Александр Колосков: «ОМОН — это ОПГ на службе у государства»

Александр Колосков — антивоенный активист, живущий в Южной Корее с 2019 года. Всё это время Александр пытается получить политическое убежище. С самого начала войны с единомышленниками устраивает антивоенные акции каждую неделю. В апреле 2026 года был включен в реестр иностранных агентов.

Однако Александр не всегда был противником режима. В 2000-х он работал в ОМОНе, и пару лет работал на блок-посту в Чечне. Тогда ему казалось, что он защищает людей и борется с «живой силой противника», с врагами, нелюдьми. 

Александр считает войну с Украиной ещё более страшной, чем войну в Чечне. «После войны, когда мы узнаем обо всех преступлениях российской армии, волосы наши встанут дыбом».

Расскажите о себе.

— Меня зовут Александр Колосков. Я родился в семье военнослужащего. Мама у меня была домохозяйка, папа был военный. ВВС, военно-воздушные силы. Мы переезжали всё моё детство с места на место, из страны в страну. Германия, ГДР, Белоруссия, Россия. Вернулись опять на Дальний Восток, где я родился. То есть я в годик уехал. Когда я рос, конечно, я тоже хотел быть военным, военнослужащим, поскольку отец был для меня образцом для подражания в хорошем смысле. И мне было интересно. Я жил в военных городках.

Когда были тяжёлые девяностые годы, военнослужащие не ощущали такой тяжести, например, как вся остальная страна. Всё равно как бы и стабильность была зарплаты, и какие-то пайки были. Но я помню те времена, когда женщины в подъезде варили на несколько семей супы покушать детям. То есть такое было действительно.

Отучился в средней школе, получил среднее специальное образование, после чего я поступил в РИВДВ, Рязанский институт ВДВ, разочаровался, через 2 месяца бросил и решил… там у меня тогда уже отца не было, он умер у меня в девяносто седьмом году. И я решил пойти на срочную службу в армию, где я служил 2 года. После службы я пошёл в частную охрану, побыл там немножко, и, наверное, через год я устроился в полицию города Артём, подразделение вневедомственной охраны. Я был старшим группы задержания. Молодой, активный. Очень интересно было.

Я там прослужил 2 года, увидел ребят из спецназа МВД. Ну, как увидел, повстречался с ними. Я тогда сопровождал одного из бизнесменов города Артёма. Вот, и, так сказать, познакомился с ними непосредственно. Мне очень понравилось, как они работают. Я захотел перевестись в ОМОН. Ушёл вот из города Артёма со скандалом. В общем-то, не хотели отпускать. У силовиков интересная такая штука. Если человек служит хорошо, его никто не хочет отпускать. Если он, в общем-то, является не совсем профессионалом, обычно сам командир просит: «Переводись куда-нибудь, уходи». Вот такая ситуация.

Ну, в общем, мне было сложно переводиться. Молодой, инициативный, то есть я не проеду никогда. Экипаж не проедет, если мы увидим, что совершается какое-то правонарушение. Я считал, что сотрудники полиции должны защищать своих граждан. Это было начало 2000-х годов. И поэтому в городе процветали разбои, грабежи. То есть город Артём очень неблагополучный. Он на первом месте по криминалу был длительное время, на первых местах в России.

Очень большие объёмы торговли наркосредствами — приезжали из Владивостока, из Находки за наркотиками. И, соответственно, это влияло на жизнь всех граждан в городе. То есть это грабежи, разбои… Мы могли ехать, там у кого-то сумку могли вырвать, ещё что-то. Женщина может выбежать на маршрут и сказать там: «Ребята, помогите, меня только что… меня там ограбили буквально». Вот. И, ну, я был таким всегда идеалистом. Это всё, конечно, потом рухнуло, поломалось, но в тот момент я был уверен, что я на службе у людей, что я могу им помогать.

Вы выросли в семье военного, пошли работать в ОМОН, ездили в Чечню. Вы и тогда чувствовали, что помогаете людям?

— Но мне было 20 плюс лет. Я, когда перевёлся в ОМОН, они сказали, что у нас условия — мы вас возьмём при условии, что вы будете ездить в командировки по горячим точкам. И у меня отец был ветераном, он был в Афганистане. Я воспитан на этом всём. И, конечно, я был уверен, что я еду в Чечню защищать конституционный строй своей страны. Это правда. И поэтому я считаю важным сейчас говорить, как ветеран войны, имеющий статус, о том, что людей оболванивает это государство, эта страна. Самое интересное, что во многих странах бывшие ветераны являются всегда, очень часто, таким костяком и антивоенными активистами. Такое часто случается. И в общем-то считаю, что ну важно говорить об этом. Да. Да.

И когда я пришёл сотрудником спецназа в МВД, это были 2000-е года, 2003-й — это была вторая… вторая кампания. На самом деле мы были полгода в Чечне, полгода мы были дома, то есть полгода до командировки. И я недолго там служил, 2 года всего. Тем не менее в то время в городе не было каких-то там массовых беспорядков. Мне не приходилось участвовать в разгоне, скажем, там… людей.

