харькове свой филиал. Ну, что-то вот такое уже начиналось потихонечку. Какое-то было предчувствие. Было ощущение, что кто-то всё-таки уже готовится к началу полномасштабных военных действий на Украине.

Насколько трудно вам было принять решение об отъезде из России?

— Я не могу сказать, что оно было трудным, потому что меня поддержала супруга, меня поддержали мои дети. А потом я, честно говоря, не думал. Мой сын младший, ему было в двадцать втором году восемь лет, и мы были на парковке магазина «Метро». И какая-то девушка с ребёнком подошла, сказала, что они беженцы, он то ли из Донецка, то ли из Харькова, и попросила помочь. И я полез в машину за мелочью, а мой сын закричал: «Слава Украине!»

И вы знаете, это стало настолько моментом таким, что я понимал: нет, мы уже не можем здесь находиться, надо бежать, надо просто уезжать, потому что даже если мой восьмилетний ребёнок эту ситуацию понимает, это уже было просто опасно для нас.

И я хочу сказать, что когда я перешёл… так совпало очень удивительно, потому что мы готовились, мы сына старшего устраивали в институт в Европе и так далее, и так далее. То есть мы были готовы к переезду. И как так получилось, что именно мы планировали уезжать в конце сентября. И как раз мы застали этот момент, когда вот объявили мобилизацию. И мы были в этой очереди на Верхнем Ларсе.

И когда я перешёл границу, даже не то не просто, а вот вышел из границы на нейтральную территорию, у меня была очень большая эйфория и радость того, что я покинул Россию. Я не знаю, что это было, но мне было даже радостно. То есть я, наверное, даже настолько себя подготовил, что у меня не было чувства какого-то разочарования, ностальгии и так далее.

И оно, кстати, по-моему, до сих пор особо и не появилось, потому что то, что произошло с моими… слава богу, у меня хорошие друзья, но то, что произошло с каким-то ближайшим окружением, соседями, я очень, конечно, не ожидал, что люди так себя поведут и у них возникнут такие мнения, такое оправдание происходящего.

Как вы оказались в США?

— Это долгая история. Мы не планировали, честно абсолютно говорю, потому что в этой ситуации, конечно, многие зададут вопросы: «А не может быть!» Но это правда, потому что мои грузинские родственники… у меня часть родственников осталась на оккупированной территории в Республике Абхазия, часть родственников в Тбилиси, Зугдиди и по всей Грузии. И мы уехали в Грузию, планировали там оставаться. Уже даже прожив там год, мой сын прекрасно ходил в школу. Ему очень… до сих пор он вспоминает её очень хорошо. Моя супруга начала делать какой-то маленький бизнес. Я пытался что-то делать, и кругом были братья мои, дальние родственники. И было здорово. Приезжал наш старший сын, мой отец всегда мог приехать. Мы даже планировали уже покупать какую-то недвижимость.

И моя супруга… приехал старший сын с учёбы на каникулы, мы решили его выписать, снять с учёта с воинского. И моя супруга полетела в Москву. И в этот момент был звонок от сотрудников ФСБ, и буквально там три минуты… я случайно подошёл к незнакомому телефону, хотя раньше этого уже не делал. И я просто сказал, что меня нет, до свидания и так далее.

И через пять дней мою супругу не пустили в Грузию. То есть она прилетела, из всего самолёта, который прилетел из Москвы, её единственную не пустили в Грузию и отправили обратно в Москву. И там мы уже быстро принимали решение. Мы знали, что работает программа по возможности пересечения границы Соединённых Штатов Америки из Мексики. И мы решили, что нам необходимо… ну, это единственное, что мы тогда на тот момент понимали.

Плюс какой-то был страх уже того, что есть какое-то преследование, да, есть какая-то ситуация, когда всё-таки ты остался в виде… да, в том, что ФСБ всё-таки интересуется мной. И мы уехали через Сербию, через Черногорию, через Турцию. Мы оказались в Мексике, прожили там пять с половиной месяцев. И потом по программе CBP One уже перешли в Соединённые Штаты Америки.

