«Автозаки собирались у кафе каждое утро, а потом медленно ползли в сторону центра»
Нелли Искандерова из Санкт-Петербурга — врач, кандидат наук. Ей 58 лет. 30 из них она проработала в Первом медицинском университете имени Павлова на кафедре терапии. 20 лет — была заместителем декана в иностранном деканате. Жила с мамой в пригороде до февраля 2022 года. Теперь вместе с мамой живёт в Грузии в студии, которую купила в ипотеку. Всё это время ей помогают справляться стихи. И всего год, как она чувствует, что привыкает к новой жизни.
— Здравствуйте!
Спасибо вам за то, что вы есть. Читаю истории ваших подписчиков, и каждая откликается, как будто это произошло со мной.
Наверное, у всех нас судьбы в чём-то схожи. Неприятие войны, оцепенение от внезапно навалившегося, сдавившего горло ужаса. Боль за Украину, почти физическое ощущение происходящего там ада. Страх за оставшихся.
А ещё — отчётливое понимание того, что чувствовали немцы в конце тридцатых годов прошлого века, когда знакомые — хорошие, приличные люди — постепенно превращались в монстров. В этом есть что-то от страшной антиутопии.
Помню, однажды, ещё где-то в доковидное время, смотрела в ютубе митинги сторонников Навального. Сама пойти не могла — мы с мамой жили в пригороде, и она очень боялась оставаться одна. Страшное ощущение — надвигающиеся на живых, мечущихся людей закованные в броню существа, не знающие ни жалости, ни сочувствия.
А ещё — серые автозаки, стоящие возле моего любимого кафе «Коржов» у метро «Чёрная речка». В то время я ездила на частной маршрутке до города, отдыхала в кафе, а потом шла пешком до моей «Петроградской».
Автозаки собирались у кафе каждое утро, а потом медленно ползли в сторону центра. Было страшно. Но как-то подспудно. Словно чувствуешь, как надвигается что-то, но никак не можешь понять.
Я задумывалась об эмиграции. После аннексии Крыма, когда в маршрутках вдруг зазвучали программы «Милитарист» и «Два майора». Хотелось закрыть уши, чтобы не слышать то, что я считала бредом безумцев.
Тогда, оценив возможности, поняла, что страны визового въезда мне не светят. Меня-то по работе, может, и возьмут, а вот маму точно забрать с собой не удастся. Поэтому забыла и сосредоточилась на работе и на помощи маме.
А потом случился февраль. Что-то зловещее витало в воздухе ещё в начале зимы двадцать первого, а может, и раньше. Во всяком случае, писались стихи про Кощея и про страхи зимнего зачарованного леса.
А ещё был закат. Февральский. Красивый и страшный, как будто кровь разлилась над вершинами сосен. Было десятое февраля. Перед самой войной.
Осознание случившегося пришло сразу. Мир изменился.
Хотелось сделать что-то. Крикнуть, выйти с плакатом к метро. Наверное, это было малодушно, но я не смогла. Подумала о маме. О четырёх котах, которых больше некому кормить.
Но молчать не хотела и не могла. С тех пор почти каждый день публиковала на своей страничке ВК стихи. А ещё в одном из пабликов поэтов-любителей, где я участвовала в конкурсах. И, как ни странно, стихи встречали понимание почти всегда.
Участвовала в дискуссиях — и в ВК, и на Дзене, и на других площадках, выступая против войны. И с каждым днём всё больше осознавала — больше не могу быть частью этого мира.
Мне очень повезло — в политике мама оказалась моей единомышленницей, и мы обе приняли решение уехать из страны.
Трудности были, конечно. Продажа квартиры и любимого таунхауса с садом по фактически бросовой цене, оформление загранпаспортов, потребовавшее маминой поездки в город.
У меня было столько проектов. Я долго работала первым заместителем декана, участвовала в заседаниях ректората, в конференциях проректоров в Москве. Занималась задачами, связанными с Болонским процессом в России, была даже совместная работа с Главэкспертцентром. Организовывала клинические испытания по гастроэнтерологии. Конечно, было очень жалко уезжать, оставлять проект, который я курировала. Но просто по-другому не представляла свою жизнь. С февраля по июль жила в сильнейшем стрессе из-за того, что всё, что мне нравилось когда-то, вдруг рухнуло.
А ещё я работала в иностранном деканате заместителем декана, создала с нуля отделение с преподаванием на английском языке и курировала его до отъезда. Уехала сразу после вручения дипломов моим студентам, первого июля 2022.
Но с февраля по июль я чувствовала себя в ловушке, которая вот-вот должна была захлопнуться. Портреты «героев» вместо рекламных баннеров, затянутые чёрным когда-то оживлённые магазины.
На кафедре было страшно глядеть в лица сотрудникам. Всего лишь трое-четверо тех, про кого точно знала — они против.
И зелёные ленточки — на мостах, на ветках деревьев. Робкая надежда, что не всё потеряно.
Но чуда не случилось, и на следующий день после выпуска моего курса мы поехали в Грузию. На такси — не хотели брать котов в багажный отсек, да и вряд ли пустили бы в самолёт — справки с ветстанции мы так и не успели получить.
Ехали четыре дня, мысленно прощаясь со своей страной. С Москвой, в которую так и не успела приехать просто так — не по делу и не в командировку. С Орлом и Тулой — исторической родиной моих предков по материнской линии.
Помню день, когда мы переехали границу — такой ясный, солнечный. Сверкающие снежные вершины, слепящее солнце и необыкновенно чистый воздух. Казалось, что всё позади и вот-вот наступит светлое будущее.