А, но предвкушая вопрос, я могу сказать, что я бы не сомневался в тот момент. То есть настолько было сильное воспитание, у нас несколько замполитов было, и воздействие этой среды всегда очень сильное на сотрудников. Это важно проговаривать, потому что они сейчас находятся под влиянием этих людей. Там тебе говорят, что ты там не стреляешь в человека, ты не бьёшь человека дубинкой. Это живая сила противника, которые там нарушают конституционный строй, которые мешают жить твоим согражданам. Это буквально враги там. Ну то есть в таком формате воспитывают, в таком духе сотрудников спецназа, там МВД и армии российской. Это правда.

Вы уехали из России в Южную Корею ещё в 2019 году. Чем вы там занимаетесь?

— 7… 12 лет я живу в Южной Корее. Я приехал сюда 20 апреля 2019 года. Я поменял массу различной работы. Нам часто пишут там всякие ватнички, зетники, что там: «Идите работайте». Ребята, мы работаем 6 дней в неделю в Корее. 6 дней в неделю. У меня супруга, она гражданка Филиппин, у неё контракт второй в Южной Корее.

У нас родилась дочь 4,2 года назад, которая находится сейчас у бабушки и у дедушки на Филиппинах. Мы работаем. Мы работаем, чтобы содержать себя, свою семью. Я работаю, как и моя супруга, на достаточно тяжёлой работе. Склад сети 7-Eleven. 6 дней в неделю, в свой единственный выходной мы самоорганизовываемся и участвуем в акциях протеста против войны, против диктатуры Путина и в поддержку Украины.

Вы получили отказ в убежище. Каков сейчас ваш статус в Южной Корее?

— В данный период… 8 месяцев. Моя ID-карта приостановлена, решение обжаловано адвокатом, и оно будет вынесено 9 сентября. Точное решение, вернут ли мне мой документ, что маловероятно с позиции Японии и Кореи. Почему Японию? Потому что там такая же практика. К сожалению, им часто высказывают претензии в ООН, что они нарушают нормы международного права. Ну, что они говорят: «Ну, так хотят наши граждане».

И в общем и целом, знаете, а у меня нет никакой обиды на эту страну. Я хоть и в неопределённом статусе длительное время нахожусь, но я не нахожусь в российской тюрьме. Я в безопасности. У меня есть возможность жить, записывать видео, участвовать в протестах против войны, высказывать своё мнение. И это важно, потому что мы буквально говорим о том, почему важно выходить россиянам.

Самый важный момент, по моему мнению, потому что они говорят, что Путина поддерживают 100%. Не, неправда. Я гражданин России, я не поддерживаю Путина. И поэтому уже не все. Мы не делегировали полномочия от нашего имени вторгаться в соседние страны. Мы говорим: «Нет войне».

Почему вы уехали из России?

— После участия в выборах от КПРФ, а также в порядке самовыдвижения я понял, что проблема гораздо глубже, что нет смысла ругать местную власть. Он, конечно, есть, но это кратковременные всё эффекты. Вся проблема в Кремле, в Москве, и источник зла находится там. Они берут пример буквально с него. Я начал активней… Ну я не люблю говорить «я», нас была целая команда ребят, которые были достаточно активны в Приморском крае. Не так много человек нас было — там 5–10 человек, да, все активисты с Приморья. У нас население там не настолько плотное.

Мы начали заниматься контролем на выборах. И это власть начало очень беспокоить. Кроме того, оставались вопросы по тем нашим активистским делам, там закрытым свалкам и так далее, да, которые приносили деньги, то есть, но это никто не простил — там миллиарды, миллиарды, миллиарды рублей. И, естественно, всё это дело было в процессе.

В общем, выборы, участие в выборах, контроль выборов, попытки контролировать привели к первым моим обыскам в жилье. По месту моей прописки в военном городке я проживал с родителями. Меня не было на тот момент дома. После выборов я написал гневный пост в фейсбуке о том, что мой конкурент, по мнению следствия… Я написал, что мой конкурент Игорь Чимерис фальсифицировал выборы, и указал сумму, да, что на подкуп было выделено столько-то, столько-то денег, поскольку прямых доказательств этому не было. А Игорь Чимерис написал заявление. На тот момент вот было возбуждено дело о клевете, оскорблении представителя власти. Он был действующим депутатом Заксобрания.

Удивительным образом, несмотря на поддержку города, я выборы те проиграл. И я могу открыто сказать: выборы фальсифицировались всегда в городе Артёме, в Приморском крае, и будут продолжать фальсифицировать, пока не будет порядка в стране, пока не изменится эта власть. То есть опять же, эта проблема гораздо более широкого уровня. В общем, возбудили уголовные дела в отношении неопределённого круга лиц, пошли обыски дома. Меня несколько раз задерживали прямо на дороге, когда мы проводили акции протеста, возвращались, например, с голодовки.