Почему это произошло, до меня до сих пор загадка, потому что мы прожили ровно практически год, а это было тридцатое или тридцать первое августа. Сыну надо было идти в школу на следующий день. И вот такая ситуация произошла. А ей не объясняли ничего, просто посчитали, что она персона нон грата, выдали какую-то бумажку о том, что она не может больше, не знаю, по-моему, на десять лет или на сколько-то, находитьcя на территории Грузии.

После прихода к власти Трампа отношение к политомигрантам в США изменилось. Почувствовали ли вы это на себе?

— Сейчас мы в статусе ожидания. Мы ждём суда. Причём когда мы в двадцать четвёртом году в мае месяце перешли, как-то была такая надежда, что всё произойдёт очень быстро, потому что у нас уже был адвокат на тот момент, и она как-то очень так быстро пропустила первое слушание. И у нас был буквально назначен меньше чем через год уже суд. И мы пришли в суд, и буквально пару вопросов, и суд нам перенесли на лето нынешнего года. И опять же, даже без каких-либо объяснений, без каких-то уведомлений, мы просто за неделю до суда увидели то, что его опять перенесли уже на следующий год, поэтому мы в ожидании.

А у вас есть страх, что вас тоже могут отправить домой?

— Да, потому что программа CBP One, конечно, предусматривала в первую очередь политическое убежище. И я представлял себе, что на границе у нас об этом спросят. Но у нас даже никто ничего не спросил, потому что они, наверное, уже понимали цель и причину. Нас продержали одну ночь на границе, мы там… даже никто ничего не спросил при этом, а мы просто переночевали. И потом нам выдали документы, необходимые для суда, отдали причём наши загранпаспорта и выпустили, заполнили формы необходимые, и ждём.

Сталкивались ли вы с проблемами из-за того, что вы из России?

— Мы живём в Калифорнии, и Калифорния была именно одной из причин того, что мы планировали именно оставаться здесь. Это отношение местного населения к иммигрантам. Вы знаете, я работаю сейчас на доставке — классическая ситуация, — и я уже несколько раз видел отношение калифорнийцев, американцев к таким, как мы. Все желают удачи, все очень мотивируют, все говорят, что у вас всё получится.

Очень часто я вижу слова поддержки, что иммигранты сделали именно Америку великой. Очень часто люди дают водички попить, какие-то снеки предлагают. То есть именно в Калифорнии я вижу очень такую большую поддержку людей. И здесь огромные акции проходят против ICE. Я не чувствую.

Я, конечно, боюсь депортации страшно, потому что у меня закончился давным-давно российский загранпаспорт, и у меня даже нет возможности куда-то уехать. Но пока я ни разу не сталкивался с проблемой того, что меня здесь кто-то считает каким-то другим и не рад видеть, ровно наоборот.

Есть ли среди ваших друзей или знакомых люди, которых депортировали в Россию?

— К сожалению, да. Мы, когда были в Мехико, познакомились с семьёй — отец с сыном. Это наши общие знакомые моих хороших друзей. Мы уехали в другое место, мы ожидали вот этого приглашения в другом месте, они остались в Мехико. Мы, в принципе, не поддерживали такую связь.

Но я точно знаю, что когда они переходили границу, отца с сыном отправили в детеншн. Отца, по-моему, чуть позже выпустили, а сына абсолютно точно… буквально полгода назад, наверное, и точно через Египет, точно вот этот вот известный маршрут через Каир, его отправили в Москву обратно. Парню двадцать три года, он сидел около года, а может быть, даже и больше в детеншене и был отправлен.

И по прилёте в Москву, во Внуково, ему тут же выдали повестку. И сейчас он находится… я не представляю себе в каком состоянии, потому что он боится, он постоянно даже не пользуется метро. Он в очень таком… прячется. И это уже на протяжении, наверное, ну вот сколько уже, полугода. Понятно, что он не может ни на работу устроиться, ни полноценно жить и так далее, и так далее. То есть парень в двадцать два – двадцать три года попал в такую суперкритическую ситуацию.

Что самое трудное в новой жизни?

— Я учусь, учусь уже два года. Ппытаюсь стать геодезистом в Америке, потому что у меня большие знания теоретические. Но вот сейчас пытаюсь это всё сделать. Практическим… ощущение нехватки, наверное, привычной жизни, конечно, сказывается ужасно.