Но потом была встреча с нечестными риелторами, потеря значительной части денег, бесконечные мамины стрессы. Иногда казалось, что не выдержу.
Тем не менее многое удалось. Главное — есть квартира. Своя, пусть и маленькая. Для обладателя четырёх хвостатых это важно. Подранные когтями диваны и занавески, помеченные не до конца утратившим дворовые привычки рыжим парнишкой, останутся моей и только моей проблемой.
Поначалу (да и сейчас тоже) — режим выживания. Работала (и работаю) онлайн в фирме, которую нашла ещё до эмиграции, преподаю в университете (начинала приглашённым преподавателем, последние 2 года — штатным). С прошлого года взяла научные проекты. Вроде бы всё хорошо, но…
Первые три года была тоска. Сумасшедшая. Вспоминала Питер, мой университет, Первомайское, где в последние семь лет мы жили в таунхаусе. Писала стихи — о боли, о прощании с родными местами.
Наверное, именно стихи и помогли. Дали возможность излить боль, не ломая собственную жизнь и не создавая излишних проблем и так измотанной маме.
Скрипка ли, гитара ли
Отгорел закат
Где-то за пожарами
Мой забытый сад
В комнате заброшенной
Ночи голубень
Пылью припорошенный
Непрожитый день
Нот линейки порваны
Словно провода
За лиловой шторою
Окна в никуда
Скрипка ли, гитара ли
В том забытом сне
Плачет ветка яблони
В вазе на окне
Где-то за туманами
Песнь усталых нот
Вновь за океанами
Завершился год
В последнее время вроде бы всё улеглось. Привыкла — и к морю за окном (на самом деле, оно и помогало), и к пальмам.
Полюбила тепло — можно целый год не вылезать из одного и того же костюма. Я не любительница переодеваться. Люблю пиджаки, рубашки и брюки. Полюбила февральскую мимозу — маленькие солнышки, которые греют душу в самые тревожные и тяжёлые моменты.
А мой нынешний университет мне полюбился изначально — небольшой, уютный и очень современный с точки зрения преподавания.
Очень жаль, что пока есть проблемы с грузинским, но надеюсь, скоро смогу сдать на уровень B1, так что пока в магазинах и с таксистами общаюсь на русском, а в университете — на английском.
Что будет дальше — не знаю. Главное пока — продлить загран и купить что-нибудь побольше, чем студия. Желательно дом. Маме тяжело сидеть в студии и ждать меня, пока я в университете или сижу за компьютером. Ей нужна своя жизнь. Первые годы мама сильно стрессовала из-за потери денег, теперь немного успокоилась. Но это сказалась на её здоровье. Она очень хотела дом, а с оставшимися деньгами мы смогли купить только студию. В ипотеку. Хорошо, что в хорошем комплексе, недалеко от моря.
Да и мебель нашу (точнее, прабабушкину) надо перевезти, пока мы снимаем гараж вблизи Батуми.
Хочу ли вернуться? Не знаю. Если в России всё изменится, уйдёт эта власть? Наверное, нам предстоит пережить то же, что и немцам в сорок пятом. Хотя, думаю, будет ещё страшнее. Ломка всех представлений о мире. Полный культурный переворот.
Ведь сейчас даже старые советские фильмы смотреть странно. Особенно военные. Почти физически ощущается, что тот самый фриц в самолёте в «Небесном тихоходе» — это твой соотечественник.
А если Россия распадётся? Возможно, захочется вернуться в Ингрию. Но пока у власти эта банда, — сделаю всё возможное, чтобы не вернуться.
Я однозначно не осуждаю оставшихся. У всех свои обстоятельства. Прежде всего, больные, одинокие родственники, за которыми нужен уход. И мне кажется, что в данном случае они правы. Нельзя бросить родных, даже если они вдруг оказались в плену телевизионной пропаганды.
Мечтаю, чтобы скорее прозвучали по российским телеканалам звуки «Лебединого озера». Наверное, это тот уникальный случай, когда смерть одного человека может предотвратить бесчисленные смерти других — и его соотечественников, и граждан Украины, на которую Россия напала.
Тем, кто сейчас в России, желаю удачи. Чтобы их обошли стороной репрессии, чтобы смогли пережить весь этот ад и дождаться падения режима. Желаю, чтобы в обществе сохранилось добро.
Как кошатница очень переживаю за зоозащитников и владельцев приютов — им сейчас приходится очень тяжело, особенно с введением новых законов, разрешающих умерщвление бездомных животных.
Стараюсь помогать, когда появляются деньги. В основном московскому «Кусочку счастья» и волгоградскому «Нет кошкиным слёзкам», хотя реально хотелось бы помочь ещё многим — и российским, и украинским зооволонтёрам, которые в это страшное время находят в себе силы спасать и лечить беззащитных.
Я не сторонница всеобщей вины россиян, но иногда это чувствуется невольно. Например, когда узнала о смерти хозяина ресторана «Мурняв» — украинского старика, подкармливавшего окрестных котиков и отказавшегося эвакуироваться с оккупированных территорий из-за своих питомцев.
Или когда читаю, что пишут украинцы в соцсетях о своих страхах и своём бегстве из-под обстрелов, про погибших родственников и животных.
В прошлом году начала учить украинский язык в онлайн-группе.
Вот так живу. И верю, что когда-нибудь эта страшная тьма, накрывшая уже почти что всю Землю, наконец-то рассеется.