И в эфире мне стоило только сказать: «Да мы сейчас приедем к Белому дому и голодовку там устроим, выйдем вместе с людьми». Меня очень хорошо люди поддерживали. И первый раз меня задержали по пути. Я ехал домой, на самом деле, из Надеждинского района, центр… перекрыли дорогу, федеральную трассу, меня в следственный комитет повезли. То есть это вот происходило… вот прямо это очевидное давление.

Я три раза, четыре раза участвовал в выборах различного уровня. Естественно, куда мне уже было интересно, уже цели не было выигрывать на выборах, потому что всячески препятствовали. Из КПРФ меня позже выгнали по той причине, что я шёл даже супротив… Я решил идти на выборы, я мог даже самовыдвижением пойти против кандидата от КПРФ, несмотря там на возмущение партии. Я считал их, ну, таким сливным бачком местным. И, в общем-то, они от меня тоже избавились.

И началось более сильное давление. Поскольку был некий контакт с сотрудниками МВД и ФСБ, намекнули мне, что у них есть информация, что может быть несудебное решение, я могу пропасть без вести в ближайшее время. И они порекомендовали мне покинуть страну хотя бы на какое-то время.

Почему выбрали Корею?

— А я не выбирал. Я принял решение о Южной Корее, потому что на тот момент у меня не было сэкономленных средств, много денег, у меня не было каких-то виз в Европу и так далее. И я всё-таки не планировал уезжать навсегда, на годы. Я думал, что всё уляжется, и я вернусь через 2–3 месяца к обычной своей активистской деятельности в Приморье. И всё, наверное, будет в порядке, что я как-то смогу уладить эти вопросы. Всё-таки на тот момент я являлся помощником депутата Государственной Думы.

И я надеялся на то, что, ну, не дойдёт до того, что меня просто убьют, да. Но мне сказали, что, ну, ты… тебя не убьют, тебя убьют, но ты пропадёшь без вести, тебя никто не найдёт. Приморье большое, площадь огромная, людей мало, люди пропадают иногда. Вот и всё. Самый оптимальный вариант такого решения.

И я уехал как будто бы на время. Тогда были прямые рейсы из Владивостока. До Сеула лететь 45 минут. Я занял там у друга 50 000 руб. Буквально билеты стоили 8500 руб. туда-обратно, как сейчас помню. И я прилетел. Да, потом позже в обратную сторону, естественно, они уже прогорели, эти билеты, а я остался в Корее, запросив убежище. Было очень сложно. Я всё решал сам, пытался…

Чтобы вы понимали, в Корее очень сильно процветает такая чёрная база продавцов историй по политубежищу. То есть люди просто приезжают поработать, а у них 99% фейковые истории, и они просто их покупают там за 1000 долларов и приносят уже готовую историю в миграционный там центр. Мне, естественно, там приходилось писать собственной рукой на английском языке, на русском языке. Английский мой был… он и сейчас не очень хорош, но тогда он был совсем плох, и меня заставляли переписывать эти истории. То есть было очень сложно.

Я долго подавал все эти документы, пытался тщательно расписать историю. Уже находясь в Корее, я выходил на акции протеста там за честные выборы, когда были вот эти все скандальные происшествия там в Москве, в Петербурге за честные выборы. То есть я выходил к российскому посольству тут с плакатами и просил это освещать некоторые СМИ. Ну потому что, опять же, я считаю, что россияне должны быть более активными, то есть… И из-за того, что большая часть страны аполитична и стараются как-то отгородиться какой-то стеночкой, всё это и привело к тому, где мы сейчас находимся.

Стала ли война неожиданностью для вас?

— Война не стала неожиданностью, потому что ещё до отъезда, когда пришло понимание, что всё зло исходит от Кремля, от Путина, что это и есть источник — его правительство — источник всех проблем для россиян, для России, начал критиковать эту власть. Да, естественно, и в то время уже было понимание, что они нас приведут к войне, к пропасти страну, и будут огромные проблемы.

Поэтому, когда я уехал и уже позже, в двадцать втором году произошли полномасштабное вторжение… Ну, лично для меня это не было неожиданностью огромной, то есть я понимал… Но на самом деле не сказать, что не было неожиданностью: одно дело понимать, что это произойдёт когда-то, и другое дело, когда это происходит, конечно, это, ну, если так говорить честно, это было всё-таки неожиданностью. Одно дело говорить: «Да вот…» Ну, лучше бы это не было правдой, лучше бы я ошибался. Я сразу вот об этом подумал.

Это всё страшно и ужасно, потому что даже чеченская война — она и рядом на 1% не стоит с тем, что происходит в Украине.

Как война повлияла на вашу жизнь?

— Я был в шоке. И даже несмотря на то, что я говорил, что такое возможно, но для меня это всё равно был шок. И я понимал на тот момент, насколько высокий уровень всей этой ненависти внутри нашей страны. То есть я видел, как буквально сразу после начала полномасштабного вторжения российских войск в Украину радуются и злорадствуют те, кого я всегда знал.

Я напомню, да, что я с военного гарнизона. Я имею там круг общения военнослужащих. И настолько это всё было нагрето, милитаризовано общество, что в тот момент я почувствовал, что все прямо злорадствуют и говорили: «Давайте вперёд». Вот так. И, конечно, было понимание того, что расплата будет очень серьёзная за всё это.