То, что старший сын не может получить визу в Америку, мы не можем приехать к нему. Он учился в Ирландии. Он получил диплом с отличием, и мы с мамой его смотрели награждение онлайн. Ей очень хотелось поприсутствовать, очень хотелось обнять его, поздравить. Это, наверное, ключевой момент.

Сейчас он, слава богу, нашёл работу в крупной компании. Он большой молодец, но мы уже не видим его почти три года. Вот в ноябре месяце будет три года, как я не могу пожать сыну руку, он вырос. Такой вот момент его самый ключевой — это студенческие его годы, это поиск работы, это начало работы. И мы очень далеко от него в этот момент. Конечно, мы общаемся по видео, слава богу, есть WhatsApp. Это, наверное, первый ключевой момент, что наша семья не может быть вместе.

Мой папа, который периодически живёт в Подмосковье, но на зиму уезжает в Грузию, тоже… мы общаемся со всеми родственниками, но это только телефон. Хочется, конечно, всех физически лицезреть, обнимать. Это, наверное, первый ключевой момент проблемы в эмиграции.

Всё остальное — ну, мы стараемся, мы учимся, мы работаем. Главное, наши дети в безопасности. И это самый, мне кажется, основной момент. И то, что жизнь продолжается, надо делать именно для детей всё возможное, чтобы они получили образование, чтобы они интегрировались. Это очень помогает.

Бывают ли у вас мысли, что вы зря уехали и надо было просто тихо сидеть в Москве?

— Нет, таких мыслей никогда не было. Конечно, вы знаете, порой неприятно то, что я поймал себя на мысли: порой даже я радуюсь и как-то меня это тешит, что происходит в России, и то, что это подтверждает мою правоту, что там становится всё хуже, хуже и хуже. Но с другой стороны, а что они ожидают? Это их выбор, и это так. Нет, чтобы я хоть на капельку пожалел — никогда у меня таких мыслей не было и чувств таких не было. Надо идти вперёд.

Когда Путин только пришёл к власти, он нравился многим. А как вы к нему относились в самом начале?

— Я вот всегда говорю о том, что нет на мне этого греха. Как только я увидел этого товарища в девяносто девятом году, я просто представить себе не мог, как этот человек может стать президентом такой страны. То есть назвать даже его человеком я уже тогда не очень мог. И мне всегда… я не мог понять, что в нём вызывает во мне такую ненависть, такое чувство недоверия.

И я слушал интервью с Романом Гургеновичем Балаяном, причём совершенно недавно. И он очень чётко, по моему мнению, определил. Он сказал: «Как только я увидел этого, опять же, человека, я понял сразу: как можно ему доверять? У него глаза, его взгляд абсолютно не соответствует его телу, его движениям».

То есть я вот ещё с тех времён помню это страшное событие с «Курском», арест Ходорковского… Это было… ну вот тогда, да, почему я задаю сейчас вопрос: конечно, надо было уже тогда кричать, говорить об этом больше и понимать. Но, к сожалению, мы жили, мы были молоды, мы строили карьеру, мы занимались дачами, квартирами, машинами, друзьями и потом, конечно, детьми.

И опять же, в первую очередь… ну, потом у меня было прекрасное окружение, мои друзья — все были как-то против. Я всегда считал, что ну вот как… ну сколько же нас много, и мы все такие правильные, все такие либерально настроенные, цивилизованные, культурные. И как-то я вот не то чтобы сказать, что времени не было, наверное, это неправильно, ну как-то я был далёк. Да, я как-то на кухне об этом всегда говорил и везде возмущался и так далее.

Но начиная как раз с конституции, с того, что они устроили вот эту показуху, вот тогда меня это уже задело. И я не очень с доверием отношусь и относился к вот этой российской оппозиции, которая сейчас, но я стал участвовать именно в каких-то акциях поддержки в плане каких-то деклараций — деклараций против Кадырова, против Путина, против преследования политических заключённых. Стал подписывать именно эти декларации, стал донатить оппозиционным каналам информационным, потому что считал, что это… ну вот как-то так, по мелочи, как-то издалека, но участвовал.

Сейчас, конечно, именно оказавшись после двадцать второго года в этой ситуации, я уже, мне кажется, больше намного не то что участвую в акциях, но больше стараюсь приносить пользы и помощи тем людям, которые в ней нуждаются и которые пытаются как-то поменять режим в России.