В ближайшую субботу после работы я взял чистый плакат с фломастерами. Просто поехал к посольству. И я стоял, рисовал. Я не очень хорошо рисую. Я взял с собой товарища, он из Казахстана. Я говорил… попросил его, говорю: «Помоги мне плакаты нарисовать, ты хорошо рисуешь». И мы приехали, он мне помогал рисовать плакат. Я там тоже подрисовывал. Мы там корябали фломастерами полузасохшими надписи.

И в этот момент стали подходить ребята, россияне, и они спросили: «Вы тоже пришли, ну, акцию проводить?» Я говорю: «Да». И мы буквально так познакомились, так у нас сформировался костяк. То есть мы знакомились на этих первых не тем… не скоординированных акциях протеста. Мы просто приезжали. Это какая-то внутренняя боль, злость, непонимание, злость на эту власть, которая делает что-то страшное и непонятное. То есть и страх за своих сограждан, за свою страну, за то, что делают они в Украине. То есть, ну, понятно, что они туда идут не на прогулку, потому что те кадры, которые показывали — танки едут, стреляющие БМП по жилым домам — уже давали понимание, что будет происходить.

Приехав в Южную Корею, вы практически сразу попросили политическое убежище. Вы тогда представляли себе, сколько лет может занять попытка доказать тамошним властям, что возвращаться вам опасно?

— Вообще не представлял. Не думал, что придётся пройти через все круги ада юридические корейские. К сожалению, Корея, несмотря на то, что они себя позиционируют свободной демократической страной, какой они являются, но только не в части миграционной политики… Суды также свободны, конечно, и демократические, но опять же — только не в части миграционной политики. Всё, что касается миграции, это очень болезненный вопрос. И люди получают очень редко такой статус.

Для примера, в прошлом году россиян, получивших статус убежища — это уже статус F2, статус рассмотрения G1, знаете, сколько было? Ноль.

Ноль россиян. Да, очень высокий процент с фейковыми кейсами, но из десятков тысяч людей, которые приезжают и запрашивают убежище, действительно есть те россияне… Я сейчас говорю не только про себя, есть действительно те россияне, которые бегут от войны, которые бегут от этой несправедливой судебной системы, что их, если кого-то там обвинили в каком-то преступлении или правонарушении… Потому что тот же там экстремизм: сначала это административная статья, а второй раз это уже уголовная статья.

Та практика, та машина, которая там сейчас набирает обороты, она их только набирает. Все это прекрасно понимают. Конечно, люди пытаются уезжать. И я отношусь с полным пониманием к тем, кто пытается сейчас покинуть родину, Россию. Ну, потому что там небезопасно.

Как корейские власти объясняют свой отказ?

— Если у тебя достаточно обоснований, они говорят, что, ну, как будто бы вот путается в показаниях, там очень много интервью проводит: что-то запутался. Я говорю: «Ребята, ну, 10 лет прошло, 8 лет прошло, и там некоторые факты я уже там не очень помню, например», да. Могут спросить тебя: «А в каком ты году… Какая дата у тебя получения статуса помощника депутата Госдумы?» Я говорю: «А у меня удостоверение в кармане, я могу показать». Говорят: «Нет-нет-нет, не надо. Ты что, не помнишь?» Я говорю: «Так я помощник четырёх депутатов, это было там 5 лет назад». Нет, я говорю, я указал, переписал с удостоверения, когда подавал документы.

У меня есть знакомые, которым отказывали, они антивоенные россияне, и они говорят: «Ну да, в акциях участвовал, но не занимает лидирующие позиции, не администрирует каналы, не… ну, приходил несколько раз, не участвует систематически». То есть они всегда находят повод какой-то. Они сейчас стали активно использовать ChatGPT и другие искусственные интеллекты для написания отказа после проведения интервью. Это видно по той риторике, которая там… то есть это всегда, ну, не слишком опасно. «Ну, было уголовное дело, ну, тебя ж не посадили, разобрались. Ну, ну что? Ну, был обыск дома, ну, обыскали. Ну, президент не тот. Ну, проголосуйте за другого».

Они вообще удивляются, корейцы. Они говорят: «Так, если вам не нравится этот президент, ну, проголосуйте просто за другого». Это немножко другой менталитет. И они таких вещей, как диктатура… Хотя у них она тоже была, но немного они уже подзабыли, что власть можно удерживать в своих руках с помощью силовиков, с помощью той, которая сейчас процветает махровым цветом в России, которые просто держат эту власть, которую они захватили и не хотят её отдавать.

Конечно, я хочу вернуться домой. Конечно, я хочу, чтобы Россия была нормальной, свободной, демократической страной, процветающей. После того как она выплатит репарации Украине, после того как она решит всё, загладит всё то, что она натворила. Хотел сказать «грехи», но это не грехи, это преступления военные. И люди должны, кто причастен к этому, отбывать наказание в тюрьме.

Мне буквально недавно моя мама сказала… У нас постоянно с ней спор, она не видит своего сына буквально из-за того, что она поддерживает Путина. Это тоже на меня повлияло сильно. В начале войны она мне сказала: «Хорошо, что твой отец умер и не знает, что у него сын — предатель. Как ты до этого дошёл?» Я говорю: «Ты меня воспитала. Как ты до этого дошла? — у нас вот такие с ней разговоры. — Ты мне говорила, что слабых защищать нужно. Что с тобой произошло?» Она говорит: «Ну да, с такими высказываниями тебе в Россию лучше не возвращаться». Это мне мать родная говорит: «Да кому ты там нужен?» Я говорю: «А кому я нужен там? ФСБ и ГБ, которые будут меня пытать в тюрьме? Кому я там нужен в этой стране? Здесь я работаю, и здесь у меня семья. Здесь я свободно дышу. Я чувствую себя в безопасности, потому что Япония и Корея, несмотря на все минусы миграционного законодательства, они очень безопасные страны».

Вы рассказывали, что не совершали военных преступлений в Чечне, но без раздумий выполнили бы любой приказ. Правда, без всяких сомнений?

— Да, вообще не сомневался бы. Допустим, в спецназе — они прямо делают некий отбор такой психологический, насколько человек вообще раздумывает над тем или иным. Это буквально очень решительные ребята, которые вообще не раздумывают. То есть там потом будем разбираться. То есть всё вот так происходит в моменте. Если ты принял решение, ну… ну ладно, вот в моменте, значит, так нужно было.

В отличие, допустим, от обычных подразделений МВД в России, вот спецназ, СОБР и ОМОН, их так не прессуют за что-либо, например, неправомерные какие-то вещи, грубое задержание более жёсткое. Когда подразделения спецназа приезжают из соседнего города — мы же краевое подразделение — и когда мы приезжали, например, с каких-либо командировок в соседние города, Уссурийск, Находку… генералу в управление МВД по Приморскому краю, руководителю ложилась стопка жалоб, приходила на наши действия. Он говорит: «Во, хорошо поработали, отлично порядок навели».

Уже тогда, конечно, нужно было понимать и можно было понимать, куда это всё ведёт. Я был всем этим болен. То есть, ну, буквально был шестерёнкой системы. И я не могу сказать, что я как-то сильно выделялся и вот говорил, что вот нет, нужно соблюдать там конституцию и так далее. То есть я, конечно, как и там все спецназовцы, буквально говорил, что там вот там с бандитизмом так и нужно. Вот так и это всё и делается. Более силовые такие методы. Эта категория людей понимает только силу, буквально вот.

Ну да, это так и происходило, да, и так это и происходит. То есть, ну, людей обрабатывают. И поэтому, когда я общаюсь с активистами из антивоенного сообщества, с нашими по всему миру, когда у нас идут разговоры, и ребята говорят: «Вот поменяется ситуация, придём, и, значит, на столбах там…» Я говорю: «Нет, нет, так нельзя, тогда мы станем такими же, как они. Тогда мы ничем не будем отличаться». Должны быть свободные демократические суды, должно быть, ну, свободное общество. Если мы станем точно такими же, как… да, в той фразе: «Убив дракона, мы сами станем драконом».

Что вы знали и думали о происходящем в Чечне?

— Нам перед поездками показывали специальные фильмы. Нам показывали бородачей с автоматами, которые пересекают границу с Дагестаном и с Россией. На тот момент, конечно, я смотрел и видел угрозу для моей страны. Я видел террористов, я видел бандитов-преступников. И нам говорили, что, ну, перед вами не люди, перед вами те, кто придут, будут убивать ваших матерей, ваших отцов, что если этому не противодействовать, то всё это придёт в наши города и на нашу территорию.

Кем для вас были люди, против которых воевала российская армия?

— Вы не убиваете человека, вы ликвидируете угрозу для нормальных людей, для своей страны. То есть это живая сила противника. Есть такой термин у военных, у сотрудников МВД — живая сила противника. Они не называют их людьми. Они, то есть, как бы обезличивают и забирают душу у той стороны, говоря про них. То есть они говорят как про неодушевлённый какой-то предмет. То есть он двигается, но это что-то такое вот плохое, и это нужно уничтожить.

Был ли в Чечне такой эпизод, после которого у вас впервые возникло сомнение в том, что государство и люди в форме по определению находятся на правильной стороне?

— Я увидел в командировке вещи, которые мне очень не понравились, поскольку я всё-таки был идеалистом и как-то вот считал, говорю, что вот — на службе у страны, на службе у народа. Я увидел там, как берут взятки на дороге, я увидел, как проводятся рейды, факты мародёрства, если что-то… брошенный рынок, что-то кто-то из сотрудников что-то мог взять, что ему понравится. Я это тогда уже увидел. И, конечно, мне это очень претило.

Я с этим внутренне пытался бороться как-то. Мы работали на блокпосту, и буквально все проезжающие машины в то время давали — кто дежурил — давали по 10 руб. То есть и за смену набегало очень много денег. Вот. И если ты находишься там, ты не можешь не брать. Ты стоишь, ты берёшь как все — там какую-то сумму денег ты берёшь с этих людей.