Есть ощущение, что все уже привыкли к войне и она стала привычным фоном в нашей жизни.

— Да, вы знаете, меня очень огорчила ситуация, буквально была она пару месяцев назад. В Лос-Анджелесе была акция в поддержку возвращения украинских детей, которые были увезены с территории Украины на территорию Российской Федерации. И была акция, была она здесь, в Лос-Анджелесе, рядом с мэрией. В этой ситуации я видел именно действия. Это очень хорошая, классная акция. Я думал о том, что большое количество людей придут, поддержат, причём там были представители демократов и республиканцев, даже представители властей Лос-Анджелеса.

И когда мы приехали, я, конечно, был очень разочарован в том, что очень-очень маленькое количество людей было на этой акции. Очень маленькое. И мне кажется, что очень хотелось бы, чтобы было какое-то действие, какой-то ресурс, что-то такое, вокруг чего объединилась оппозиция. Пусть это будет акция в поддержку политзаключённых, пусть это будет акция, которая сейчас, мне кажется, одна из самых необходимых, потому что что ждёт Украину зимой?

Мы пока надеемся, конечно, на лучшее, но кажется, что необходимо отправлять какие-то тёплые вещи, обогреватели. И мне кажется, было бы здорово, если хотя бы каждый канал, буквально новостной, информационный, хотя бы блогеры, которые интервью берут и так далее, хотя бы тридцать-десять секунд уделяли чему-то общему. То есть, мне кажется, в этой ситуации направить все усилия на созидание, направить все усилия на то, чтобы хоть в чём-то наша оппозиция была вместе. Мне кажется, что это была бы неплохая идея.

Очень хочется всё-таки… как последняя новость, да, что ФБК, там, не знаю, помирился или нашёл общий язык с Кацем. И на самом деле это всё равно очень здорово, это хорошо, потому что надо объединяться. Что для меня кажется огромной проблемой российской оппозиции ещё с начала 2000-х годов — что они не могут объединиться, причём имея абсолютно единую цель.

Как вы объясняете, почему Трамп пришёл к власти?

— К сожалению, сейчас не только в Америке, но и во многих странах, и в самых неприятных цивилизованных европейских странах популизм выходит на первое место. И то, что товарищ Трамп наговорил и то, что он наобещал в своей предвыборной кампании, к сожалению, это банально, по моему мнению, это банальный популизм.

Но вы знаете, я при этом хочу отметить — ни в коем мере не подумайте, что я поддерживаю, — но я хочу обратить внимание на то, что те действия, которые сейчас происходят, более радикальные, более правильные, по моему мнению, они начали происходить во время правления Трампа после того, как он не смог договориться. И то, что сейчас происходит, мне кажется, это маленькое начало того, что может привести к победе Украины.

Три или четыре года никаких ударов по территории России не было, никаких экономических жёстких санкций, которые реально необходимы сейчас, не происходило. И вот то, что россияне, москвичи стали чувствовать войну, — это произошло при правлении Трампа. Вот я именно это хочу отметить.

Мирные переговоры — они остановят сами боевые действия, но при этом не поменяют ничего в России. Всей той правды, всех тех последствий, которые должны произойти по результату этой преступной войны, они не произойдут, по моему мнению. И, конечно, только жёсткие меры помогут её окончить.

Как вы считаете, в чём успех путинской пропаганды?

— Мне кажется, что путинская пропаганда понятна народу. Вы знаете, один из героев вашего канала очень хорошо сказал и очень хороший пример привёл. Они проводили обучающие уроки в тюрьмах для малолетних и стали рассказывать истории про то, как они искали клады, какие-то артефакты и так далее. И когда молодые ребята сказали: «Ну неужели вы ничего не положили себе в карман? Неужели вы ничего не украли?»

И порой кажется, что то, что направлено на раскрытие этих коррупционных схем и так далее, — мне кажется, огромное количество россиян с удовольствием сами поучаствовали бы в этих схемах. И для них это часть их жизни, это зарабатывание. То есть коррупция — это не то, что вызывает у людей какую-то ненависть, стремление бороться. Мне кажется, многие с удовольствием сами вошли бы в эту цепочку.

Пропаганда говорит очень такие вещи: «Мы великие, мы правильные». Да, это вот хорошая шутка: «Россия — великая страна, и все другие страны нам завидуют». Это была шутка, а ведь на самом деле это же превратилось в одну из таких основных тем. Люди не хотят слышать критику, люди не умеют слышать критику.

Валерия Ильинична Новодворская, пересматривая записи которой понимаешь, насколько человек была права практически вообще во всём… Но для всех она была городской сумасшедшей, хотя, по моему мнению, она говорила правду. И именно теми действиями мы могли что-то сделать.

Понятно, что для всех это человек, который против России, против русских, против всего, это человек, который спонсируется Западом и так далее. Она вскрывала все эти надрывы имперскости, а то, что имперскость сидит в россиянах — вот непосредственно с ней в первую очередь надо бороться. И о том, что надо, конечно, огромное количество вкладывать в образование людей, рассказывать правду об истории Российской империи, о том, сколько горя принесла Российская империя другим народам, которые вошли в её потом состав.

А в чём успех Путина? Если вспоминать те требования и те исследования, которые делали политологи, — это как раз вот этот герой Тихонова, это тот самый Исаев, молодой. Как вот я вспоминаю мою бабушку, которая: «Посмотри, какой молодой, красивый, говорит чётко, не по бумажке», — вот этот вот набор информации.

Конечно, ему очень повезло. На самом деле ничего такого особо они не сделали для экономики Российской Федерации. Ничего. Просто ему повезло, что цены на нефть взлетели в начале, ну, в конце нулевых. И, конечно, экономический взрыв, который произошёл, и все россияне, которые жили в основном в Москве и в больших городах, почувствовали это: они стали одеваться, смогли себе позволить новые машины, стали ездить за границу и так далее.

И даже мой отец говорит: «Ну что вам надо? У вас по две машины у каждого». То есть вот это состояние экономического какого-то взрыва, блага, возможностей появившихся — это сыграло, конечно, злую шутку.

А ваш отец поддерживает войну?

— Ну, он, конечно, находит какие-то третьи силы. Он не пытается объяснить это однозначно. Мне вот тут он очень радостно позвонил буквально пару недель назад и сообщил такую новость, что какая-то представительница МИД Российской Федерации сообщила о том, что даже уехавшие остаются для нас россиянами.

Ну и причём вот это меня очень рассмешило: «Ну, конечно, надо покаяться, — сказал мой папа. — Ну, конечно, надо перед тем, как возвращаться в Россию, зубы почистить и принять душ». Вот. Ну как бы что такое? Покайся, приезжай. То есть, конечно, отец ждёт моего возвращения, конечно, он на это надеется, но он абсолютно пытается не говорить об этом, убежать от этой ситуации и найти виновных где-то, как обычно, за океаном.

Верите ли вы в прекрасную Россию будущего?

— У меня есть такое подозрение, что не на моём веку. Но при этом я хочу привести пример про Грузию, про то, что обратите внимание: после прихода Михаила Саакашвили насколько Грузия расцветала практически каждый год. Я туда часто ездил, и каждый мой приезд я всё больше и больше удивлялся.

И я хочу сказать, что одним из таких чудесных преображений и преобразований Грузии было то, что политика была очень сильно направлена на образование. И дети с удовольствием шли в школу, они получали эти лэптопы и были так рады этому. И то, что сейчас Грузия всё ещё остаётся демократическим государством, — как раз мне кажется, что это одна из заслуг тех ребят, которые получали образование именно в те хорошие времена.

И мне кажется, что если будет что-то, что привлечёт российских детей к образованию, к культуре, к развитию критического мышления, это единственный вариант, который может кардинально поменять и сделать Россию правда хорошим, прекрасным, добрым государством.

Чего вы боитесь больше всего?

— В первую очередь, конечно, я боюсь за своих родных, близких. Но если говорить глобально, я боюсь, что все вот эти преступники, вся эта шантропа не понесёт наказание. Я очень этого боюсь и очень этого хочу.

О чём мечтаете?

— Я мечтаю о том… ну, опять же, если говорить о моей семье, я мечтаю о доме, о комфорте, о встречах, о внуках. А если говорить глобально, я правда мечтаю, чтобы как минимум путинское окружение, пропагандисты понесли наказание — цивилизованное, законное, но чтобы они все оказались в суде.