Вас учили считать чеченцев врагами, не людьми, чем-то, что нужно уничтожить. Вам было страшно служить в Чечне?

— Дело в том, что именно наше подразделение — ОМОН Приморского края — мы находились очень много лет, ребята там находились очень много лет на одном и том же блокпосту, и там была налажена работа. Ну, то есть блокпост: они буквально как гаишники, там чуть-чуть брали денег с проезжающих автомобилей, не участвовали в каких-то серьёзных передрягах. Был резерв, да, если было там на федералов нападение, на ВВ-шников, на армейцев, были подрывы техники — мы выезжали, смотрели.

Ну, как… ну, было страшно, всё равно было страшно. Были перестрелки, были нападения на блокпост, были ночные перестрелки куда-то в лес, то есть там… ну, стрельба, стрелкотня, взрывы там ВОГов и гранат рядом, которые, естественно, там куда-то кто-то стреляет.

Проблема в том, что на войне, по крайней мере на чеченской, по моему ощущению, половина потерь — это была от своих. То есть вот всё это настолько несогласовано, то есть две колонны могли остановиться через лес друг напротив друга по какой-то причине, сломаться, и могли начать стрелять друг в друга, не понимая, что там за лесом стоят такие же федеральные там войска или другое подразделение, например, там МВД. С одной стороны ВВ-шники, с другой, допустим, там СОБР стоит, и они друг по другу там могут несколько часов вести бой друг с другом, и ни в кого не… ни в кого никто не попал и не убил. Потерь нет. Но такое редко происходило. Обычно любое происшествие заканчивалось там какими-то там ранениями и так далее.

Если бы пришлось что-то совершать противоправное — тогда я не считал это противоправным. Тогда я считал, что так нужно. Ну, система так работала. И ты, конечно, следуешь этим правилам. У меня начало всё это качаться, когда я видел вот какие-то несправедливые вещи. Ты вроде позиционируешь себя как на службе у государства, у народа, но если ты берёшь взятку, у тебя ломается внутренняя конструкция. Ты понимаешь, что что-то идёт не так. Всё идёт не так.

Естественно, кто не хочет там давать эту взятку этих 10 руб., ни о чём — ну того они там прессовали, там могли ударить этого человека, там ещё что-то. То есть, ну, естественно, это всё я как молодой сотрудник… и первая командировка, но мне это всё показывали, и как бы меня учили. И некоторые вещи вызывали отвращение. У нас случился серьёзный инцидент: моего знакомого… Они его избили ночью. Чем-то он им не понравился. То есть наши же сотрудники его избили и описали, унизили. Это нельзя считать всё нормальным.

Я когда ушёл из ОМОНа, я всегда говорил, что это ОПГ на службе у государства. Это просто мордовороты, которые говорят: «Погнали!» Они: «А, бум!» — машину перевернули. Неважно, что ты делаешь, всё ты… тебе всё дозволено, но они знают, что им ничего не будет. Так выстроена система.

И когда у тебя это всё начинает конструкция рушиться, когда меняется мировоззрение… А меняется оно, когда меняется твой образ жизни, когда ты получаешь какое-то там дополнительное образование, начинаешь общаться с другими людьми. На меня там повлияли очень сильно некоторые люди старше меня, которые мне какие-то вещи объясняли, когда я занимался политической деятельностью. И у меня это всё пришло в равновесие. То есть, но поздно, да? Но пришло… пришло понимание, как это работает.

После 24 февраля, после Бучи и Мариуполя многие говорили: «Мы не знали, что российская армия на такое способна». Вы видели эту систему изнутри, видели войну гораздо раньше. Было ли у вас ощущение, что вы уже встречались с чем-то подобным в Чечне?

— Я думаю, что всё даже сглажено. Я думаю, что Украина не может доказать каких-то всех фактов, да? То есть это попадают в СМИ какие-то вопиющие случаи, когда речь идёт о сотнях погибших, о десятках погибших. Единичные случаи, которые запытаны, где-то убиты, закопаны, изнасилованы женщины, дети… Я думаю, что после войны, когда мы об этом узнаем, волосы наши встанут дыбом, а у кого-то выпадут от того, что мы увидим и услышим.

И да, такое возможно, конечно. Я это… я видел по Чечне, по настрою, что это всё возможно. И когда сопоставлял эти события, я понимал, что это правда. И когда у меня некоторые журналисты спрашивают: «Ну, ты внесён в реестр, в том числе за поддержку Украины и ВСУ. Ну зачем так кардинально?» Я говорю: «Потому что Украина сегодня — жертва российской агрессии, и нужно чётко выстраивать свою позицию».

Сейчас вы с единомышленниками каждую неделю выходите на антивоенные акции. В чём смысл таких акций? Кому они адресованы?

— Эти акции очень нужны, по моему мнению. Кстати, сейчас они проходят у нас в городе Инчхон. Сеул у нас так же редко попадает, как и другие города. Мы меняем локацию каждый месяц. Мы подаём заявку на месяц вперёд, а выбираем город путём голосования наших участников. Мы наше сообщество «Точка опоры» позиционируем как горизонтальное сообщество. У нас нет лидера, директора. Понятно, что есть какой-то костяк, актив, да, так называемый, и каждый берёт на себя те функции, которые он может.

Мы работаем в том числе для россиян. Мы показываем всему миру, что не все россияне — злобные людоеды, и что есть нормальные люди, которые выступают против войны, не поддерживают Путина. Таких очень много. И мы призываем россиян выходить по всему миру по возможности на такие акции протеста.

Второй момент: мы просим эти свободные демократические страны, такие как Южная Корея, Япония, активнее поддерживать Украину не только гуманитарной помощью, но и высокоточным оружием. Для меня был сюрприз, когда я узнал, что Корея — один из лидеров по производству такого оружия. Например, те же «Хаймарсы», например, частично или полностью производятся в Корее. И понятно, что они их отдают Америке или продают в запас утраченных, использованных. Но тем не менее нужно это делать активнее. Мы говорим о том, что нужно активнее помогать средствами, потому что, по моему мнению, сегодня только глубокое поражение Путина может наладить ситуацию в нашей стране.

А как корейцы реагируют на акции, которые вы проводите?

— Когда приезжает полицейский экипаж, там обычно выходят симпатичные мальчик и девочка. Они в экипаже работают вдвоём. У них нет оружия, ничего. Они такие, как бригада по разбору, там что-то… ну, разъяснить там. Вот если это пятница или суббота, то пьяных развезти домой. То есть как такси, да? Там лежит человек, у него деньги рассыпались, телефон рядом… О, кто-нибудь позвонил или проезжает экипаж — они там: «Где живёшь?», там отвезут домой.

Россияне, когда приезжают в Корею, они видят мигалку, они… по… у них по лицу видно, насколько россияне боятся полиции. Это страх. То есть ты видишь мигалки, а у них уже замирает сердце. И когда идёт акция у нас протеста, приходит полицейский, говорит: «Ребята, сегодня жарко. Я вам принёс восемь бутылок, у вас тут… вот там восемь человек. Позже остальные придут». У нас сейчас на акциях не очень много ребят, к сожалению, участвует. Вот он приносит 8–10 бутылок там Powerade или Pocari Sweat. Это вот эти спортивные напитки, когда в жару. Ну это так мило! То есть мы такие: «Спасибо большое». Он такой: «Берегите себя, пейте больше воды». Ну понятно, что это обусловлено тем, чтобы никто не перегрелся, но это забота некая. То есть и они вот такие вот милые, классные.

Ситуация, знаете, когда сильно поменялась? Когда поехали первые северокорейцы участвовать в войне. То есть до этого как-то акции проходили незаметно, но как только северокорейцы приехали в Россию, на следующую неделю около нас собралось в какой-то момент человек, наверное, 30 таких взрослых женщин, мужчин, и они прямо начали там топтать Путина. Вот они прямо начали там ругаться. То есть они вот уже стали это воспринимать как какую-то личную трагедию.

Очень интересный факт: люди, которые убегают из Северной Кореи, у которых получается, они не запрашивают убежище — им просто дают паспорт. Это их граждане. Они считают, что Корея единая.

Российское государство вообще объявило вас иностранным агентом. Что вы чувствовали, когда узнали об этом?

— Это вызвало волнение и двоякое ощущение. Ощущение того, что я становлюсь ещё дальше от моей страны и возможности вернуться. И ощущение того, что я на стороне добра и света.

Ваш активизм начинался не с каких-то грандиозных идей, а с борьбы с коррупцией и решения городских проблем. Почему вы тогда вступили в КПРФ? Вы считали, что это оппозиционная партия?

— Мы вступили в КПРФ, потому что действительно считали КПРФ оппозиционной партией к нынешней власти и к «Единой России». И когда пришло понимание спустя несколько лет, что КПРФ — это филиал «Единой России», это холодильник для горячих голов… Тебя буквально тормозят, ты говоришь: «Да я сейчас…» Тебе говорят: «Стой, стой, стой. У нас политика партии, ты должен согласовать свои действия. Хочешь, ну, какой-то митинг — ну проводи его там вот за городом, чтобы тебя никто не видел там. Или хочешь на выборы идти — постой с флагом сначала лет 15 там где-нибудь».

Я говорю так условно, понятно, что это не так происходит, не совсем так, но приблизительно. То есть тебя постоянно тормозят и ограничивают. Партии в России нужны, чтобы выявлять актив, чтобы притормаживать таких людей, как мы. Все региональные лидеры там — они ходят в ФСБ чаёк попить, как к себе домой. То есть, ну, я думаю, что как и другие партийные лидеры… Ну, по крайней мере те особо так и не кричат, что они как будто бы против. А учитывая нынешнюю ситуацию, что КПРФ поддерживает полностью войну — ну тут вообще очевидно, да, что это днище.

Каким вы видите будущее России?

— Чтобы исправить ситуацию, которая сейчас произошла, понадобится много десятков лет, чтобы вернуться на тот уровень, на котором была наша страна в двадцать втором году. Они буквально уничтожили будущее наших детей. Они — враги России, они — враги нашей страны.

Когда мне… самый мой нелюбимый вопрос от граждан России: «Кто, если не Путин?» У меня аж красные вены вздуваются на шее. Я говорю: «Да кто угодно: ты, ты, если не Путин, кто угодно, твой сосед». У меня, говорю, этот был пёсель с третьего этажа, Бобик его звал. Вот он, если не Путин, он хоть вреда не будет приносить.

Вы 7 лет живёте в Южной Корее, женились, у вас появилась дочь, но вам отказывают в политическом убежище. Есть ли при всём этом какое-то ощущение, что здесь ваш дом?

— Напомню, что я не нахожусь в российской тюрьме. Я нахожусь в очень хорошей стране с высоким уровнем безопасности, где буквально полицейские приносят нам напитки на наши акции протеста. Они клёвые ребята, и мы всегда их за это благодарим, за их работу. Ну вот. И, в общем-то, они поддерживают нашу позицию. Корейцы действительно поддерживают Украину и поддерживают россиян, которые выступают против войны. Это факт.

Я себя действительно чувствую дома. Да. Да. И я сейчас активно учу корейский язык. Я стараюсь социализироваться. Корея — это моё место силы. То есть я себя ощущаю дома даже больше, чем дома, потому что дома меня постоянно преследовали, устраивали обыск в моей квартире. А для примера я могу вам сказать, что за 7 лет управления транспортным средством меня ни разу не остановили в Южной Корее и не проверили документы.

Чего вы боитесь?

— Когда я сплю, мне иногда кажется, что я снова в России. Я в какой-то момент понимаю: «А как я… А как я вернусь обратно? А меня же арестуют тут и… и всё». Но это, наверное, страхи всех мигрантов: неопределённость, неуверенность в завтрашнем дне, невозможность планировать своё будущее. Вообще непонятно, что дальше будет.

То есть настолько непонятно, что разлёт настолько большой: от получения гражданства в другой стране до смерти в российской тюрьме. Вот разлёт настолько большой, и сроки настолько сжатые: там мне эти справки выдают раз в 3 месяца, её ж могут не выдать больше и отправят меня в Россию. Если страх на этот счёт — ну, наверное, внутренний какой-то. На самом деле особо и не боюсь.

Самый большой страх — что вся эта война расползётся по всему миру. Путин сегодня ставит под угрозу существования не только Украину и Россию, а вообще весь мир. Если начнётся серьёзный замес, то понятно, что в живых-то почти никого не останется. Человек из-за собственных амбиций, из-за собственных каких-то внутренних неправильных ориентиров… Возможно, он психически болен. Я не знаю, как говорил Немцов, он просто ёбнутый. Он ёбнутый, Владимир Путин, чтобы вы поняли. Вот я по-другому не могу сказать.

То есть из-за этого человечество может перестать существовать. И все это прекрасно понимают. И многие страны как-то этот вопрос стараются решить. И, конечно, смотрю на свою дочь, которой 4,5 года и которую я ни разу не видел из-за войны. На меня это повлияло. То есть мы её увезли из Кореи. А я не могу полететь к ней, её проведать, и она папу знает только по телефону. Сюда мы её привезти не можем, потому что ребёнок ещё и нужно массу документов и подписей от нас.

В общем, это всё очень крайне сложно. Ну мы достаточно неплохо живём, потому что работали вдвоём до какого-то момента. Сейчас я в последнее время даже и, ну, не могу работать по понятным причинам. Но в общем и целом, конечно, это всё коснулось буквально каждой семьи и каждого человека. Даже тот, кто говорит, что меня это не касается — это неправда. То есть вот я… Я не вижу своего ребёнка 4,2 года. И, конечно, оно… Это отразится на ней в будущем. Она там буквально папу знает только по телефону. Всё это, конечно, страшно, ужасно, но всегда есть куда хуже. Если всё это расползётся по всей планете, то, конечно, под угрозой сохранения нашего человеческого вида. И всё это заслуга Владимира Путина и его правительства, кто его поддерживает.

Что даёт вам надежду?

— Надежду даёт молодёжь. Я на них смотрю и радуюсь. Я понимаю, что это наше будущее, и с ними нужно работать, чтобы они не повторяли наших ошибок. Это тот свет, который действительно как звёздочка сияет. То есть я смотрю — там 20–22 года ребята, ну они… они яркие, они необычные, и, конечно, ну они победят.

Я смотрю, когда вот с «Яблоком» эта ситуация была, там же одна молодёжь! Взрослые знают, что изобьют, утянут в КПЗ, так а им уже и особо терять нечего. А молодёжь знает, что им жить при этой стране, при этой диктатуре. И они идут, они идут на такие жертвы. С одной стороны — на жертвы, а с другой стороны, если посадят, они могут всю жизнь провести в этой тюрьме. Поэтому это нынешние герои этой страны.